Мундир

На лице принца Цукасы была непроницаемая маска бесстрастия. Он ехал на венчание. Даже не на своё. Он ехал на венчание Руи. Каждый ухаб по дороге, каждый скрип колес кареты отдавался в его душе ледяной болью. В глазах, устремленных в гладь запотевшего стекла кибитки, стояли колкие, предательские слезы, но проливать их было нельзя, ведь рядом, на бархатных сиденьях, восседали его родители — король и королева, чьи лица также были застывшими масками притворной радости. И драгоценная, наивная сестра, что без умолку щебетала о «прекрасной невесте» и «счастливом союзе, скрепляющем королевства». А Цукаса только плакать от этого хотел. Каждое ее слово вонзалось в его сердце, как отравленный нож, посаженый глубоко в душу предателм-подлецом. — Ах, братец, это так романтично!! Не считаешь ли ты это таковым? Вы ведь с Его Высочеством были лучшими друзьями!! Цукаса вымученно улыбнулся и повернулся в сторону сестры, кладя свою руку поверх её светлой головы. Он нежно гладил ее по макушке, создавая видимость нормальности. — Да, конечно, сестрица! Я безумно рад!! После чего Саки продолжила щебетание. А Цукаса отвернулся обратно, к окну, подавляя в себе приступы тошноты. Величественный собор встретил их гулким эхом органа и приглушенным гулом знатной толпы. Воздух был густ от запаха ладана, воска и дорогих духов. Цукаса двигался, словно марионетка, автоматически отвешая поклоны, заставляя уголки гут растягиваться в чем-то, отдаленно напоминающем учтивую улыбку. Его взгляд скользил по ликам святых, по витражам, отбрасывающим на каменные плиты разноцветные пятна света, — это все его не особо интересовало. Он искал лишь один лик. И вот он увидел его. Руи стоял у алтаря в парадном мундире, усыпанном орденами — доказательствами его мужества и чести, проявленных на войне. Он был ослепителен и недостижим. Его лицо, обращенное к распятию, было сурово и неподвижно. Цукаса замер на месте, и мир сузился до узкого коридора, ведущего от него к возлюбленному. Казалось, еще мгновение — и он рухнет, разбив свою маску учтивости и восторженности о каменный пол. Где-то в глубине души теплилась надежда, что на деле он сейчас пройдет меж скамеек к алтарю и встанет рядом. Лицо Руи мгновенно измениться с непроницаемого до нежного, даже чуткого. Их руки сплетутся, а после они наденут на пальцы друг друга кольца — уже никто, кроме смерти, не сможет разлучить их. Губы сольются в опьяняющем поцелуе и все вокруг перестанет ущевствовать, но… Всей остальной душой он понимал, что это невозможно. Поэтому Тенма сдержал себя и продолжил игру. Мучительную и болезненную. Он сделал шаг. Затем другой. Он прошел весь неф, чувствуя на себе десятки, сотни и тысячи взглядов, которые словно знали о ем все, до глубины души и осуждали это, и занял свое место среди знати первого ряда, прямо напротив Камиширо. Голова жениха повернулась в сторону прохода, и их взгляды встретились на мгновение — одно-единственное, мучительное и вечное мгновение. В глазах Руи вспыхнула бездонная мука, немой крик, прежде чем он снова опустил ресницы, обратившись в мраморную статую. Начался обряд. Слова молитв плыли над головами, бессмысленные и далекие. Цукаса не слышал ничего, кроме бешеного стука собственного сердца, но одно он расслышал с пугающей чёткостью: — Я.… согласен. Клянусь перед Богом и людьми даю обет: быть... верным и преданным супругом в богатстве и бедности, в радости и в горе, в болезни и здравии. Обещаю хранить, уважать и почитать, быть опорой и защитой. Обещаю делить с тобой все пути жизни, искать мудрости в совете с тобой и находить радость в твоем счастье. Любить тебя и быть с тобой до конца дней моих, доколе смерть не разлучит нас. И тогда в душе Цукасы что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Маска больше не была нужна. Чувства, которые он так тщательно скрывал — боль, ярость, любовь, отчаяние, — ушли, оставив после себя лишь страшную, звенящую пустоту. Он стал таким же мраморным изваянием, как и статуи в нишах, потому что он видел, как Руи надевает кольцо на палец незнакомой женщины в ослепительной фате, полностью скрывающей лицо. Видел, как тот целует ее холодную, накрахмаленную перчатку. После церемонии толпа хлынула наружу, осыпать молодых лепестками роз. Цукаса отстранился от родителей, машинально следуя за праздничным шествием. Они вышли на залитую солнцем площадь. Колокола гремели так, что дрожала земля, словно насмехаясь над его потерей. Пир после бракосочетания был изощрённой пыткой. Цукаса сидел напротив новобрачных, заставляя себя поднимать бокал, желать им любви и процветания, ловить ритм менуэта взглядом, в то время как внутри все кричало. Он видел, как рука Руи держит ладонь его новой жены, видел его измученную улыбку, направленную не ему. И видел то же отчаяние в его глазах, что пылало и в его собственной груди. Когда часы пробили два часа ночи, и замок, наконец, погрузился в опьяненный вином и усталостью сон, Цукаса, не спавший, словно призрак, сорвался с места. Сбросив парадный камзол, он накинул простой темный плащ и, как в юности, скользнул по потайным лестницам, известным только им двоим. Место встречи было оговорено давным-давно, в более счастливые времена: заброшенный внутренний дворик с полуразрушенным фонтаном, куда не доносились звуки из столовой или опочевальни. Лунный свет, холодный и беспристрастный, заливал замшелые камни, превращая мир в черно-серебряную гравюру. И он уже был там. Руи стоял спиной, оперевшись о сырую стену, его фигура в расстегнутом праздничном мундире казалась неестественно прямой и напряжённой. Он не обернулся на шорох шагов, лишь голос его, хриплый и сорванный, прорезал мертвенную тишину: — Я знал, что ты придешь. И проклинал этот миг. И ждал его. — Поздравляю с законным браком, Ваше Высочество, — голос Цукасы прозвучал чуждо, пропитанный ядовитой горечью, которую он не в силах был сдержать. Он говорил так, будто и не слышал слов, что говорил ему Камиширо. Руи резко обернулся. Его лицо, обычно такое собранное, было искажено гримасой страдания. Следы грима все еще были у него на щеках, а на белоснежном воротнике виднелось пятно вина — или слез — сумерки не позволяли рассмотреть точнее. — Не смей! Не смей говорить со мной так! Прекрати фамильярничать! Ты видел! Ты видел все это представление! Все это — не правда! — А что я должен был видеть, прошу прощения? — Цукаса сделал шаг вперед, его маска треснула, обнажив всю боль. — Твой счастливый брак? Твою прелестную невесту? Ты... ты поклялся мне! Здесь, у этого фонтана! Клялся, что ничто не разлучит нас! Но, как оказалось, все было ложью! Ты поклялся ей перед Богом! Ты предал меня! Ты предал нас! — Я клялся ей, видя тебя перед глазами! — Руи внезапно сорвался на крик, отчаянный и бессильный. Он схватил Цукасу за плечи, сжимая ткань плаща так, что костяшки его пальцев побелели. — Не трогай меня! — Тенма стал вырываться из хватки, хотя его сердуе умоляло прильнуть ближе — обнять, утешить, спрятать и не отдавать, даже если он станет грешником в глазах Господа. — Молчи и не перебивай! — Руи сжал его плечи еще пуще, прижимая к колонне — Я бы сдержал клятву! Я бы отрекся от всего! Но он пригрозил мне! Мой отец... он показал мне приказ о твоем аресте по обвинению того, что ты еретик! Что ты... Любишь меня! Любишь свой пол! Он считает, что это преступление против религии и... Он показал мне приказ на твою казнь! А если твоей казни не случился, то твое королевство он превратит в пепел и убьет тебя там! Я не мог... Я предпочел видеть тебя живым и ненавидящим меня, чем мертвым и... не увидеть тебя вовсе. Его голос сломался. Рыдания, которые он подавлял весь этот бесконечный день, наконец, вырвались наружу. Он рухнул на колени перед Цукасой, обхватив его за талию, прижимаясь лицом к его животу, и его тело сотрясали беззвучные, страшные спазмы. Лед в душе Цукасы растаял в один миг. Вся злость, вся обида ушли, сменившись всепоглощающей, ужасающей жалостью и пониманием. Он опустился рядом, на холодные камни, разворачиваясь спиной к проходу, обнял его за плечи и вжался щекой в его волосы, которые пахли изменой — чужими дорогими духами, сквозящими расчетом. — Глупец... Благородный, самоотверженный...— шептал он, его собственные слезы капали на воротник Руи, смывая грим и пятно. — Я бы предпочел плаху, чем это... чем видеть тебя в чужих объятиях... Цукаса наклонился, чтобы найти его губы в полумраке. Это был не нежный поцелуй, какой Тенма представлял себе в ночи, а отчаянный, соленый от слез, горький от осознания непоправимости. Поцелуй, намного горче любых вин. Раздался щелчок. Внезапно Цукаса вздрогнул и выпрямился. Его глаза расширились от удивления, а затем наполнились странным, почти мистическим спокойствием. Он посмотрел на Руи. Прямиком в глаза. И улыбнулся. После чего поцеловал вновь, а как только он отстранился... Его рта потекла кровь. А у Руи она застыла в жилах. Из прохода, через который выскользнул Цукаса, вышел человек в плаще королевской стражи. В его руке коротко блеснула сталь арбалета. Глухой щелчок перезарядки прозвучал как приговор. — Простите, ваше высочество. Приказ короля. Ничего личного, — прозвучал безжизненный голос. Руи не успел нисего сделать, когда Цукаса дрогнул во второй раз. Он лишь тихо ахнул, почувствовав второй, тупой, разрывающий удар в спину. Он пошатнулся, и Руи в ужасе подхватил его, не дав упасть. Они вместе медленно опустились на холодные камни. Алое, безжалостное пятно быстро расползалось по темному плащу Цукасы, пропитывая все больше и больше одежды, впоследствии ставшая Красной. Даже мундир Руи,стал впитывать в себя алую жидкость. Тенма стал дышать. Хрипло, быстро, поверхностно. Ему было неимоверно больно вдыхать глубже. — Нет... Нет, нет, нет... — забормотал Руи, в отчаянии пытаясь прижать ладонь к ране, чтобы остановить кровотечение, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы. Его голос был полон такого ужаса, что, казалось, замер убийца. — Цукаса! Держись! Ради всего святого! — внезапно, его лицо перекосила злоба — Прочь. Отсюда. Или вы будете следующим! И ваша смерть не будет быстрой — И стражник, от страха перед обычно сдержанным наследником, быстро ретировался. Цукаса лежал у него на коленях, его лицо, наконец, освободившееся от предрассудков, было удивительно безмятежным. Он слабо улыбнулся, пытаясь рукой коснуться щеки Руи. — Тише... Моя Лилия... Ничего страшного... — прошептал он, и голос его был тише шелеста ночного ветра. — Видишь... теперь... я свободен... от всех... условностей..., и ты... свободен... Скажи, что любишь... Пожалуйста... Скажи, что любишь меня... Его рука безвольно упала. Взгляд, устремленный в заплаканные глаза Руи, стал неподвижным и стеклянным, отражая в себе холодную, одинокую луну. Камиширо, не в силах издать ни звука, лишь качал его на руках, сидя на замшелых камнях их тайного дворика, залитый лунным светом, безмолвный и абсолютно одинокий. Он держал на руках свое безжизненное счастье, свою навсегда потерянную вселенную, убитую жестокими законами этого мира и волею отца. А Руи разрывало от горя. Он не успел. Не успел сказать, что любит больше всего на этом треклятом свете. Но теперь... Его нет.