очевидно, что они любят тебя

— У меня ощущение, что годы проходят очень быстро, — Перси задумчиво перебирал в ладонях камни, подобранные на пляже утром. Он выглядел молодым и полным вечной жизни. Его губы кривились в том приобретённым со временем божественном жесте, которым славился его отец. Эта грусть и мягкая любовь, которая читалась в одних пальцах и изгибе спины. Гроувер неопределённо качнул головой, чувствуя тяжесть отросших за последнее десятилетие рогов. Они теперь скручивались в причудливую форму, те, кто знал его только как Повелителя Дикой природы, а не простого сатира, никогда не могли точно сказать какой именно формы они были. Обычно они выглядели для них закруглёнными у висков, и это было почти правдой. По крайней мере так всегда выглядел Лорд Пан, так что Гроувер никогда не исправлял их. Сейчас его кудри скатывались по плечам, напоминая Диониса, когда тот выбирал не притворяться неказистым мужчиной. Глаза Гроувера светились золотом, пусть он не всегда это замечал — порой казалось что он не придаёт значения ни своей красоте, ни своей силе. Иногда он был тем сатиром, которого знали лишь некоторые живые полубоги, но то ли привычки общения с Богами брали верх, то ли нечто, что передалось ему от Пана, проявлялось спустя годы, но он стал реже выглядеть сатиром и всё больше — чем-то далёким и диким, чем-то, что уже не имеет своего определения. Но для Перси он всегда выглядел молодым сатиром, которого он знал уже почти пятьдесят лет. Перси мог чётко провести грань своей жизни без него и с ним. Теперь, вместе с божественностью, которая отделяла его от всего человеческого и прибивала гвоздями к вечному, ему было проще видеть всё то, чего обычно стыдятся. Чего желают, от чего бегут. Сейчас страх казался ему шуткой. Очень глупой, очень несерьёзной. Он чувствовал лишь горечь утраты на языке, видя как стареют его друзья, но вместе с этим — на короткий миг и может быть на целые десятилетия — он им завидовал. Они могли умереть, и пусть он уже не желал себе Смерти, но и не боялся её, он понимал что больше не связан с ними. Он стал дальше от них всех. Он никогда не просил об этом. Он стал Богом потому что это было предначертано Судьбами ещё при его рождении. Они смотрели на него, и в их пальцах, ткавших его жизнь, всегда было припрятано золото, чтобы окрасить его нить золотым ихором. Судьбы не злы и не добры, для них он был «может быть», а позже «определённо точно» и никогда просто Перси Джексоном. Они никогда не был «просто полукровкой» и никогда чем-то до конца определённым. Что-то на периферии, что-то незаметное и при этом ноющее, давящее, гнетущее. Молитвы, возносимые ему от полукровок стали причиной жжения в его крови, которая всё меньше походила на человеческую. Их просьбы гулом звучали у него на языке, и ради этих детей он сжимал рукоять меча и наносил удар. Их слёзы заставляли его горло пересыхать, их крики и опущенные в воду руки приводили его ноги в движение. Они звучали у него в ушах голосами его друзей, а их смех согревал его, будто самый сокровенный огонь Гестии. Они улыбались и он чувствовал что всё делает правильно. Это всегда были они и Он. Никогда не Перси и его собственные желания. Никогда его смертная сущность и мирное время. Это был Он и ихор, что жёг его пальцы и душил, толкал вперёд, терзал его кожу, иссушал глаза. Он сам больше не мог просить о помощи и лишь в лесу, где было слышно журчание реки и трели птиц, он мог передохнуть. Когда ноги стёртые в золотую кровь касались земли и когда он зарывался носом в траву, он ощущал присутствие Гроувера. Прикладывая ухо к корням деревьев он мог услышать его смех, и это приводило его в некое подобие радости. Гроувер был рядом. Гроувер приводил его в норму, аккуратно погружая в сон, в котором он не нуждался. Гроувер прижимал его к сердцу, когда маленькая птица садилась на плечо и всё пела и пела, пока Перси не закрывал глаза. Спустя столько лет Перси уже не может сказать, что чувствует что-то. Или он чувствует всё. Он не может сказать, потому что знает лишь сражения во имя любимых, войну во имя семьи, и голоса детей, которые заставляет его улыбаться. Его голос глух и громок, его глаза пронзительны и незаметны. Он есть разрушение и Он есть созидание. Он Бог и он самая мелкая тварь. Перси улыбается, но что может значить эта улыбка для него самого? Он улыбается, подражая тому как люди улыбаются и в чертах его лица проскальзывает Салли Джексон, целующая его на ночь и, может быть, чувствующая кем ему предстоит стать. Иногда в его глазах скользит ребёнок, которого он не уберёг и иногда в его пальцах старость, которую ему никогда не будет суждено прожить. Рядом с Гроувером всё иначе. Рядом с ним, с его первым другом он знает что может быть тем двенадцатилетним мальчиком, который сдерживал слёзы и поступающую к горлу тошноту. Может быть тем шестнадцатилетним юношей, спасшим Олимп слишком большой ценой. Он может быть тем рыдающим двадцатилетним Богом, которым он никогда не хотел становиться. Он может быть нынешним собой, меч которого не дрогнет, преданность которого непоколебима. Он может быть, но сейчас он Никто. Не Бог, не Перси и уже не смертный. Гроувер принимает его и таким. — Это иллюзия, Перс, — Гроувер хмыкает и это напоминает Перси их подростковые годы, напоминает ему о болезненном времени нависшего над головой пророчества. Он улыбается и камни в его ладонях с приятным звуком ударяются друг о друга. — Разве? — шум прибоя заставляет Перси усмехнуться и Гроувер чувствует его тоску собственной кожей. Тихая печаль, которую он сам со временем потеряет. Не сейчас, но со временем, когда его рога отрастают достаточно, что он перестанет их чувствовать, когда Боги на Олимпе будут видеть в нём Пана, а не сатира. Когда он станет достаточно старым, чтобы забыть своё прошлое. Он не верит что это возможно. Он боится забыть. — Я не уверен, — наконец отвечает он и его ответ такой же нелепый как вопрос. Перси проводит ладонью по чёрным волосам и на долгое мгновение кажется Гроуверу статуей из кораллов. Перси показал ему кораллы, они плавали по Тихому океану и почти три месяца помогали восстанавливать рифы. За это время Гроувер хорошо изучил их структуру и нашёл несколько приятных в общении океанид, любивших поговорить о далёком прошлом. Они делали Перси комплименты, говоря какой он красивый и он улыбался им. Иногда Гроувер думал о том, понимали ли эти прекрасные девушки какой измученной была его улыбка? И было ли им до этого дело? Пожалуй, они жили достаточно долго, чтобы не обращать внимание на такие вещи, но Гроувер видел как изгибались губы Перси. Он всегда выглядел иначе, когда улыбался ему. Перси посмотрел на него и его глаза прищурились. В них плескалась вода с глубин океана. Они и были этим океаном. Гроувер прищурился в ответ и в его глазах зашелестели листья леса. Они и были этой листвой и деревьями. Перси оскалил заострённые по-акульи зубы и Гроувер клацнул зубами, напоминающие козьи. Они могли это понять, ощутить то, что чувствовал другой, коснуться кожи друг друга не шевеля руками и ногами. Они могли коснуться волос друг друга так чтобы это не было странно и могли обнять так сильно, что их сердца почти соединялись. Могли вжаться в кожу и забыть где начинается один и заканчивается другой. Но сейчас они просто смотрели и улыбались. Считывали малейшие изменения в лицах и вспоминали годы, проведённые вместе. — Перси! — этот детский голос, который Перси узнает как и все остальные благодаря своей божественности и покровительству. Он откидывается назад и ловит взгляд маленькой девочки, ребёнка Гермеса. Те же заострённые эльфийские черты лица. Она кого-то ему напоминает, но он никогда не произнесёт его имя без крайней необходимости. — Привет Элли, как ты? — Перси тянет ладони к девочке и та с готовностью плюхается ему на колени не чувствуя страха или скованности. — Я стащила у Нила конфеты, хочешь? — девочка с готовностью протянула сладости Перси, но тот скептически выгнул бровь. — Не будь Нил сыном Гекаты, я бы за тебя так не волновался, но ты знаешь что они могут с тобой сделать, — Элли высунула язык на слова Перси и показательно засунула в рот несколько конфет сразу. Перси тихо засмеялся, следя за тем как щёки девочки окрашиваются в неестественный фиолетовый цвет. Всё же Нил хорошо колдовал и в последнее время прекрасно управлялся с даром матери. Когда Элли заметила озорные огоньки в глазах Перси, то невольно коснулась своих щёк. — Он снова подсунул эти красители, да? — Она громко хмыкнула, но конфеты из рук не выронила. Перси подумал о том, что она постарается под безобидным предлогом предложить кому-то ещё эти конфеты. Он не собирался её останавливать. — Ты что-то хотела? — наконец спросил он, опомнившись. Он любил говорить с этими непоседами, и они любили его. Именно поэтому и из-за своего СДВГ они часто упускали изначальную причину своего прихода. — Мистер Ди объявился по собственному желанию, — заговорщически прошептала Элли, как будто передавала важные сведения своему генералу. А новости и правда важные. Уже несколько лет как Дионис освобождён с поста директора лагеря, но порой он возвращается и как ни в чём не бывало играет в карты. Перси усмехается и ерошит непослушные волосы Элли. Та громко хихикает, болтая ногами и то и дело оборачивается в сторону лагеря. Море как и Гроувер её мало интересуют, и она почти не обращает внимание на Повелителя Дикой природы. Её больше интересуют руки Перси, а точнее его запястья, увешанные украшениями, которые сделали ему дети. Она перебирает пальцами браслеты из ниток, камешков, лент и нитей, будто запоминая каждый из них. Она не смотрит на них глазами вора — она смотрит на них как на что-то радостное. Находит браслеты, которые сплела сама и проверяет их на прочность. Они, конечно же, прекрасно сохранились, она знает это, но её детская натура хочет убедиться в этом сама. Перси позволяет ей эту прихоть, как позволяет это всем детям лагеря. Как Покровитель полукровок и их Учитель он позволяет им всё. — Как думаешь, надолго он здесь? — Элли хмыкает на вопрос Перси и задумывается. У неё есть способность угадывать когда кто-то отправится в путь, для одиннадцати лет это было одним из её главных умений, хотя что-то подсказывало Перси, что она будет прекрасно играть на каком-то струнном инструменте. Он прикрыл глаза, щёлкая языком наподобие косаток. — Он задержится, похоже он привык быть здесь, — Элли повторяет щелчки языком, вторя Перси. Тот кивает, отработанным движением начиная собирать волосы Элли в косичку. Та позволяет ему делать это потому что он делает это быстро и делает это хорошо. — Как здорово, Элли, — Перси бросает взгляд на Гроувера и ловит его улыбку. Такую нежную и мягкую, что на секунду ему кажется, будто волосы Элли ускользнут из его пальцев и он испортит ей причёску. Благо, этого не происходит и уже через минуту её пшеничные волосы ложатся на её плечо. — Не знаю уж насколько это здорово, он ведь постоянно ворчит на тебя, — это Дионис из вредности, Перси прекрасно знает что вся эта наигранная нахальность в Дионисе поубавилась, когда он понял что Перси теперь может постоять за себя. Пусть Перси всё ещё считает его высокомерным Богом, у которого очень размытые понятия добра и зла, пристойности и непристойности, он может с этим работать. Теперь Дионис понятен ему больше, чем смертные или даже полубоги, пусть и не до конца. — Это он от большой любви такой, — успокаивает он Элли, которая мало верит его словам. Он выгибает бровь и поджимает губы. Иногда Перси забывает, что эти дети не боятся его, как он сам боится себя. Они сидят на его коленях и ещё не понимают, что он навечно будет таким — молодым и полным жизни. Будет вечно следить за ними, ходить между домиками, проверять их, заплетать им волосы, рассказывать истории, учить драться, проводить уроки, возить на экскурсии, петь песни, дарить им любовь. Они ещё не понимают, а те, что уже выросли под его руководством, будто не обращают внимания на то, что лишь одна прядь чёрных волос Перси седая. Они будто помнят лишь то как он обнимает их, когда они поранились, как он заслоняет их своим телом от монстров, как он смеётся, когда им удаётся провернуть шутку, обманув его. Иногда Перси забывает, что они совсем-совсем не знают его не-Богом. — Пусть он будет любить тебя иначе, а не то я дам попробовать ему этих конфет, — наконец сказала Элли. Её звонкий голос, напоминает ему одну охотницу Артемиды, умершую в свои двенадцать около пятидесяти лет назад. Перси помнит её имя, но никогда не произнесёт его вслух. — Не думаю, что мистер Ди оценит, — его глаза сверкают пеной и волнами. Сейчас они совсем не похожи на тёмные глубины океана, сейчас они похожи на тёплое море. — Может быть, — Элли наконец вскакивает с колен Перси и наконец обращает внимание на Гроувера. Впрочем, ненадолго, сатиры или Повелители Дикой природы её мало интересуют, и она даже не задерживается, чтобы поклониться или хотя бы кивнуть ему на прощание. Она просто срывается со своего места и убегает быстрее, чем мог бы обычный ребенок. Гроувер зарывается ладонями в песок и вдыхает солёный воздух ртом. — Они тебя любят, — говорит он, зная что Перси смотрит на него с толикой печали. Он знает и его мысли и эмоции. Это просто, когда вы так давно связаны эмпатией, дружбой и любовью. — Не знаю только за что, — выдыхает тот, но глаза всё же отводит. — За то что ты их любишь, очевидно, — Гроувер тянет руку в сторону и почти тут же ладонь Перси касается его локтя. Он привык к тому что пальцы у Перси могут быть холодными и горячими одновременно, но почему-то всё равно вздрагивает. Наверное, просто не верит что они до сих пор рядом, спустя столько лет. — Очевидно, — эхом повторяет Перси, и Гроувер наконец встречается с ним взглядами. Он наклоняется вперёд и оставляет на губах Перси невесомый поцелуй. Скоро им нужно будет приветствовать мистера Ди, может даже сыграть с ним, но пока это только дымчатое будущее. Сейчас существуют только они, и это, пожалуй, единственное, что имеет значение.