Tavo akys

— Я сказала стой! — выкрикнула Робин, хватая его за подбородок. — Я еще не закончила весь макияж. Не дергайся, времени переделывать нет… Эндрю громко и явно раздраженно выдыхает воздух через ноздри, сталкивая со своего подбородка хватку визажиста и позволяя ей в спокойном темпе закончить свою работу. Уже через жалкие полчаса начнется концерт, на котором он исполнит новые песни. Их пока не слышал никто посторонний, а сам Эндрю не давал никаких намеков на содержание. Лишь анонсировал выступление, на который мог прийти любой его фанат и услышать песни одним из первых, ведь официальная премьера на различных площадках была назначена только через неделю после выступления. Билеты раскупили в первые же часы, чему Миньярд не был удивлен: люди любили его за музыку, имеющую смысл. За музыку, которая действительно была наполнена чувствами и спасала в самый нужный момент. Возможно, Эндрю изображал из себя равнодушного человека, но случайно натыкаясь на истории от людей, которым помогло его творчество, он действительно чувствовал себя в разы лучше, чем когда-либо. Хотя больше всего грел теплый взгляд его рыжеволосой музы, что была с ним каждым день. Раньше. Абрам уехал в Англию по контракту год назад. Ему обещали приличную сумму денег за это, и, естественно, он согласился, несмотря на все уговоры Эндрю остаться. Миньярд пытался убедить Абрама в том, что он может даже не работать, ведь доход с его песен вполне мог обеспечить их двоих, но парень на это не повелся. Эндрю знал, что такие предложения — новые возможности для него, новые непокоренные вершины, раньше казавшиеся недосягаемыми. Конечно, Абрам не будет упускать возможности достичь их. Основную часть работы он мог выполнять на дому, поэтому Эндрю совершенно отвык от долгого отсутствия парня дома, и он не мог так быстро принять все, когда его просто поставили перед фактом: “Через 2 недели мне придется уехать, Эндрю. Я не мог отказаться, такое очень ценится в моей сфере. Я должен ехать туда, понимаешь?”. Эндрю прекрасно понимал, но они все равно поругались тогда. Он знал, как сильно Абрам любит свою работу, но ужасно не хотел отпускать парня куда-либо на такой долгий срок. Абрам был его музой, его жизнью, его кислородом; разлука ощущалась слишком сильным грузом на его плечах, а от одной мысли об этом Эндрю тошнило. Абрам не пошел за ним, когда он хлопнул дверью, зная, что сделает только хуже сейчас, но уже в следующий вечер они вместе стояли на балконе, а Эндрю думал лишь о том, что это будет тяжело для него. Очень тяжело. Настолько, что ему, скорее всего, придется взять перерыв от музыки и социальных сетей, как, в итоге, и получилось; но, все-таки, это, наверное, пошло ему и на пользу.  Он мог бы поехать вместе с Абрамом, ведь его паспорт позволял находится в Англии до полугода без визы, но на кого-то нужно было оставить Сэр, их белокурую красавицу мейн-куна, а она, как и он, просто не переносила перелеты. Только Сэр было уже ближе к десятку лет, и ее сердце в буквальном смысле могло не выдержать такой нагрузки, учитывая наличие возрастных и породных заболеваний сердца. Абрам чуть не потерял ее один раз, и поклялся, что больше никогда в жизни не позволит своей любимице летать на самолетах, если это опасно для нее. Эндрю не был настолько бесчувственным, чтобы оставить старушку одну в Чикаго на передержку кому-то, ведь они правда могли лишиться ее в любой момент. Да и если отсутствие Нила она переживет, ведь рядом будет Эндрю, которого она знает, хоть и не очень любит, то в окружении совсем незнакомых людей, вероятно, спокойно ей на протяжении такого времени точно не будет. Они могли бы оставить ее Жану, ведь та знает его даже дольше, чем Эндрю, и любит также сильно, как своего хозяина, в отличие от все того же Эндрю, но у Рене была аллергия на кошек, а они жили вместе, так что этот вариант также сразу был обречен на провал, что не облегчало тревогу Миньярда от слова совсем.  «Это наша последняя ночь», — сказал Эндрю тогда, кладя голову на чужое плечо и глядя, как солнце садится на горизонте.  «Не последняя», — отрицал Абрам. — «просто следующая будет довольно нескоро. Я уверен, что мы справимся». Они провели последние недели перед отъездом вместе, почти не отходя друг от друга, и иногда Эндрю до сих пор искал его рядом с собой во сне. Он все еще ощущал призрачное чувство чужого присутствия, и не знал, нервировало ли это его или наоборот: позволяло расслабиться, но недоволен отъездом Абрама он был точно не один. Сэр невзлюбила его с самого их знакомства 7 лет назад, но когда Абрам, все-таки, уехал, кошка затихла сама. Редко, но она приходила спать к нему под бок, желая найти человеческое тепло, и еще реже подходила днем — когда ей совсем не хватало ласки. Возможно, она поняла, что он не такой уж и плохой, а может быть так на ней сказалось отсутствие хозяина. Хоть она и видела его через камеру телефона, Эндрю был уверен, что по приезде Абрама ждет как минимум пара укусов в качестве мести, а вот останется ли Сэр такой же добродушной к самому Миньярду или нет — был сложный вопрос. Но в последний месяц все было гораздо хуже, чем обычно: мало того, что Эндрю был на нервах от предвкушения возвращения Абрама, ведь контракт того подходил к концу, на его группу также навалилась организация первого за долгое время молчания концерта. Старая площадка резко стала непригодной для проведения мероприятия, и им экстренно пришлось искать новое помещение. Это практически невозможно сделать в такие сроки, но Ваймак, их менеджер, смог это организовывать. Эндрю не знал, каким образом этому мужчине удавалось все улаживать, но точно знает, что без него они бы уже давно пропали. Он тянул их, когда они ломались, хоть это и не входило в его обязанности, и Эндрю был искренне благодарен Ваймаку за толчок в нужный момент, но сейчас, когда все опять навалилось резко, он просто не мог быть спокойным, ведь с возвращением Абрама была и обратная сторона медали: окончание контракта означало, что ему нужно закрывать все проекты, входящие в его категорию обязанностей, и ему приходилось дорабатывать ночью, чтобы успеть и не задержаться в Англии дольше, чем изначально планировалось. Из-за этого они созванивались гораздо реже, чем обычно. Эндрю не протестовал, потому что у самого был завал, но это все равно заметно сказалось на его состоянии. Он безумно хотел, чтобы Абрам успел приехать на концерт, но дату позже они выбрать не могли по техническим причинам; пришлось довольствоваться небольшим разговором по телефону утром, где Абрам сказал, что искренне хотел бы стоять рядом с ним сейчас, но обстоятельства действительно не сложились в их сторону. Эндрю ответил, что тоже хотел бы этого, а потом Хэтфорду нужно было бежать; Эндрю провел в тишине все оставшееся утро, и сейчас, когда до начала оставалось что-то около двадцати минут, он вспоминал, как вообще пришел к созданию новой песни. Той, которая была для него чем-то особенным. Конечно, в ней была доля Абрама: в каждой его песни была доля Абрама, его частица, даже если он ничего не делал для того, чтобы стать ею. А начиналось все довольно просто: Хэтфорд часто скидывал ему фотографии закатов, окружающей его архитектуры или природы, которые делал по пути в съемную квартиру, а редко мог прислать и самого себя. Одним вечером он прислал Эндрю фотографию своих глаз, на которые идеально ложились лучи вечернего солнца, и Миньярд настолько сильно засмотрелся на нее, что у него успела сгореть утренняя яичница. Он остался без завтрака в тот день, но ни разу об этом не жалел, потому что впервые за долгое время почувствовал что-то более скуки от одиночества. Эндрю все еще с точностью помнил, как вглядывался в эту фотографию часами на протяжении месяца, и как впервые попросил Абрама фоткать себя почаще, потому что это действительно ему помогало. Помнил, как его сердце билось сильнее, когда Хэтфорд послушал его просьбу, и как боролся с желанием повесить все эти фото перед собой, потому что обязательно забыл бы их убрать и выдал бы свое помешательство. И ведь Эндрю всегда по особенному относился к этим голубым глазам, но почему-то именно тогда он увидел в них что-то гораздо глубже, чем обычно, больше, чем ему, возможно, было дозволено: Бездонный океан, в которой он прыгал с разбегу, и первый вдох свежего горного воздуха, как в их первую встречу. То, чего ему не хватало во время их разлуки: ощущения тепла и спокойствия дома; грубых, но таких нежных по отношению к нему рук, что вечно защищавшийся от всего мира Эндрю таял. Абрам очаровывал его всем своим существом, ведь был таким только для него одного: собственническая душа Эндрю просто ликовала, когда видела, как тот строг с другими. И даже если бы он мог сопротивляться этому, то, скорее всего, продолжил бы тонуть в голубых глазах заживо: он творил, взглядываясь в эту глубь, будто там находилась цель всей его жизни. Он вновь созвал свою команду, и они проводили вместе по семь часов в день на студии ровно до того момента, пока не начали зарождаться первые ноты мелодии, которые бы отозвались у Эндрю в душе. Потом напор спал, но работа продолжалась, уже над давними идеями, и вот, спустя полгода они имеют на руках четыре новые песни. Но одна из них, та, которую он исполнит самой первой, все-таки была особенной; именно та, посвященная бездонным океанам, отзывалась у него в сердце больше всего, и он бы очень хотел, чтобы Абрам услышал ее вживую самым первым, но этому не было суждено случится. Эндрю правда не представлял, как будет чувствовать себя после того, как обнажит душу перед таким количеством людей, но пути назад уже не было. Там не будет Абрама, но будет Аарон и, естественно, вся его группа, так что, возможно, он все равно чувствовал себя гораздо спокойнее, чем мог бы. — Все, — Робин резко вырвала его из мыслей, объявляя конец своей работы. Эндрю тряхнул головой, когда это не каралось испорченным макияжем, чтобы вернуться в реальность. — Иди, быстрее, все уже ждут, — подталкивала она его, и Эндрю, вновь отмахнувшись от чужих рук, молча встал с кресла и направился в комнату, где его ждали остальные, уже готовые к шоу участники группы. Их было всего четверо: Жан — барабанщик, с которым он познакомился через Абрама, Рене — его подруга детства и их бас-гитара, а также Джереми, играющий на соло-гитаре, с которым они пересеклись случайно, но очень метко, ведь он идеально дополнял барабаны Жана. Все они, в отличии от Эндрю, в это время продолжали вести свои проекты, но откликнулись на его просьбу о воссоединении сразу же, как только услышали новость о том, что у него появились новые идеи. Он не знал, были ли у них свои дела тогда, но был молча благодарен им за то, что они сразу пришли ему на помощь. Эндрю не показывал этого внешне, возможно, лишь взглядом, но они наверняка смогли разглядеть его благодарность, раз спустя года все еще оставались рядом, несмотря ни на что. — Мне жаль, что Нил не приехал, но ты знаешь, что он не мог, — кажется, что Эндрю уже стоит перед своей командой, раз с ним пытаются заговорить. Он поднимает хмурый взгляд, а Рене кладет руку на его плечо, стараясь переключить внимание Миньярда на что-то менее существенное, пока Ваймак настраивает его микрофон. Эндрю долго молчит, не зная, что сказать, потому что такая поддержка будто бы только усугубляет ситуацию. Абрам был Нилом для других, и он не удивился, услышав это имя, но уже сильно отвык от него. — Но все же, — настаивает он, вновь опуская взгляд в пол. — Лучше было бы, если бы он был здесь. — Зато там сидит Аарон. Он ведь тоже твоя семья, — вставляет Джереми, но спустя пару секунд отсутствия реакции понимает, что это бесполезно, и просто безнадежно вздыхает в ответ. Из всей группы с Ноксом Эндрю контактировал меньше всего вне музыкальной сферы, и он редко позволял тому задевать такие темы с ним, но сейчас это не имело значения.  — Просто пой так, будто бы он стоит прямо перед тобой, — посоветовал Жан. — А настоящий Нил потом посмотрит запись, или, если ты хочешь, мы можем исполнить эту песню отдельно для него на студии. — Не будет уже такого масштаба. — Значит, камеры, — кивает Жан, не препятствуя пессимистичному состоянию Эндрю. — Они профессиональные, так что должны передать почти все. Почти.  И вот этого “почти” Эндрю и не хватало. Он уже хотел было ответить, но тут раздался громкий звон, сильно бьющий по ушам и заставляющий его покорчится. Предупреждение — через пару минут им уже нужно быть на сцене, полностью готовыми. — Проверьте еще раз. Наушники у всех работают? — Ваймак, получая положительный ответ, одобрительно кивает и улыбается. — Отлично. Давайте, ребята. Вы справитесь. Джереми и Рене накидывают на себя ремни гитар прежде, чем выйти. Когда дверь открывается, то Эндрю видит просторную сцену, где уже заранее подготовлены барабаны для Жана. Стойки для микрофона нет — их шоу сегодня довольно активное, так что Эндрю попросил не ставить ее. Свет в зале горит, и как только он выходит из-за кулис, то видит людей, пришедших послушать его. Никто из них не успевает ничего сказать, как в зале раздается громкий визг: люди встречают их с большим энтузиазмом. — Тише, тише! — Из-за рта вырывается непроизвольный смешок, и Эндрю подносит микрофон к губам, чтобы зрители могли хорошо слышать его. — Вы долго ждали, да?  Зал отвечает громко: Эндрю едва может расслышать что-либо из этих криков. Год отсутствия было довольно долгим сроком для него, ведь даже если он не устраивал официальных концертов, то приходил выступать в местные бары, клубы и постоянно как-либо вел социальные сети. Не о своей личной жизни, нет, это было только его; Эндрю делился мыслями и идеями, что касались музыки, ведь только для этого он и начал петь: для того, чтобы быть услышанным миром. Когда гул стихает, Эндрю, не находя слов и не позволяя себе дальше провалится в мысли, решает обратится к своей группе: — Жан? — Эндрю оборачивается к нему, и француз отбивает свой приветственный барабанный ритм, отсалютовав пальцами в камеру, что в этот момент была направлена на него. Публика закричала с новой силой, будучи в восторге от чужого внимания, а гитаристы только добавили шума, также поприветствовавши фанатов.    Эндрю оглядывает людей перед собой и улыбается уголком губ. Сцена — то, чего ему не хватало так много времени. Он глубоко вдыхает и позволяет себе на пару секунд закрыть глаза, чтобы сосредоточится. Он должен быть на высоте сегодня. Для себя. Для его группы. Для Абрама.  — Сегодня вас ждет четыре новые песни, но одна из них не похожа на все другие, — говорит он в микрофон, когда крики немного стихают. — И хоть человека, которому она посвящена, здесь нет, я начну с нее и выложусь на максимум. Вы готовы?  Зал заполнился громкими криками. Эндрю легонько улыбнулся и добавил: — Когда я буду исполнять песню, будьте тише. Сегодня прошу вас обойтись без постороннего шума, — послышалось более тихое «да», «хорошо» и наконец, свет в зале погас. Эндрю смог разглядеть, как пол под его ногами окутал искусственный туман, и тут, возможно, весь мир остановился. Он вобрал воздух в легкие прежде, чем заиграла мелодия, и прикрыл глаза, пока свет прожекторов еще не был направлен на него. Эндрю представил, что Абрам находится здесь, прямо перед ним, так, как посоветовал Жан; он, наверное, понимал значимость Хэтфорда для него больше, чем кто-либо другой, и вместо того, чтобы перечить французу, Эндрю просто решил внутренне согласится с ним, воспользовавшись советом. Сейчас это было важно, и могло повлиять на то, как пройдет концерт; он не мог допустить провала. Не сейчас, когда все ждут от него высшего профессионализма.  Эндрю поднес микрофон к губам, делая шаг вперед. Музыка заиграла, а синеватый свет был направлен прямо на него. Начало неизбежного. Шаг в пропасть, к которому он готовился слишком долго, чтобы не жаждать его всем телом. — Пустые разговоры только разжигают огонь, — Эндрю подносит микрофон ближе к лицу, делая шаг вперед и слегка прикрывая глаза. Он справится, обязательно справится. — Дома сгорают, начиная разрушаться, — он прикладывает руку к груди, глядя в темноту перед собой. В тьме зала невозможно разглядеть что-либо, но Эндрю прекрасно знает, что от туда на него смотрят сотни людей, а самое главное — снимает профессиональная камера, чтобы позже люди могли посмотреть запись позже, вместе с релизом самих песен. — Из его глаз льется сильнейший дождь, — строчка, посвященная горьким, бессмысленным слезам. Эндрю на миг вспоминает, как ощущал себя, когда думал, что теряет семью. Определенно, это чувство полностью соответствовало произнесенным словам. — Фундамент всего уже начал гнить, — Эндрю смотрит вниз, и ему кажется, что пол под ним опасно прогибается. Фантомная боль, страх, который появлялся у него при живом исполнении песен — вот, за что он по-настоящему любил это.  — Просто да-а-а-а-а… — Эндрю останавливается, закрывая глаза и закидывая голову вверх, вытягивая последнюю ноту максимально длинно, так, чтобы попасть в такт музыки. Он тренировал свои легкие на протяжении последнего полугода: сейчас облажаться было нельзя, — … а-а-йте защитить, — короткий вдох, чтобы не запнуться, — Его. Считанные секунды его молчания, несколько ударов палочек по барабанам от Жана и пара битов знакомой мелодии — Эндрю начинает петь куплет.  Сейчас, когда камера приблизилась к нему, чтобы снять более близкий кадр, он уже может видеть ее. Он смотрит на нее так, будто это те самые голубые глаза, вдохновившие Эндрю на эти строчки. — Твои глаза видят боль, — Эндрю Качает головой и плечами под биты, извиваясь, словно змея. Он смотрит в экран из полуприкрытых век: его взгляд, как всегда, внимателен и осторожен, но что-то сквозь маску все-таки прорывается наружу. Эндрю не уверен, что готов к этому, но все равно не отступает назад, продолжая:  — Но моим глазам это только придает чувства. — Твои глаза видят боль, — он повторяет это, снова и снова, будто бы внушая самому себе, что все пропетые слова — неоспоримая истина. — Но моим глазам это только придает чувства.  Твои глаза видят боль, но моим глазам это только придает чувства… — Твои глаза видят боль, — барабанные удары начинают нарастать, настигая, словно волны во время убийственного цунами, и Эндрю знает, что это означает. Он уже готов. — Но моим глазам это только придает чувства. Микрофон — в руке, подальше от лица. Он идет вперед по сцене, с высоко поднятой головой и распрямленными плечами. Эндрю уверен в себе, как никогда: это выступление для него — как свежий воздух, которого он не ощущал уже год; на сцене Эндрю чувствует себя как дома.  Он знает, что Рене и Джереми уже идут вслед за ним, ведь это спланированная часть шоу, отрепетированная десятки раз. Слыша нужный ритм, Эндрю считает шаги до конца сцены, протягивая очередную длинную ноту.  — Не бойся, — он произносит эти строчки ни столько по тексту, сколько самому себе сейчас. — я плачу в твоих снах, — сны, ставшие реальностью, настигали его миллионы раз, но он уже давно научился с ними бороться. — Я плачу только в твоих снах.  Акцент, снимающий лишнее волнение и проясняющий сюжет истории, что он пытался донести. — Не бойся, — повторяет Эндрю вновь, теперь — для зрителей. — Я плачу только в твоих снах, — искусственный ветер, дующий в лицо и развивающий волосы, заставляет его глаза болезненно слезиться, но Эндрю это ни капли не останавливает. — Я плачу только в твоих снах… — Твои, твои, твои, твои, твои… — Эндрю чувствует, как начинает задыхаться: воздуха критически не хватает, а голос на грани того, чтобы задрожать, — твои, твои, твои, твои, — прожекторы вокруг мерцают, и Эндрю жмурит глаза, почти что морщась от поступающей к горлу неприятной от удушения тошноты, — твои, твои, твои, твои… — он срывается на крик, чувствуя, как жжет глаза от влаги, — твои, твои, твои, твои, твои, — Эндрю снова уверенно идет вперед, почти не открывая глаз. Будто бы если он зажмурится чуть сильнее, то сможет увидеть перед собой рыжеволосого парня, музу, которую постоянно требовало сердце. — твои, твои, твои, твои, твои, — Эндрю наклоняется, качая головой под бит, — твои, твои, твои, твои, твои, твои, твои… — и последний звук он тянет до конца, пока не сорвется голос и не перестанет играть фоновая музыка.  Ему становится легче, когда песня заканчивается, и он выдыхает лишнее напряжение прямо в микрофон, чувствуя, как падает груз с плеч. Возможно, исполнить эту песню — это действительно единственное, что ему нужно было сейчас. Но будь здесь Абрам… было бы гораздо лучше. — Это значит для меня больше, чем что-либо еще, — признается Эндрю, когда отдышка покидает его, оглядывая весь зал и думая лишь о том, что желание рассказать так много своим фанатам на него не похоже. Ваймак, наверное, уже умер от радости за то, что он умеет контактировать с аудиторией вживую. — Но вы готовы к следующей песне? Зал вновь взрывается криками. И Эндрю хищно улыбается, входя в забытый вкус с головой. 

***

— Ты, как обычно, вовремя, — слегка с придыханием говорит Эндрю в трубку, слыша, как рыжеволосый парень тихо смеется. Сердце в груди на секунду приятно замирает, и Эндрю сам не может сдержать улыбку. — Спросил у Аарона, когда заканчивается концерт, — пояснил тот. — Как прошло? — Людям понравилось. — Им не может не понравится, — Эндрю шумно выдыхает, и как же он рад, что парень не видит его выражение лица прямо сейчас. — Все твои песни прекрасны. — Благодаря тебе, — отвечает Эндрю.  Абрам не отвечает, переводя тему, но Миньярд знает, что он тоже улыбается в этот момент. — Я долго думал, что сделать для тебя в честь возвращения твоего вдохновения, — сказал Хэтфорд. — Но ничего так и не придумал. За воображение в нашей паре отвечаешь явно ты. — Твоё присутствие здесь было бы самым лучшим подарком для меня, Абрам, — Эндрю параллельно заходит в их гримерку, и ловит на себе подозрительно веселый взгляд Жана, когда произносит имя. Он также одновременно отмахивается от рук Робин, показывая ей, чтобы она сейчас занялась кем-то другим, и та просто закатывает глаза, уходя к Рене. — Но не сложилось. — Ты правда так думаешь или притворяешься? — бесцеремонно спрашивает он, заставляя Эндрю в недоумении замереть на месте и напрячься всем телом. Кажется, Абрам понимает, что он в ступоре, потому что сам прерывает молчание. — О, я думал, что Жан сдаст меня.  Эндрю переводит свой недоумевающий взгляд на Моро, и тот с прежним весельем выгибает бровь, ожидая какого-либо вопроса. Миньярд продолжает молчать, и, кажется, совсем немного перестает дышать, потому что Джереми подходит с другой стороны, легонько толкая его в плечо, чтобы вернуть в реальность, но это мало чем помогает, потому что он все не может нормально дышать, когда до него, наконец-таки, доходит сказанное.  Ноги предательски дрожат, не позволяя ему встать с кресла с первого раза, но пока люди вокруг наблюдают за его жалкими попытками, он произносит в трубку:  — Что ты имеешь ввиду, чертов Абрам Хэтфорд?  — Ты дурак, — хихикает он в ответ, будто бы действительно был уверен, что Эндрю догадается раньше, чем это произойдет. Миньярд слышит гудки, и лишь через пару секунд понимает, что собеседник сбросил трубку. Он засовывает телефон в карман со 2 раза, одновременно поворачиваясь к Жану, и его интересует лишь одно: — Где? — он делает шаг вперед, и это похоже на угрозу. — Где он, черт возьми? — Коридор, — незамедлительно отвечает Моро, и когда Миньярд не реагирует, продолжая смотреть, щелкнет пальцами в воздухе. — Очнись, Эндрю. Он ждёт.  Миньярд лишь моргает, обрабатывая слова в голове, а потом несется к двери так, будто бы от этого зависит его жизнь. Кровь опасно бьет ему в виски, и он рискует впечататься в ближайшую стену, но вовремя останавливает себя, оглядываясь по сторонам, и все-таки видит его.  Абрам. Прямо перед ним. Всего в десяти блядских метрах от него, стоит, словно это не имеет никакого значения, пока Эндрю совершенно не может дышать. Его физиономия расслаблена и непринужденна, а взгляд непоколебимый, как многолетняя скала, но в то же время все такой же мягкий и теплый, каким Эндрю помнит его год назад. Ему приходится шумно выдохнуть и с усилием сглотнуть, потому что заставить свое тело нормально функционировать сейчас было непосильной задачей, и он искренне хочет сделать шаг вперед, но просто не может заставить себя сдвинуться с места хотя бы на один сантиметр.  — Мои глаза, значит? — спрашивает Абрам громче, чем требовалось сейчас, и тембр его хриплого голоса отзывается в каждой клеточке тела Эндрю с моментальной скоростью. Миньярд хочет заставить его произнести еще что-нибудь, но тратит все остатки ясного разума на то, чтобы осознать происходящее. Он не был уверен, что не сходит с ума прямо сейчас, потому что, по ощущениям, все было с точностью да наоборот: в его картине мира не сходилось такое резкое появление Абрама, и ему казалось, что это чертов сон. Но Эндрю точно знал, что если придется во второй раз давать концерт, то он просто пошлет все к чертям и завалиться в постель. По правилам вселенной невозможно сделать что-то идеально два раза, так что он искренне надеется, что это была реальность, но это не мешает ему все еще отказываться верить в рыжую фигуру перед собой, ведь он слишком хорошо осознает, что Абрам слышал то, как он исполнял музыку сегодня, и то, как он проживал все свои чувства разом впервые за такое долгое время. Подбивалось это все тем, что Хэтфорд не знал, как звучат его новые песни и с чем они связаны; Эндрю не давал ему прослушать их, хоть они и были записаны, а лишь показывал небольшие отрывки, чтобы не оставлять без внимания, но и не отвлекать от работы. Из-за этого сейчас Эндрю ощущал себя так, будто его поймали за самым страшным преступлением. И ведь его правда поймали, но не за преступлением, а за сильнейшей слабостью, благодаря которой он все еще мог существовать. Эндрю продолжает стоять в ступоре, приходя в себя только тогда, когда видит, как Абрам раскрывает руки, приглашая его в свои объятья. Эндрю быстро добирается до него, льнет к нему, словно зверь, и прижимает Абрама к себе так сильно, что рискует сломать ему ребра. Его руки ложатся Миньярду на плечи, а ладони гладят по спине, и он находит себя в чем-то похожим на Сэр, которая, скорее всего, накинется на Хэтфорда точно также, когда они вернутся домой. Но сейчас, пока они здесь, Абрам полностью его, и Эндрю абсолютно плевать, что в любой момент их может увидеть кто угодно. — Не отпущу тебя, — почти что рычит он в плечо Абраму, когда тот молчит слишком долго. — Больше никогда в жизни. Это, конечно же, не было правдой. Он отпустит, если это понадобится. Но искренне больше этого не желает. — Я не уйду больше, — шепчет Абрам в ответ, похлопывая его по спине. — Точно не в ближайшее время. Эндрю не видит улыбку Хэтфорда, но может поклясться, что точно чувствует ее. Он делает усилие, чтобы не вцепится зубами в чужую ключицу, желая показать, насколько сильно он скучал, и выместить всю свою злость за такое испытание для его нервов, но вместо этого Эндрю может лишь прижаться плотнее, вдохнуть запах, которого давно желал, и позволить этому ощущению пройтись по всему его телу. Сам Абрам внешне остается спокойным, но Миньярд все равно чувствует, как тот дрожит точно также, как и он сам.  — Сбавь обороты, — шепчет ему в ухо Хэтфорд. — Моя футболка может не выдержать твоих ногтей. Эндрю громко выдыхает в чужое плечо, и делает усилие, чтобы действительно ослабить свою хватку. Он и не заметил, насколько сильно начал царапать чужую спину от нехватки площади соприкосновения их тел, но до этого момента Эндрю даже не представлял, насколько же на самом деле ему было мало Абрама все это время, и поэтому сейчас он знал, что парню точно было не отделаться от утешительных ласк дома. — Я думал, что ты догадаешься, потому что когда мы разговаривали по телефону утром, начали объявляли мою посадку, — продолжает говорить он все в прежнем хихикающем тоне. — Теряешь бдительность, Эндрю. — Замолкни, — Абрам лишь выдыхает ему в шею в ответ, вызывая мурашки по спине, и Эндрю позволяет себе закрыть глаза всего на минуту, отключится от мира и осознать, что его рыжая муза действительно вернулась и не исчезнет из его рук, как только Миньярд отойдет от него. И ему точно должно быть плевать, сколько времени Абрам уже находится здесь. Плевать, слышал ли он или нет, как Эндрю пел, и как проживал все свои чувства, хорошие и плохие, разом, целиком и полностью. Его не должно волновать, что Абрам не сказал, что успевает приехать, когда тот стоит прямо перед ним, и Эндрю также не должен думать о том, как предательски сильно и громко бьется его сердце прямо сейчас, что, кажется, это слышно в радиусе минимум километра. Абрам явно может почувствовать это, но молчит в угоду Миньярду, лишь метаясь рукой от его спины до затылка, потому что это единственное, чем он может успокоить Эндрю сейчас, пока сам Эндрю обхватывает его так крепко, что, вероятно, уже начинает душить парня. Он борется с желанием прижаться к чужим губам прямо здесь, потому что не уверен, что сможет отпустить их в ближайшие сутки, и поэтому ему остается лишь вжиматься так сильно, будто они могут стать одним целым.  — Эй, — внезапно отвлекает их голос, появившийся за спиной, и когда Эндрю уже готовится направить всю свою злость на человека, посмевшего его отвлечь, он осознает, что это Аарон. — Не хочу отвлекать вас, но я правильно понимаю, что теперь мне нет необходимости ехать с тобой? Блядство. Эндрю уже и забыл, что он просил Аарона остаться с ним после концерта, потому что был уверен, что одиночество сожрет его, а Сэр не факт, что позволила бы ему прикоснуться к ней сегодня. Эндрю не хотелось менять планы настолько резко, тем более, когда он сам позвал брата, но тот, видимо, понял все сам, поэтому смотрел на них совершенно спокойно, лишь ожидая подтверждения от самого Эндрю. Спустя минуту он все же выдавливает из себя ответ: — Больше нет, — ему приходится ослабить свою хватку на Абраме, а потом и с концами отлипнуть от него, потому что нормально попрощаться было необходимо. — Теперь у меня… другие планы на вечер, — говорит он весьма с намекающим тоном, зная, что этим брата побесит. Долгожданная реакция показывается мгновенно, и Аарон кривится, хоть и заметно наигранно, ведь уже давно принял их, и все-таки произносит:  — Фу, — он закатывает глаза. — Я не хочу знать ничего о твоей личной жизни.  Эндрю показывает брату язык, словно маленький ребенок, и тот махает ему рукой, объявляя о своем уходе. Эндрю обязательно напишет ему позже, чтобы договориться о нормальной встрече, но сейчас он берет Хэтфорда за рукав и тащит его в сторону все еще открытой двери, чтобы поскорее собрать все вещи и уйти отсюда подальше. Вместе с ним. Домой. Где никто, кроме разъяренной Сэр, их не побеспокоит. Он оборачивается на Абрама, будто проверяя, действительно ли он реален, прежде чем войти обратно в гримерку и позволить Робин привести его в порядок. Кажется, пока он встречал свою бестию, девушка уже успела разобраться с остальными, поэтому ему не придется ждать, чтобы она сняла с него лишние украшения. Пока Робин делает это, в отражении зеркала Эндрю видит, как Рене уже надевает свою фирменную ветровку, здороваясь с Нилом, а тот перекидывается парой слов с Жаном и Джереми, похоже, о прошедшем концерте. Или, может, о чем-то еще; Эндрю запоздало понимает, что никто из них совсем не удивлен и, кажется, он один не знал о приезде этого идиота, что его безумно злит, но он еще отыграется за это. Обязательно отыграется.  Сейчас он не особо вслушивается в их слова, но старается уловить голос Абрама, потому что ужасно, просто ужасно соскучился по тому, как он заучит вживую. Пока тот стоит в паре метров от Эндрю, это ощущается еще сильнее, чем тогда, когда он был в Англии, и Миньярд не уверен, что сможет дотерпеть до дома для того, чтобы накинуться на Абрама вновь, ведь все его существо молит об этом. Он, похоже, сейчас контролирует себя недостаточно, чтобы скрыть свои чувства, потому что Робин говорит ему сидеть спокойно, хотя Эндрю даже не двигается. Его нетерпеливый взгляд, который так и косится на Абрама, сильно мешает ей. Смешок рыжеволосого несколько выдает это, но когда девушка, наконец, заканчивает свою работу и тоже начинает собираться, Эндрю не теряет ни минуты, чтобы закинуть все вещи в сумку, проверить наличие телефона и, наконец, посмотреть в зеркало напоследок, проверив собственное состояние после всего этого хауса. Да, возможно, он стал выглядеть гораздо живее, чем десять часов назад, и гораздо менее хмурым, чем полчаса назад, когда Абрам только-только появился у него в глазах, но это конечно же никак не связано. По крайней мере Эндрю продолжит твердить себе это. Он снова падает в пропасть мыслей, не замечая, в какой момент они с Хэтфордом остаются одни в комнате, и атмосфера вокруг становится до ужаса интимной, что слишком сильно располагает его к откровенному поведению. Но, все же, он предпочтет подождать хотя бы до их машины. — Хэй, — говорит Абрам, переплетая их руки и кладя свою голову на чужое плечо. Эндрю моментально прижимается сильнее, своей спиной к груди Абрама, и тот второй рукой поддерживает его талию, не позволяя Миньярду уйти. — Поехали домой?  — Тебя там съедят. Хэтфорд тихо смеется, заставляя сердце Эндрю вновь пропустить удар. Он точно не сможет сдерживать себя долго, если теперь его организм будет реагировать на любое действие Абрама еще хлеще, чем год назад, но не может отрицать, что это ему нравится. Дрожь и жажда, что он чувствует сейчас, невольно возвращает его в самое начало их связи, когда Эндрю еще не верил, что действительно может ощущать что-то подобное.  — Ты не позволишь ей, даже если она очень сильно захочет, — Абрам сжимает свои пальцы на талии Миньярда сильнее, когда замечает, что тот снова летает в облаках, и Эндрю остается лишь обреченно промычать, потому что ответить на упрекающий взгляд действительно нечего. — Не позволю, — все же соглашается Эндрю, кивая для самого себя, чтобы вернутся в реальность, и поворачивает голову чуть в бок, утыкаясь носом в чужую щеку и прикрывая глаза, проговаривая еще тише: — Но, возможно, я сделаю это раньше, чем мы зайдем в квартиру. Взгляд Абрама смягчается, а на его губах вновь расцветает улыбка, что действует на Эндрю лучше, чем любое рецептурное успокоительное. Он наклоняется, чтобы оставить смазанный поцелуй на скуле Миньярда, а после уткнуться в его шею, прижимаясь губами совсем невесомо, но так, чтобы это чувствовалось сильнее, чем любой страстный поцелуй. Они встречаются взглядами в отражении зеркала, и Эндрю отпускает руку Абрама, перекладывая ее на чужой затылок, чтобы заставить посмотреть на себя вживую. — Больше ничто не сможет помешать мне смотреть на тебя, — он выдыхает эти слова Хэтфорду в лицо, словно дым от сигарет, и мгновенно видит, как чужие зрачки чуть расширяются в предвкушении. — Мы едем домой. Прямо сейчас.  — Тогда догоняй, Капитан! Твой приз ждёт тебя, — Абрам подмигивает, отпуская его и скрываясь за дверью, где, скорее всего, направляется к машине, ключи от которой он уже успел достать у Эндрю из кармана.  «Теряешь бдительность, Эндрю», — невольно вспоминает он и тяжело вздыхает, прежде чем глянуть на себя в зеркало в последний раз, и, наконец, позволить себе больше не заботится ни о чем, пока рядом будет тот,  кто вытащит его из лап тьмы, если та попробует поглотить его душу вновь.