Есть в графском парке чёрный пруд

Есть в графском парке чёрный пруд...

Там лилии цветут...

Там лилии цветут...

Цветут...

М. Дунаевский

      В Новгородской губернии, недалеко от сиятельного Петербурга, есть имение, хранящее невероятно увлекательную тайну, достойную пера страстного романтика. Оно окружено прекрасными раскидистыми лесами, поля здесь золотятся от зрелой ржи и пшеницы. Лёгкий ветер ласкает и треплет волосы, стоит выйти в эти поля. Река Выйка скромно несёт свои воды через Грузино и эти края, даря жарким летом благословенную прохладу.       В деревне строятся каменные дома, школы, больница, вся жизнь крестьян подчинена определённому порядку. Эта единственная и любимая вотчина графа Алексея Андреевича Аракчеева, его маленький идеальный мир, в котором он может отдохнуть от праздных дворцов Петербурга и лицемерных царедворцев. Место, где он может быть, хоть и немного, но другим человеком.       Прямо за большим барским домом, вплоть до подножия гор, тянется прекрасный сад, который Аракчеев заложил в самом начале своего владения Грузиным. За много лет он разросся и с тех пор регулярно даёт урожай фруктов и ягод. Уютные тенистые аллеи переплетаются в нём лабиринтами гравийных дорожек и живой изгороди, выводя то к зеркально чистым прудам, то к изящным беседкам, то в уединённые тупики.

***

      Он вновь был здесь, шёл, держа в руке руку любимой женщины. Гравий тихо шуршал под их ногами, а пение птиц раздавалось в тёплом летнем воздухе.       Они подошли к пруду – одному из многих в саду, но любимому графом. Он был сильнее прочих окружён со всех сторон массивными деревьями с густыми кронами, оттого от их тени, покрывающей всю воду, он казался чёрным. По берегам его росли камыши и высокая трава, вода была подёрнута свежей ряской, цвели белыми огоньками кувшинки. Но сильнее всего на этом фоне выделялись цветы – прекрасные лилии различных цветов, как свидетели и поэтические символы рокового счастья.       Устроились под деревом, не желая торопить время. Голова графа покоилась на коленях Настасьи, а она перебирала пальцами его подёрнутые сединой волосы. Аракчеев смотрел на неё снизу, и крона дерева огибала её божественный лик, подобно нимбу. На душе у него было спокойно и легко, как бывало только рядом с ней. Он в блаженстве закрыл глаза, беря в ладонь её руку и самозабвенно целуя в порыве нежности пальцы.       В такие моменты Аракчеев иногда, в несвойственной ему манере, задавался вопросом: за что ему такое счастье? Решивший полностью отдать себя на служение царю и отечеству, граф не чаял серьёзно встретить личное счастье. Слишком тяжёлым он был человеком, слишком многих настроил против себя своим несносным характером и деяниями. Сердце графа не зачерствело к нежным чувствам, но это так искусно маскировалось, что многочисленные его недруги все, как один, говорили, что он жестокий и злой педант, и что в нём нет ничего человеческого.       Но как только Аракчеев увидел Настасью, так сразу умом и тронулся. Высокая, статная, с роскошными чёрными волосами и большими чёрными глазами, с умопомрачительной фигурой и смуглой кожей, она мгновенно притянула взгляд. Ему уже было всё равно, что он (вообще-то!) купил её. Грузинские крестьяне поговаривали, что в ней течёт цыганская кровь, оттого она вскружила их бедному барину голову. Но Аракчеев никого не слушал.       В ней не было ни изысканных манер, ни кроткого нрава. Но открытым обращением, горящими страстным огнём глазами, своим певучим, неземным голосом дерзкая цыганка будто околдовала его, смогла найти тот самый редкий и исключительно сложный ключик к его сердцу. Его душа тянулась к ней, видимо, чувствуя, что она поняла и приняла весь его характер, всю его натуру так, как никто другой.       Вот уж двадцать лет длится эта счастливая жизнь. Чего только за это время не было, но огонь чувств и не думал затухать.       Настасья оказалась не самой порядочной женщиной, однако безоглядно влюблённый граф спускал ей с рук практически все её пригрешения, стоило ей приласкать его. В её глазах он видел только бесконечное обожание и щенячью преданность. Казалось, её любовь искренная и беззаветная, как и его. Но стоило ли ей верить, Аракчеев не задумывался ни разу. Не знал он в самом начале этого пути, что эта женщина, которой он навек отдаст своё сердце, его погубит.       Наслаждаясь рядом с ней этим моментом уединения, не знал он также, что уже через несколько недель его счастье жестоко и бесчеловечно оборвётся.

***

      Ничего не предвещало беды. Этот день, 10 сентября, начался, как обычно. Аракчеев встал в пять часов утра, подготовил на подпись царю нужные дела и к 8 утра поехал в Селищи, в расположение гренадёрского полка своего имени – проверять качество строительных работ. К двенадцати часам он планировал отобедать и поехать в Грузино, что находилось в верстах тридцати от Селищ.       Качество строительных работ сильно разочаровало графа.       – Это никуда не годится! И это никуда не годится! А это вообще чёрти что! – раздражённо ворчал Аракчеев указывая офицерам гренадёров то на покосившуюся крышу конюшни, то на плохо оборудованное стрельбище, то морщась от сырости и сквозняков в казармах, так как трещины в стенах были заделаны неаккуратно.       Требовательный граф начал разборки с виновными, из-за чего задержался в полку дольше, чем предполагал.       – Я надеюсь, что впредь вы учтёте все эти недостатки, – строго провоговорил Аракчеев после "разбора полётов" командиру полка – полковнику фон Фрикену, который с готовностью и энтузиазмом кивал ему и поддакивал.       – Так точно, ваше превосходительство.       Тут к Аракчееву подошёл доктор Даллер и сказал ему вполголоса:       – Ваше превосходительство, тут нарочный с новостью из Грузино.       Было видно, что врач несколько нервничает и всё избегает взгляда графа, что не могло того не насторожить.       – Ну, не томи, что там ещё? – спросил Аракчеев.       – Матушка Настасья Фёдоровна нынче сильно занемогли, – тихо ответил Даллер, как бы подбирая слова. – Увы, надежды на выздоровление никакой.       Аракчеев вдруг побледнел и пошатнулся.       – Коляска готова? – спросил он дрогнувшим голосом.       – Да, ваше сиятельство, – предусмотрительный Даллер приготовил её заранее.       Граф сорвался с места, забыв про обед и про все дела. Вскоре он в сопровождении доктора Даллера и полковника Фрикена мчался в Грузино.       Сидящий напротив Аракчеева Даллер видел, как тот всю дорогу мучается неизвестностью о состоянии своей возлюбленной. Он знал об отношении графа к этой женщине, поэтому, желая постепенно подготовить его к жестокой правде, не сказал ему, что произошло на самом деле.       А на самом деле Настасья была зарезана одним из дворовых людей сегодня утром.       На подъезде к Грузино Аракчеев увидел штабс-капитана Кафку, который ехал верхом навстречу коляске. Граф приказал остановиться.       – Как там Настасья Фёдоровна? – спросил он у офицера.       – Нет никакой помощи, ваше сиятельство, голова осталась на одной только кожице, – простодушно ответил Кафка, не догадываясь, какой удар нанёс только что графу.       Сперва Аракчеев даже не понял, что Кафка имел в виду. Эта весть была настолько ошеломительной, что мозг просто отказывался её принимать. Когда же до него дошёл смысл сказанного, ему показалось, что весь мир вокруг него рухнул. "Нет, нет, этого не может быть!" – промелькнуло отчаянно в голове.       Но нет, может. Он понял, что произошло.       Заревев диким голосом, он выскочил из коляски и бросился в высокую траву. Начал драть её, рвать на себе волосы, рухнув на колени.       Не думал он никогда, что ему может быть так больно. Всё внутри разрывалось на части от горя, смешанным с яростью, что рвалась наружу воем раненного зверя. "Убили её, убили!" – только билось в голове.       – Убили её, убейте же и меня, зарежьте поскорее! – кричал он в неистовом горестном припадке.       Доктор Даллер погрозил ошеломлённому, ничего не понимающему офицеру и кинулся на помощь графу. С большим трудом ему удалось успокоить его и усадить обратно в коляску.

***

      Коляска остановилась у парадной двери. Завидевшие своего барина крестьяне и дворовые с опаской переглядывались, а кто-то поспешил ретироваться – от греха подальше.       Аракчеев, весь на взводе, первым вышел из коляски и широкими шагами, не говоря ни слова, вошёл в дом в сопровождении доктора, полковника и нескольких слуг, которые что-то неразборчиво причитали и лепетали.       И вот он прошёл в комнату, где увидел Настасью, лежащую на столе. Её укрывал белый саван. Аракчеев на негнущихся ногах подошёл к столу и, пересиливая себя, откинул тонкую ткань.       Ночная сорочка, растрёпанные волосы. Следы насилия явственно проступали на руках и лице покойницы синяками и ссадинами. Ужасная рваная рана, которую, явно, уже пытались зашить, пересекла её шею.       Стало тяжело дышать. Глаза застелило непроглядной пеленой. Затряслись руки, судорожно сжали белую ткань. Сказал "мертва!" – и сам себе не поверил. Граф упал на колени рядом со столом и припал лбом к безжизненной руке возлюбленной.       – Кто посмел? Кто поднял руку? – надрывно, с болью, но всё же гневно и твёрдо, чеканя каждое слово, прорычал Аракчеев, зная, что за ним стоит чуть ли не вся его дворня. Конечно, кроме убийцы, ещё ему неизвестного.       Слуги начали все наперебой оправдываться, уверять, что не знают, кто это сделал, что никто из них непричастен.       Аракчеев вскочил на ноги и резко обернулся к ним, смерив их таким полным боли и презрения взглядом, что все разом умолкли и стыдливо потупили глаза.       Только глава Грузино, Павел Шишкин, хотел начать оправдываться, ещё что-то говорить, как Аракчеев просто молча быстрыми шагами вышел из комнаты и, задыхаясь, выбежал на улицу.

***

      Не менее тяжёлым был день 11 сентября. Во время похорон Настасьи казалось бы успокоившийся граф вновь взъерепенился и упорно рвался к ней, всё не желая отпускать её. Его оттаскивали от могилы и увещевали, как могли, но ничего на него не действовало. В один момент он яростно рявкнул на своих дворовых:       – Оставьте меня!       Крестьяне отступили от него. Аракчеев, тяжело дыша, подошёл к гробу и взглянул на лицо своей возлюбленной. Не помня себя, он лёг рядом с Настасьей и заключил в объятия. Прощальные, особенно горькие, такие сильные, но в то же время нежные, насколько это возможно.  Он прижал её к своей груди, зарыв рвущиеся из неё рыдания в её волосах. Горько-сладкий запах лилий вдруг наполнил воздух вокруг. Ещё ближе, ещё крепче...  Его сердце слабо и болезненно билось напротив её остывшего тела, дыхание было судорожно и поверхностно. Алексей Андреевич ненавидел себя за то, что ещё жив. Ему отчаянно хотелось уйти на тот свет вслед за ней. Зачем ему теперь нужна была  эта жизнь, если в ней нет самого дорогого, единственного его друга?       С трудом удалось оторвать его от покойницы. Когда же похороны закончились и все разошлись, Аракчеев упал на колени у плиты и долго сидел, прижавшись к ней лбом и касаясь дрожащими пальцами свежей выгравированной надписи: "Здесь похоронено тело мученицы Анастасии, убиенной дворовыми людьми села Грузино, за беспредельную и христианскую любовь её к графу".       Вот и всё, что осталось Алексею Андреевичу от его любви – лишь имя – Анастасия...       Пошёл дождь, постепенно намочив только что выровненную землю и смешиваясь со скорбно-молчаливыми слезами на щеках несчастного графа. Только добрый отец Фотий терпеливо ждал его чуть поодаль под деревом. Лишь он один смог хоть немного унять душевные муки Аракчеева.       В Петербурге о произошедшем в Грузино узнали быстро. Но, на самом деле, никто многим ненавистному графу не злорадствовал. Напротив, всё общество испуганно зароптало: а что же теперь будет с Аракчеевым? Как это отразится на стране в целом?       Аракчеева начали заваливать соболезнованиями и словами поддержки. Но для самого графа это едва ли имело значение. Он вежливо отвечал на все письма, но его коробило от неискренности и фальшивости некоторых. Даже сейчас некоторые особы пытались заискивать и выслуживаться перед ним. В нём всё ещё видели всесильного вельможу, правую руку царя, а не простого человека в глубоком горе и трауре.       Это всё подтвердилось, когда Аракчеев увидел письма, которые писали чиновники и офицеры Настасье, а также многочисленные подарки, которыми те пытались добиться расположения графа через его любовницу. Но это было ещё пол беды... Гораздо больше его поразили письма вполне недвусмысленного содержания от молодых офицеров и такие же послания от Настасьи Фёдоровны. Это разбило окончательно казалось бы уже умершее сердце графа, разорвало его в клочья и втоптало ошмётки в грязь. К боли от потери прибавилась ещё боль от предательства.       Сил не осталось ни на что, все слёзы были выплаканы, вся ярость потухла последней головёшкой в костре. Осталась только зияющая, убивающая всё живое, пустота. Только равнодушие, смешанное с тяжёлым чувством полного одиночества.       Единственное письмо, которое хоть как-то утешило Аракчеева, было от императора Александра. Вторым человеком, в искренность которого он верил, был Сперанский, который лично приехал к нему в имение. Государственный секретарь был скуп на слова поддержки, но он мог просто своим молчаливым присутствием или ненавязчивым разговором на сторонние темы отвлечь от горестных мыслей.       – Любовь – это такая игра, в которой выигравшему достаётся смерть, – сказал однажды Сперанский во время одной беседы в библиотеке графа, пригубив бокал вина. – Вам повезло, что вы проиграли. Проигрывайте всегда – таков мой совет.       Аракчеев на это лишь горестно усмехнулся. Ну уж "всегда" теперь точно не будет. Стар он уже для этого, да и никого больше не будет в его сердце. Несмотря на всё это, Аракчеев чувствовал, что Сперанский, переживший ту же боль, что и он, чуть ли не единственный по-настоящему понимает его горе.

***

      Следствие длилось не очень долго – виновные были установлены быстро.       – Так значит, это ты убил Настасью Фёдоровну? – холодный голос Аракчеева резал сырой воздух тёмной избы, как нож. Допросы, снова допросы... Но он не отступится, пока не добьётся справедливости.       Сидевший за столом напротив губернатора Жеребцова парень двадцати лет весь допрос мялся, держал руки под столом и упрямо избегал испепеляющего взгляда серых глаз графа. Он не ответил и на этот вопрос.       – Отвечай, когда тебя барин спрашивает! – угрожающе рыкнул Аракчеев, приблизившись к столу, и стукнул по нему ладонью, отчего крепостной шарахнулся и вжал голову в плечи.       – Все улики и свидетельства на тебя указывают, – кивнул Жеребцов.       – Да он это, кто же ещё! – твёрдо заявил Аракчеев. Он резко приблизился к подозреваемому, схватил его за грудки, вздёрнул в воздух и со всей силы тряхнул. В его глазах метали молнии. Перед глазами снова встало изувеченное лицо возлюбленной. Страшная смерть. Насильственная смерть. – Ты у меня, падла, на самом днище сибирских каторог сгниёшь! – гневно прошипел граф. – Тебе простой смерти мало будет!       Бедный, побледневший от страха, Василий трепыхался в его хватке, как тряпичная кукла.       – Виноват, барин!.. я ж за сестру свою да подруг её заступиться хотел...       – Да?! И поэтому на убийство осмелился? – взъярённый Аракчеев наотмашь ударил парня по лицу и швырнул об пол. Василий, зажимая рукой ушибленную щёку и поджимая ноги, отполз в угол, как затравленный щенок. Выглядел он жалко, что графа только раздражало.       Чтобы предотвратить преждевренную расправу, Жеребцов подскочил к графу, желая его утихомирить, но тот лишь брезгливо скривился. Слишком много чести – о холопа руки марать. Аракчеев оттолкнул губернатора, подошёл к обвиняемому, смотря на него сверху с явным отвращением и тяжело дыша.       – Молись Богу, авось, простит твой грех, – процедил он с прежней холодностью. – Вот только не вздумай, что я тебе это прощу. Арестовать его, – приказал он Жеребцову, а сам гордо вышел из избы.

***

      Юрьев монастырь встретил его осенней прохладой и благословенной тишиной. Аракчеев спрыгнул с коня и склонил голову перед встретившим его отцом Фотием. Архимандрит осенил его крестным знамением, и граф прошёл вместе с ним в обитель.       В Спасском соборе было тихо и тепло. Густо пахло ладаном, только свечи да слабый свет из витражных окон освещали в полумраке иконы. Аракчеев встал на колени перед образами, сложив руки в молитвенной позе. Долго и горячо граф молился о душе убиенной его возлюбленной Настасьи и о своём спасении. Глаза были влажными от чистых слёз, горло приятно саднило от топлёного воска, голова кружилась от запаха ладана.       В монастыре Аракчеев провёл несколько дней, беседуя с отцом Фотием и проводя время в молитвах. Утешение не пришло сразу, но стало хоть немного, но легче.

***

      День 23 декабря. Почти месяц, как пришло известие о кончине императора Александра. Не успел он оправиться от убийства Минкиной, как его постигла новая потеря. Аракчеев чувствовал себя откровенно паршиво, в полном душевном расстройстве, и почти не покидал своего имения.       Мудрецы говорят, что жизнь человека делится на три основных периода. Пройдя свой Исход, когда он только становился тем, кем является сейчас, Канун, когда он достиг пика своего могущества и признания, Аракчеев перешёл в третий, самый тяжёлый этап своей жизни. Началась его Страда, полная утрат и скорби.       В Грузино не ощущалось праздничного духа приближающегося Рождества. Главная площадь села сегодня стала местом правосудия. Аракчеев присутствовал на экзекуции вместе со всеми своими крестьянами.       Вот вывели на площадь виновников ужасного преступления: убийцу Настасьи Василия Антонова, его сестру Прасковью Антонову, Дарью Константинову, Федосью и Татьяну Ивановых и Елену Фомину. Степенно зачитали приговор – высечь кнутом и отправить на каторгу в Сибирь. Граф смотрел на преступников непроницаемым ледовым взглядом, ни один мускул не дрогнул на его лице.       Ясный зимний день огласился свистом кнута и криками боли шестерых истязаемых. Кровь из рваных их ран окрасила снег. Все остальные молчали, в полной мере усваивая урок, который преподавал граф.       А сам Аракчеев будто ничего не видел и не слышал. Он всё стоял в первых рядах, глядя вперёд себя невидящими глазами. Пустое сердце билось ровно. Никакого удовлетворения, никакого мрачного торжества. Только холодное, непроницаемое равнодушие.       Не выдержав назначенных судом ударов кнутом, оба Антонова упали замертво и больше не поднимались. Свершилось правосудие, хоть и в более жестокой форме, чем нужно было.       Аракчеев смерил преступников таким взглядом, словно смотрел на самую отвратительную падаль, молча развернулся и, ровно чеканя шаг, ушёл с площади. Гробовое молчание тяжёлой тучей висело над площадью до самого конца экзекуции.

***

      Июнь пел вокруг птичьими голосами и веял свежим ветром с Выйки. Граф снова был в своём саду. Но на этот раз один. Прошло меньше года, а он чувствовал, будто постарел лет на десять.       Ноги сами вывели его к любимому чёрному пруду. Он остановился среди зарослей травы и камыша, сорвал несколько стебельков, меланхолично покручивая их в пальцах.       Заметил он, что больше не цветут на этом месте прелестные лилии, словно ушли они из этого мира вместе с его счастьем.