Ведь даже Боги смертны

Боль. Сяо силится сделать вдох, но не может. Перед глазами расползается кровавая дымка. Он пытается сморгнуть наваждение, но лишь сильнее увязает в крови, которой становится всё больше и больше. Боль пронизывает каждую клеточку тела. Кажется, будто все кости выламывает изнутри, а лёгкие распирает шипами. Сяо снова пытается вдохнуть полной грудью, но вместо этого лишь урывками хватает воздух, пытаясь не свалиться замертво. Нельзя умирать. Нельзя поддаваться этому ублюдку. Нельзя проявлять слабость. Только не в его присутствии. Только не снова… — Вставай, — звучит холодный голос прямо над головой, и Сяо крепче стискивает зубы. Рукоять копья того и гляди треснет от стальной хватки и от того, как ослабевшее после долгой битвы тело опирается на оружие будто на трость, лишь бы только не упасть. — Я сказал — вставай. Прояви хоть каплю мужества, — ледяная насмешка обидой вспарывает лихорадочно стучащее сердце. — Пошёл ты, — Сяо сплевывает грубость с дрожащих губ вместе с кровью и, подавляя отчаянный крик, поднимается с колен, продолжая опираться на своё оружие. — Насколько же ты жалкий бог, раз единственный, кого ты можешь победить, это истекающий кровью человек, — щерится Сяо и, закрыв невидящие из-за крови глаза, принимает боевую стойку. Ему не нужно зрение, чтобы сражаться дальше. Ненависть, кипящая в сердце, гораздо отчетливее работает в роли проводника. Сяо даже с закрытыми глазами ощущает ауру этого ублюдка. Они сражались столько раз, что он уже практически наизусть выучил его движения — да и это было не сложно, ведь этому мудаку не нужно даже прилагать усилия, чтобы каждый раз доводить Сяо до полусмерти. Все их схватки заканчиваются одинаково, но Сяо не перестаёт пытаться. Однажды он точно сможет победить. Однажды он сможет всадить копье прямо в сердце этому подонку и разорвать ткань материи, из которой тот сотоит. Однажды Сяо точно сможет его убить, потому что знает, что даже боги смертны, и лишь это знание не даёт ему окончательно сдаться. — Вместо того, чтобы язвить, лучше попытался бы ранить меня, потому что если продолжишь в том же духе, то ты никогда не отомстишь за смерть родителей, — будто ножом по сердцу проезжаются грубые слова, и Сяо не сдерживает истерический вопль. На ощупь он подаётся вперёд, улавливая слухом, как прямо рядом с плечом разрывается материя этого мира. Сяо знает все эти уловки наизусть. Он перехватывает копьё в другую руку и, увернувшись от появившегося из разрыва щупальца, бросается чуть левее, туда, где даже звуки растворяются в темной материи, из которой состоит это божество. Его оболочку не так просто ранить, но Сяо знает, что это возможно. Потому что Итэр — гребанный бог самой смерти — тоже может умереть от чужих рук. И его смерть — это смысл всего существования Сяо, а потому он не может перестать сражаться. Три шага вперёд, уворот и резкий скачок назад. Привкус крови прямо в горле. Режущая боль в кисти, которая из последних сил бросает копье прямо перед собой. Звон в ушах, а следом за ним — тишина и всепоглощающая боль в грудной клетке. Сяо знает, что не попал. Знает, что после пробуждения будет долго и тяжело восстанавливаться от ранений. Знает, что, несмотря на, кажется, переломанные кости и сильную потерю крови, он выживет, а потому позволяет себе отключиться. Он снова проиграл. Итэр снова оказался на шаг впереди…

***

— Сяо? Чего же ты там стоишь, подойди ближе… — нежный голос матери доносится будто сквозь толщу воды. С каждым разом он становится всё более искаженным, потому что за прошедшие годы Сяо, кажется, начал забывать, как звучал ее голос. — Садись со мной рядом… Я расскажу тебе сказку… — снова зовёт она, но Сяо не двигается. Он знает, что это всего лишь сон. Сон, который повторяется каждый раз, когда его тело борется за жизнь. Сон, который, несмотря на всю светлость, мягкость и ностальгичность, ощущается настоящим кошмаром, потому что конец у этого сна всегда одинаковый. — Я уже взрослый для сказок… — собственный голос со стороны уже не вызывает в груди никаких эмоций. Сяо всегда в этих снах лишь наблюдатель. Он даже и не помнит, происходило ли подобное в реальности, но как бы там не было, за прошедшие годы он многое забыл. — Мой маленький якша уже так вырос… — мягко смеется мать, и её голос начинает искажаться… Сяо видит лишь ее светлый силуэт, потому что уже не помнит, как она выглядела. Он видит маленького себя, видит раскинутые в стороны женские руки. Сяо не знает, почему видит этот сон уже, кажется, тысячный раз. Он не знает, божественное ли это проведение или же это просто неугомонное сердце никак не может отпустить произошедшее… — Я не маленький! — настаивает ребёнок, и Сяо слышит хруст собственных костей. — Я уже взрослый! Скоро я тоже вместе с отцом буду защищать людей… Сяо морщится от того, как рёбра сводит резкой болью. Он сам не замечает, как падает на колени. Его маленькая копия начинает говорить что-то ещё, но слова смешиваются в неразборчивое бульканье. Яркий белый свет вдруг окрашивается в красный. На губах на мгновение мелькает кривая ухмылка… Сяо не помнит лица матери, зато даже спустя года он помнит ее душераздирающий вопль, который вмиг оборвался, когда всё ее тело обратилось в пыль. Тот день никогда, пожалуй, не сотрется из памяти, хотя Сяо отдал бы за это всё, что у него есть. Он отдал бы всё, чтобы забыть разодранный в клочья труп отца. Отдал бы всё, чтобы забыть пустые, абсолютно холодные золотые глаза, тупо смотрящие на озеро крови прямо под ногами. Сяо отдал бы всё, чтобы вернуться назад в прошлое и, даже будучи ребенком, попытаться защитить родителей, которых так жестоко покарал бог смерти по имени Итэр. Покарал их абсолютно ни за что. Покарал, а после забрал его — Сяо — к себе на воспитание, будто в насмешку над его горем… Насколько нужно быть ублюдком, чтобы забрать к себе ребёнка убитых им же самим родителей? Насколько нужно быть бесчувственным куском дерьма, чтобы напоминать Сяо об этом снова, и снова, и снова? Как можно называть себя богом после того, как сам же, собственными руками, лишил ни о чем не подозревающих на земле людей, почитаемой ими богини семьи и их последнего защитника якша?.. Сяо ненавидит Итэра так сильно, что аж зубы скрипят. Сяо желает ему такой же мучительной смерти, потому что даже боги должны нести ответственность за содеянное. И Сяо до сих пор не знает, почему Итэр его пощадил. За все эти годы он не нашел ни единой подсказки ни у самого бога смерти, ни у его служителей. Хотя не то чтобы теперь Сяо хочет искать оправдание его безжалостным действиям. Теперь он хочет лишь отмщения, а потому белый свет окончательно меркнет под кровавым морем, в котором Сяо топит все эти нежные, душераздирающие воспоминания. Однажды он сможет сделать это. Однажды он обязательно разорвет собственными руками материю этого мира и расщепит Итэра до атомов. Однажды гнев Сяо, наконец, утихнет, но а пока… Он медленно открывает глаза. Мертвая тишина этого места уже не приводит Сяо в тревогу и какой-то первородный ужас. Его не пугает звенящая боль во всем теле и повторяющийся из раза в раз кошмар. Через всё это он проходил уже тысячу раз, а потому просто привык. Он привык просыпаться после битв здесь. Наверное, это место уже можно назвать его домом, хотя Сяо толком и не знает, какой смысл вообще вкладывается в эти три буквы. Дом — это место, где ты живешь. Дом — это место, куда хочется вернуться. Сяо не уверен, что второе можно отнести именно к нему, но всё же если бы он всё-таки смог однажды сбежать отсюда, то, спустя время, он все равно бы вернулся, чтобы хоть раз увидеть в глазах Итэра хоть что-то, кроме бесконечной пустоты. Сяо мечтает увидеть в его зрачках страх. Каждый раз, когда хочется опустить руки и сдаться, Сяо представляет ужас в золотых глазах, когда тот почувствует дыхание смерти от чужого копья, и это придаёт ему сил. Лишь это держит его здесь, в этом царстве, в этом мертвом доме, где похоронены его родители… В висках ощущается странное давление. Сяо медленно моргает, крепче сжимая зубы от простреливающей всё тело боли. Вероятно, он еще не до конца восстановился. Видимо, в последний раз во время битвы он наделал слишком много ошибок, из-за которых его тело получило столь сильные увечья. Грëбанное дерьмо… Сяо тяжело вздыхает. Он не помнит своей жизни до того рокового дня. Он не помнит, каково это — жить без всепоглощающего гнева, распирающего изнутри и разгоняющего кровь по жилам; без ежедневных изнуряющих тренировок; без постоянного желания стать лучше, чтобы, наконец, свершить задуманное и, вероятно, тоже погибнуть в решающей схватке. Сяо не представляет свою жизнь после этого. Наверное, после смерти Итэра, он действительно добровольно уйдет и утопится в реке мёртвых, потому что смысла в его существовании больше не будет. Он не найдет себе пристанища ни среди богов, ни среди людей. Из своей расы он последний выживший. Ему некуда будет пойти. Его жизнь больше не будет иметь смысла… — Молодой господин… Вы, наконец, очнулись, — раздаётся тихий голос откуда-то сбоку, и Сяо нехотя отрывается от собственных размышлений. Ему не нужно поворачивать голову, чтобы знать, кто там стоит. Он даже без слуха и зрения отличил бы эту несчастную душу от всех остальных, потому что только от неё в этом тёмном пространстве исходит всепоглощающая любовь и умиротворение. Кадзуха давно уже мертвец, но даже сквозь века он не утратил многие человеческие качества, о которых Сяо много слышал от отца. Сяо никогда не видел живых людей, но, почему-то, ему кажется, словно Кадзуха самый святой из них, и то, что он, такой молодой, живет здесь, в царстве мёртвых, говорит лишь о том, что Итэру плевать, кого карать. Будь то ребёнок, молодой парень или же воин — он карает всех, а потом заставляет их прислуживать ему, будто бы того факта, что он отобрал их драгоценную жизнь, мало для страданий. Но Кадзуха, кажется, на Итэра не держит зла, и Сяо его не понимает, да и не пытается понять. Он знает о нём в принципе не так много. Знает, что Кадзуха едва ли не самый старший дух в этом проклятом месте и что в его немногочисленные обязанности входит ухаживание за Сяо, когда тот остаётся на грани между жизнью и смертью. — Что со мной на этот раз? — безучастно спрашивает Сяо и даже не удивляется хрипотце в голосе. Сколько он проспал на этот раз? Сколько костей в его слабом теле пришлось заменить на новые, чтобы он мог функционировать? Сяо даже толком не знает, что его ждет после смерти — река мертвых или забвение. Он не знает, какой сущности в нём больше — человеческой или божественной. Он вообще о себе мало, что знает, потому что он последний из своего рода, который был истреблён много веков назад и о котором не осталось даже летописей… — Поломаны несколько рёбер и повреждены лёгкие… К тому же — было сильное кровоизлияние в мозг… Но вы быстро восстанавливаетесь. Вы спали почти четверо человеческих суток. Кости уже практически срослись, но нужно еще время… — кратко произносит Кадзуха, и Сяо морщится от услышанного. Время… Концепция времени выглядит такой ненужной в этом пространстве, но Кадзуха всегда ведёт счет дням, будто это действительно может на что-то влиять. Будто дни, проведенные здесь, имеют куда большую ценность, чем те, что Кадзуха провел, будучи человеком. Сяо не знает, кем он был там, на земле, но, наверное, любая жизнь была бы лучше, чем бесконечное пустое существование в этом пространстве… Сяо, игнорируя боль во всём теле, всё же садится на кровати, пытаясь отвлечься от тихого голоса Кадзухи под ухом. Наверное, Итэр вновь приказал ему следить, чтобы Сяо никуда не делся из лазарета. Наверное, этот подонок каждый раз радуется, когда Сяо получает столь сильные увечья. Наверное, ему просто нравится играться со своей добычей и наблюдать за ее страданиями уже не первый год. Сяо мечтает Итэру отомстить, но еще сильнее он мечтает о том, чтобы и его жалкое существование однажды прекратилось, потому что всё это сложно назвать жизнью. Потому что он должен был умереть вместе с родителями. Блять, он должен был умереть еще тогда, защищая их, а не жить в царстве того, кто так жестоко с ними расправился… — Отпусти, — бросает Сяо холодно, когда Кадзуха хватает его за руку, намереваясь остановить поспешный уход из лазарета. — Господин велел проследить, чтобы вы полностью восстановились, — мягко произносит Кадзуха, и Сяо, наконец, поднимает пустой взгляд. — Отпусти меня, — настойчивее повторяет он и устало выдыхает, когда хватка только усиливаяется, без слов намекая на то, что Кадзуха не планирует отступать. — Прости, но ты вынуждаешь меня… — привычно, без толики раскаяния бросает Сяо и, игнорируя боль в груди, наклоняется, тут же подаваясь вперед и ударяя плечом Кадзуху в живот, из-за чего тот закашливается и падает назад. — Молодой господин… Но вы ведь не восстановились… — хрипло, но всё еще сдержанно произносит Кадзуха, игнорируя падение на спину и, вероятно, острую боль, прострелившую поясницу… — Прошу вас… Сяо отворачивается, тут же переходя на быстрый, хромающий шаг, желая поскорее уйти из этого места. Лёгкие режет изнутри словно клинками, но Сяо к боли привык. Он столько раз проходил через эти мучения, что уже сбился со счета. Его тело не должно получать ни капли сочувствия и отдыха. Его тело — лишь инструмент в бесконечной борьбе с гребанным богом смерти. Его тело — лишь сосуд для гнева, благодаря которому Сяо всё ещё дышит и находит силы совершенствоваться. Нужно больше тренироваться. Нужно отречься от всего того немного человеческого, что в нем есть — от эмоций, боли и отчаяния — и просто бороться. Да, Сяо не бог, но он и не человек, а потому он знает, что однажды сможет вонзить копьё прямо Итэру в грудь и выдрать оттуда подобие сердца, позволив материи, из которой собран Итэр, снова распасться до мельчайших примитивных частиц. Нужно просто стать лучше. Просто. Стать. Лучше…

***

Стиснув зубы, Сяо падает на колени. Всё тело трясет от перегрузки, боли и усталости. Кадзуха был прав — его тело всё ещё не восстановилось, а потому тренировка идёт с каждым взмахом копья всё хуже и хуже. Сяо не может сосредоточиться на движениях. Он снова и снова промахивается по стоящим прямо перед носом мишеням, и это его лишь злит, выводит из равновесия, а так нельзя. В многочисленных схватках с Итэром Сяо смог усвоить довольно много важных уроков. Например, что гнев и эмоции нужно уметь контролировать, потому что в большинстве случаев они лишь мешают. Да, Сяо ненавидит Итэра, но и отрицать тот факт, что благодаря этим бесконечным схваткам он становится лучше, тоже не может. Очевидно, Итэр над ним лишь насмехается. Очевидно, что Итэр не видит в нём опасности, а потому так легко раздает советы, но Сяо не собирается ему потакать. Однажды всё это даст свои плоды. Однажды ледяная холодность слетит с этого бледного лица и с губ сорвется хрип отчаяния, вместо колкостей и нравоучений… Сяо вновь делает резкий разворот корпусом и выкидывает копьё вперёд — мимо. Хочется закричать от злости. Хочется руками разорвать каждую мишень, а потом разбить костяшки в кровь о ближайшую поверхность, но Сяо терпит. Он и так сорвался в последнюю их схватку. Он и так проявил слабость, показав свои чувства и позволив искалечить себя до такого состояния. Нельзя срываться сейчас. Только холодный расчет, только ясный разум… — Блять! — выкрикивает Сяо, когда копьё выскальзывает из дрожащей ладони. Лёгкие сковывает такой яркой болью, что на мгновение перед глазами вновь вспыхивают кровавые пятна. Сяо ненавидит свою слабость. Он ненавидит то, что Итэр иногда оказывается прав. Он ненавидит то, что из раза в раз ему не дают умереть достойно, возвращая к жизни снова, и снова, и снова… Итэру нравится видеть его слабости. Нравится видеть все эти бесконечные попытки и тренировки. Сяо буквально всем нутром ощущает, что он — лишь забавный трофей в коллекции победителя, лишь забавная игрушка, которую можно бесконечно ломать и ждать, когда же она сдастся. Сяо до скрипа сжимает челюсти и наклоняется за упавшим копьём. Нельзя поддаваться эмоциям, нельзя давать волю своему гневу, нельзя выглядеть несмышленной, озлобленной зверушкой в глазах этого божественного подонка, но все эти нельзя разбиваются о боль, которая крошит Сяо изнутри. Каждый вздох режет гортань будто острыми лезвиями. Сяо опять ощущает привкус крови. Наверное, ребра вновь начали крошиться. Наверно, лёгкие тоже требуют передышки, но Сяо этой передышки не хочет. Отдых — это незаслуженное удовольствие. Всё его существование должно быть пронизано лишь болью, потому что только боль сможет смыть с его рук вину перед родителями за то, что не смог их защитить. — В таком состоянии ты не сможешь одолеть даже самого слабого человека, — ненавистный голос доносится откуда-то из-за спины, и Сяо едва ли не рычит от злости. Он хочет выплюнуть ругательство, хочет послать Итэра куда подальше, но губы не слушаются. Он слишком устал. Его тело слишком слабое по сравнению с гребанным всесильным богом, и это раздражает так сильно, что по щекам стекают скупые слёзы. Сяо редко плачет. Даже не так — он не плачет в привычном понимании, он лишь плохо справляется с болью и злостью, распирающими его изнутри. Нужно просто игнорировать. Нужно сделать вид, что он не чувствует на своих лопатках холодный, прожигающий взгляд. Нужно поднять копьё и, собравшись с силами, продолжить тренировку, наплевав на боль и подчинив собственный гнев… Когда Сяо, наконец, вновь выпрямляется, принимая боевую стойку, до слуха доносится разочарованный вздох. Игнорировать, нужно просто игнорировать его… Сяо делает глубокий вздох. Всё тело разрывается в усилившейся агонии, но это всё неважно. Он прикрывает глаза, сосредотачиваясь на дыхании и затягивая злость в крепкий узел. Резкий выпад вперёд, разворот, точный удар прямо в грудь маникена. Первый раз за эту тренировку Сяо попадает четко в цель, но радости от этого уже давно нет, потому что этого мало. Он движется слишком медленно, особенно на глазах у Итэра, который, кажется, не собирается уходить, наблюдая за этими жалкими попытками прыгнуть выше головы… — Отвратительная техника, — доносится хлесткий комментарий до слуха, и Сяо неконтролируемо вздрагивает то ли от злости, то ли от сковывающей всё тело боли. — В реальной схватке ты был бы уже мертв. — Отвали, — огрызается Сяо, глубоко внутри себя не желая принимать тот факт, что Итэр прав. Разворот был слишком медленным. Свободная от копья рука находилась слишком низко, открывая врагу уязвимую к удару грудь. Техника и правда была отвратительной, но Сяо это и так знает. Ему не нужны советы от кого-то, кто только и знает, как карать невиновных. Разве Итэр вообще знает, что такое настоящие битвы? Разве он знает, что такое снова и снова превозмогать свою человеческую сущность? Нихрена он не знает, а потом слышать от него подобное — оскорбительно. — Ты должен был оставаться в лазарете до полного восстановления, — вновь сухо озвучивает Итэр, и Сяо приоткрывает глаза, тут же замечая рядом с золотой фигурой смирно стоящего Кадзуху. — Я достаточно восстановился, — лжет Сяо и поудобнее перехватывает копье в ладони. Итэр на это никак не реагирует. На его лице в принципе редко можно увидеть хоть какие-то эмоции. Сяо не знает, с чем это связано, но зато он знает, что другие боги не такие. Его мать в тех немногих осколках воспоминаний обладала всеми человеческими чувствами. Она умела плакать и улыбаться. Она умела любить… Итэр же больше похож на бесчувственный кусок материи, хотя даже ему не чужда усталость. Сяо очень хорошо усвоил то, что чтобы победить, нужно знать о своём враге всё и даже чуточку больше, а потому он хорошо различает моменты, когда Итэр переутомляется. Золото в глазах в такие моменты тускнеет, лицо, и без того бледное, становится совсем неестественно-белым, а вокруг обычно светящейся золотом фигуры образуется густая черная дымка, искажающая окружающее пространство. Наверное, все дни, пока Сяо был в отключке, Итэр провел в своей мастерской. Сяо много раз пытался туда проникнуть, но ни разу — успешно, но он не оставит попыток. Так же как и не оставит своих тренировок, несмотря ни на что… — Правда? — Сяо слишком поздно замечает, как из-за спины Итэра появляется несколько щупалец, которые стремительно подаются вперед и мгновенно обвиваются у Сяо под грудью, провоцируя новую вспышку боли. — Тогда почему твои кости того и гляди снова сломаются? — безэмоционально спрашивает Итэр, и сквозь шум в ушах до Сяо доносится взволнованный возглас Кадзухи. Сяо не отвечает. Воздух из легких вырывается гулким кашлем, смешанным с собственными слезами и кровью. Сяо предпринимает истерическую попытку вонзить копье в сжимающее его щупальце, но чувствует лишь болезненный удар прямо по предплечью, а после — бешеную хватку на запястье, вынуждающую разжать пальцы и выронить оружие. — В таком состоянии ты абсолютно бесполезен. Чтобы сражаться с богами — твоё тело должно быть в идеальном состоянии, — вновь читает нотации Итэр, и Сяо поплывшим взглядом замечает, как тот медленно подходит ближе, и только сейчас Сяо замечает у Итэра за спиной что-то крупное и незнакомое. — Пусти, — рычит Сяо, когда Итэр подходит едва ли не вплотную, продолжая удерживать Сяо на одном месте. — Если ты и дальше будешь пренебрегать моей милостью, я просто посажу тебя в клетку, пока ты не восстановишь силы. — Только попробуй, — щерится Сяо и вновь дергается в попытке вырваться из хватки, но тут же вскрикивает от усилившей боли в ребрах и лёгких. — Не дергайся и слушай меня, — Сяо до боли стискивает зубы, когда ощущает хватку на подбородке. Пальцы Итэра ощущаются совсем иначе, чем его щупальца. Его пальцы на удивление такие человеческие, даже немного теплые, хотя, в отличии от остального тела, которое имеет вполне человеческую оболочку, они такие же непроглядно черные, как и эти длинные отростки, которые Итэр выпускает из-под лопаток. Сяо не знает, почему так. Не знает, почему руки Итэра до локтей не имеют кожи, а состоят лишь из темной материи, от которой должно веять ледяным холодом, но никак не человеческим теплом. Сяо не знает, зачем Итэру в принципе нужны щупальца, но предполагает, что тот просто не любит мараться в сражениях о кого-то столь ничтожного. Это злит, но в то же время лишь сильнее распаляет желание Итэра разорвать до мельчайших частиц… — Твоё тело — это твоя слабость, — продолжает Итэр, и Сяо дергает лицом, желая уйти от прикосновения, но в ответ пальцы сжимаются лишь сильнее, из-за чего едва ли удается сдержать озлобленное шипение. — Этот доспех должен защитить твои кости в следующем бою. Надень его на нашу следующую схватку. А пока — отправляйся в лазарет вместе с Кадзухой. Ругательство, вертящееся на языке, на мгновение застревает на губах, приводя Сяо в замешательство. Доспех? Для него? Это насмешка?.. — Пошел ты… Мне не нужны твои подачки… — всё же огрызается Сяо, тут же топя в себе странное, абсолютно незнакомое ему чувство. — А я вижу, тебе понравилось валяться с переломанными ребрами. Если хочешь, я могу сломать их снова… — холодно отзывается Итэр, и Сяо сковывает истеричная дрожь, когда щупальце под грудью вдруг сжимается ещё плотнее, будто действительно желая раздавить Сяо или разорвать его тело пополам. — Не будь таким беспечным идиотом. Сяо вновь заходится в лихорадочном кашле, когда его вдруг отпускают, из-за чего он словно мешок падает на колени. Прямо перед ним с громким стуком приземляется аккуратный черный доспех, вероятно, сделанный из микрочастиц темной материи. Когда Сяо, наконец, восстанавливает дыхание и приходит в себя, Итэра на площадке уже не видно. Рядом с ним сидит лишь Кадзуха, в глазах которого Сяо замечает слабое сочувствие. Хочется от него отмахнуться, нагрубить, тоже послать куда подальше, но Сяо уже привык к тому, что Кадзуха на это никак не реагирует. Да и он ведь ни в чем не виноват. Он всего лишь такой же пленник этого пространства, а потому бороться с ним нет никакого смысла… — Я сам, — отказывается от помощи Сяо, с трудом, но поднимаясь на ноги и медленно направляясь к выходу с тренировочной площадки. Он не берет с собой принесенный доспех, но краем глаза видит, что его подбирает Кадзуха. Сяо не понимает, какой Итэру резон делать для него нечто подобное. Что это за странный жест? Попытка унизить? Очередной способ ткнуть Сяо в его же слабости? Наверное, Итэр просто хочет, чтобы его зверушка стала выносливее. Наверное, их схватки его уже порядком утомили. Сколько прошло лунных циклов с того дня, как Сяо попал сюда? Он уже потерял счет. Плевать. Ему не нужна помощь, тем более от собственного врага. Пусть подавится своей притворной благородностью. Бесит. Как же, блять, бесит…