Принцип радикальной гибридной вариативности

Обычное утро Архея началось неожиданно громко. Свет скользил по дубовым стенам зала. Скользил по витражам, разливаясь по маскам, лежащим на столе. Воздух был свежим, почти хрустальным. Таким он бывает ранним Архейским утром. И именно в эту ясность вдруг врезался голос. Вообще спор начался с мелочи. Казалось с незначительной фразы, которая обычно растворяется в воздухе или забывается через минуту. Очередное собрание Первых, на которое наконец пришли все представители первых мироходцев. Все сидели вместе как обычно. Нардуш лениво перебирал инструменты, Вальдхар с полуулыбкой рассказывал о своей новой бестии, которую «совершенно случайно» привёл из одного мирка. Фалинда что-то тихо записывала, Туилин сдержанно поправляла неточности в рассказе о последней стычке. Разговор тек спокойно, перескакивая с одной темы на другую — от той самой бестии Вальдхара до того, как им в очередной раз пришлось оттаскивать его же и дворфа Гензена из драки. Смех был лёгким, а атмосфера привычной. — Ты его вообще видел? — усмехнулся Нардуш, кивая в сторону Вальдхара. — Сначала сам влез, потом орёт, что его провоцировали. — Меня спровоцировали, — буркнул Вальдхар. — Ты всегда так говоришь, — спокойно вставила Туилин. Кто-то хмыкнул. Кто-то поддел ещё. И тогда Вальдхар, всё ещё ухмыляясь, бросил: — Ну, по крайней мере, я не использую «воспитательные методы» в стиле... — Вальдхар мгновенно затих. И не мудрено. Тема Тадмавриэля всегда была табу в их компании. Все Первые понимали, что Тадмавриэль далеко не самый хороший человек. Но никто не хотел задевать Эграсселя и его чувства. — О кстати, Туилин! Может расскажешь о том мире где недавно была?! — предложила перевести тему встревоженная Фалинда. — А да! Я недавно была в мире с тотальным контролем жителей. Так вот, из-за недавней войны там погибло множество людей и практически каждый человек лишился кого-то близкого — говорила она с нескрываемым волнением и печалью. — А главное событие стало смерть супруги и детей Эрнеста - как раз правителя этой страны. После похорон унт-офицер буд-то сума сошел! Он закрыл школы, — тихо сказала она. — Заменил их дисциплинарными корпусами. Детей не бьют открыто, но ломают системно. Игнорируют, наказывают молчанием, лишают контакта. Он считает, что слабость в детстве делает общество уязвимым. — Люди после войны всегда становятся жёстче, — задумчиво заметил Нардуш. — Когда теряешь всё, начинаешь верить, что мягкость — это роскошь. — Это не оправдание, — отрезала Туилин. Эграссель до этого слушал молча. А потом сказал: — А если он правда потерял всё? Если его мир развалился? Если он видел, как слабость стоила жизней? Тогда дисциплина — это не жестокость. Это попытка предотвратить повторение. Вальдхар нахмурился. — Ты сейчас оправдываешь его? — Я пытаюсь понять, — спокойно ответил Эграссель. — Потеря меняет людей. Иногда делает их холоднее. Но это не всегда зло. Иногда это защита. Лололошка поднял взгляд. — Защита кого? — Общества. — Ценой детей? Пауза. Эграссель вздохнул. — Когда ты переживаешь катастрофу, ты перестаёшь верить в мягкость. Начинаешь верить в контроль, в порядок и в силу. Туилин тихо произнесла: — Или начинаешь переносить свою боль на тех, кто слабее. Вот тут напряжение стало ощутимым. — Это упрощение, — жёстче сказал Эграссель. — Потеря может сломать. Но может и закалить. И если человек стал жёстким после того, как потерял мать, например, — он не обязан оставаться мягким ради чужого комфорта. Никто не произносил имя. Но всем было понятно, куда идёт мысль. Лололошка не перебил сразу. Он долго смотрел на Эграсселя — не обвиняюще, но с каким-то тяжёлым пониманием. — Потеря не даёт права калечить других, — сказал он тихо. — Ни морально. Ни физически. Эграссель резко повернулся к нему. — Ты говоришь так, будто всё знаешь. — Я говорю так, потому что видел, к чему это приводит. — Иногда отец делает жёсткие вещи не из злобы, — голос Эграсселя стал тише, но напряжённее. — А потому что считает это правильным. Потому что не хочет, чтобы ты вырос слабым. Лололошка медленно встал. — Есть разница между тем, чтобы готовить к жизни… и тем, чтобы делать жизнь испытанием. Туилин впервые увидела в его лице не спокойствие — а сдерживаемое что-то большее. — Боль не делает человека сильнее автоматически, — продолжил он. — Чаще она делает его либо холодным… либо сломанным. — Ты не понимаешь, — тихо сказал Эграссель. — Когда теряешь мать, мир меняется. Ты начинаешь бояться потерять ещё кого-то. И вот здесь Лололошка ответил не резко. Не обвиняюще, почти мягко. — Эграсса, я понимаю больше, чем ты думаешь. Но страх потерять не оправдывает того, чтобы сначала лишать, а потом требовать благодарности за выживание. Тишина стала глухой. Эграссель смотрел на него долго. И никто не произнёс «Тадмавриэль». Но имя уже навязчиво летало между ними и стояло непреодолимой стеной. Вальдхар не выдержал первым. — Хорошо, — сказал он резко, опершись ладонями о стол. — Давайте не делать вид, что это абстракция. Мы не о диктаторе сейчас говорим. Нардуш бросил на него предупреждающий взгляд — "осторожнее". Вальд же ответил почти таким же взглядом передразнивая Нардуша. — Если речь о том, что «потеря оправдывает жесткость», то давайте будем честными. Мы все знаем, кто так рассуждает. Эграссель медленно повернулся к нему. — Не продолжай. — Почему? — Вальдхар уже был на нервах. — Потому что это неудобно? Потому что мы годами делаем вид, что этого не было? Фалинда тихо прошептала: — Вальдхар… Но он уже не остановился. — Если потеря матери оправдывает систематическое давление, унижение и боль — тогда давайте это признаем прямо. И не прикрываемся словами «дисциплина». Эграссель встал. — Ты не знаешь всего. — А ты слишком хорошо знаешь, — резко бросил Вальдхар. И вот тогда Лололошка поднял руку. — Хватит, — сказал он спокойно. Он не повысил голос. Но в этом «хватит» было больше силы, чем в крике. Все посмотрели на него. И Вальдхар в том числе. Но он не смотрел на Вальдхара. Он смотрел на Эграсселя. — Мы говорим о принципе, — произнёс он медленно. — Не о людях. Эграссель усмехнулся — горько. — Нет. Лололошка из Глассгарфа, мы уже давно говорим о людях. Пауза. — Иногда отец делает жёсткие вещи не из злобы, — повторил он тихо, словно пытаясь убедить не их — а себя. — А потому что считает это правильным. Лололошка шагнул ближе. — Иногда, — сказал он ровно, — отец делает жёсткие вещи потому, что не умеет справляться с собственной болью. —Эграссель из Гохледола, твой отец мудак и это нет смысла оспаривать. Туилин затаила дыхание. — Лололошка из Глассгарфа! Ты не имеешь права судить, — голос Эграсселя стал резче. — Ты его даже не знал. Лололошка замолчал. Долго. В его лице не было вспышки. Не было злости. Лишь только напряжение, которое он сдерживал очень хорошо. — Я знаю достаточно, Эграссель из Гохледола— произнёс он наконец. — Нет, Лололошка — отрезал Эграссель. — Ты просто не понимаешь, что значит расти рядом с человеком, который потерял всё. Вальдхар снова открыл рот, но Лололошка едва заметно покачал головой — и тот замолчал. И вот тогда впервые его имя прозвучало. Не громко и вовсе не криком. — Тадмавриэль не единственный, кто терял, — сказал Лололошка. Слова упали тяжело. И Эграссель вздрогнул. — Не произноси его имя так, — тихо сказал он. — Как? — спросил Лололошка. — Без оправданий? В зале стало холодно. — Лололошка из Глассгарфа, Вы не имеете с ним личных счётов, — повторил Эграссель, и в голосе впервые прозвучала не злость, а отчаянная защита. — Это моя история. И вот тут конфликт окончательно перешёл границу. Потому что Эграссель перешел на максимально уважительную форму, что в отношениях Лололошки и Эграсселя считается максимальным отдалением друг от друга. Будто они не знакомы вовсе. И тут, вопреки всему, что ожидали Первые, по тихой комнате раздался смех. Сначала тихий. Почти неслышный. Короткий выдох сквозь зубы. Лололошка опустил голову, и плечи его едва заметно дрогнули. Кто-то решил мол нервный смешок, попытка разрядить обстановку. Но смех не затих. Он стал громче. Голова медленно откинулась назад. Глаза закрылись, грудь вздымалась чаще. Смех постепенно искажался. Он становился хриплым, надломленным, почти болезненным. В комнате замерли все. Никто не сделал шага вперёд. Никто не осмелился коснуться его плеча. Даже Вальдхар, который обычно лез первым, застыл, будто наткнулся на невидимую стену. Этот смех не был радостью. Он был саркастичным. Смех казался вызовом. Он был отчаянием, доведённым до края. Воздух стал плотным. Тяжёлым. Почти липким. Атмосфера, ещё минуту назад напряжённая, теперь казалась натянутой до предела струной, что вот-вот и разорвется. И в этой струне вибрировал один-единственный звук — его смех. Недоумение сменилось тревогой. Эграсселю показалось, что в груди что-то холодно опустилось вниз, будто сердце на мгновение пропустило удар. Каждая клетка его тела напряглась. Инстинкт кричал: это плохо. Такое неожиданное поведение Лололошки всегда означало что-то плохое. И сейчас это как будто было совершенно неуместно, но при этом столь правильно. И столь страшно... Ло обычно либо улыбался — спокойно, мягко, почти невесомо. Либо молчал. Либо смотрел так, что становилось ясно: он держится. Но сейчас он не держался. Казалось последняя веревка, последний поддерживающий мостик обломался и теперь Ло летел в нескончаемою черную дыру - пропасть отчаяния. Мышцы на лице Эграсселя свело. Челюсть чуть приоткрылась и так и осталась. Он хотел что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу, совершенно не желая двигаться. Мысли исчезли. Их будто выело что-то совершенно незнакомое. В голове стало пусто — до пугающей белизны. Смех оборвался так же резко, как начался. Лололошка выпрямился. Опустил голову обратно. Медленно вдохнул. И когда он поднял глаза, в них не было ни капли веселья. Эграссель и сам не заметил, как очки с тонкой оправой, привычно лежавшие на носу у Ло, с чуть затемненными голубыми линзами пропали с законного места. Мягко приглушающие взгляд, смягчающие выражение лица, делая его почти невинным, почти обычным пропали. Эти линзы всегда были как фильтр. Как завеса. Как барьер между ним и миром. Но сейчас этого барьера не было и мертвенно черные глаза впились в самую душу. Не было зрачка. Не было радужки. Не было привычного живого блеска, который иногда появлялся, когда Лололошка смеялся или увлечённо спорил. Перед ним была сплошная бездна — ровная, матовая, поглощающая свет. Они не отражали витражей. Не ловили отблесков зала. Не реагировали на движение. Свет, падавший из окна, будто исчезал в них, не возвращаясь. Темноту можно сравнить со дном океана. Нет, даже под дном океана не будет столь темных оттенков. Эграссель будто сидел перед черной дырой свесив ноги. По спине невольно бегали табуны мурашек. — Нет личных счётов? — произнёс он тихо. Голос не был громким, он даже не был злым. Он был слишком ровным. Нарочито спокойным. Каждое слово выверено, отчётливо отделено паузой. Но в этом спокойствии была трещина. Чуть заметная хрипотца царапнула последние слоги, будто голосу пришлось пробиваться через что-то донельзя плотное. Словно каждое слово проходило сквозь старый шрам. Не крик, нет. Крик был бы проще. В крике есть разрядка. А здесь разрядки не было. Голос будто держался на тонкой грани — не сорваться, не задрожать, не выдать то, что кипит под поверхностью. Он звучал так, будто Лололошка тщательно контролировал дыхание: медленный вдох, короткая пауза, выдох — и только потом слово. И всё равно — в глубине слышалась нескончаемая усталость и всеобъемлемая тоска. Он посмотрел прямо на Эграсселя. — Господин Эграссель из Гохледола, Вы правда думаете… что у меня нет личных счётов? Страх давно стал осязаемым, но именно сейчас его холодные руки, охватывающие тело все это время, сцепились в мертвой хватке, затягивая в пучину отчаяния. Страшно... Рука незатейливо двинулась к краю кофты. Пальцы — длинные, тонкие, чуть побелевшие от напряжения — коснулись ткани так, будто она обжигала. Материал едва слышно шуршала под их подушечками. Движение было почти ленивым, казалось случайным — если бы не эта нарочитая медлительность. Он приподнял край ткани осторожно, будто вскрывал старый конверт, который очень долго лежал запечатанным. Материя медленно шла вверх. Сантиметр за сантиметром. Шрамы Сначала открылся низ живота — чёткая линия мышц, сухая, выточенная выживанием. Пресс, напряжённый даже в покое. Кожа там была светлой, но не гладкой: тонкие белёсые полосы пересекали её, будто кто-то когда-то проводил лезвием, а время не смогло стереть след. Ткань ползла выше... Открылись рёбра — резкие, выступающие при вдохе. Между ними тянулись более грубые шрамы, неровные, словно зажившие без заботы. Некоторые были слишком прямыми. Слишком аккуратными. Другие — наоборот, рваными, словно кожа помнила чужую спешку. Кофта поднималась дальше... Рука всё поднималась выше, локоть сгибался, ткань собиралась складками у груди. Движение оставалось медленным. Выверенным. Он не ускорялся. Не делал это в порыве. Он поднимал ткань, заставляя их смотреть. Будто давал время осознать каждый сантиметр открывающейся правды. И чем выше шла кофта, тем тише становилась комната. Грудь и грудина. Под кожей угадывались мышцы, но взгляд цеплялся не за них. Он цеплялся за следы. За длинную линию, идущую от нижних рёбер вверх, чуть смещённую в сторону — хирургически точную. Рука наконец остановилась. Ткань застыла, зажатая в пальцах, собранная складками у груди. Локоть поднят, плечо напряжено. Движение прекратилось лишь потому, что дальше скрывать было уже нечего. Перед ними больше не было просто тела. Всевозможные отметины — тонкие, едва заметные линии, грубые рубцы, глубокие неровные швы, зажившие слишком быстро или, наоборот, слишком медленно. Одни тянулись вдоль мышц, словно их намеренно вскрывали по анатомическому рисунку. Другие пересекали рёбра под странными углами, будто инструмент вели неуверенно… или слишком спешили. Некоторые шрамы были почти симметричны. Слишком точны, чтобы быть случайностью. Другие — рваные, с утолщёнными краями, оставляющие ощущение боли, которая когда-то была острой, как стекло. И от всего этого разнообразия душа Эграсселя обливалась кровью. И тут свободная рука Лололошки взметнулась вверх из расслабленного состояния. Она указала на левый бок. Пальцы осторожно проходили по коже, замедляясь когда задевали неровные края шрама. Простой, не затейливый кусок чуть светлой кожи. Растянутый по диагонали, с неровными краями и оборванными концами. — Этот... — голос предательски оборвался — Этот наверное самый первый из заметных. Первое мое воспоминание. Немного смутно помню, но получил я его года в 3-4. — Он говорит невероятно спокойно. Его голос больше не дрожал, а взгляд не выражал никаких эмоций — Тогда отцу уже подвыпившему не понравилось что я слишком громко говорил и он... хмммм — Ло вновь остановился пытаясь подобрать более мягкую формулировку — так скажем неудачно "толкнул" меня. Я отлетев прошелся по краю стала боком и разорвал его. — губы Лололошки разошлись в легкой почти заметной ухмылке — В принципе его это никак не озадачило и он просто ушел, оставив меня скорчивавшегося на полу истекать кровью. Зато сработало как говориться! Больше я не шумел. — Он говорил это с такой легкостью, точнее с видимой легкостью в которой чувствовался огромный пласт самоиронии. Несмотря на то, что он рассказывал все это, будто вспоминая старую добрую сказку, глаза его выдавали. Его глаза всегда говорили он нем больше чем он показывал. И сейчас в его глазах виднелась несомненная скорбь и подавленная злоба. — А вообще мой отец бизнесмен. — Истерически усмехнулся Лололошка. Его рука резко двинулась к другому шраму — Продавать своего ребенка оказалось действительно успешным и прибыльным бизнесом. — Рука указывала на длинный шрам что проходил по всей поверхности живота, от бока до бока, находившимся на уровне чуть выше пояса. Кожа там была плотной — Да вот только, не все участники процесса были с этим согласны. И тут уже нужно было что-то делать. — Легко угадывалась, что этот шрам Лололошка получил от того, что его связывали. Скорее всего каким-то жестким ремнем привязывали к столбу или кровати. Кожа царапалась, стиралась когда ремень терся о мягкую детскую кожу и от этого появился подобный шрам. В горле вставал ком когда в голову лезли подобные рассуждения, но что-то сделать с этим не получалось. Никто не мог поверить в слова стоящего перед ними полукровки. Хотелось сказать что это не правда, что он все надумывает, но... Как он может такое надумывать. Это реальность. Да. Это реальность. Не сон, не очередной болезненный кошмар, а реальность. Реальность что ранила, не давая передышки. Реальность, что ложилась огромным пластом с наполнением из смеси вины и болезненного отчаяния. Реальность, которую хотелось отрицать. Реальность что являлась чьей-то жизнью... — Началось это наверное в 5. — Рано. Очевидно мерзко. И невероятно печально. Замолчи. Замолчи пожалуйста, замолчи! — О а вот эти примерно из того же времени! Может чуть позже, но не суть. — Рука лежала на пяти почти параллельных дугообразных отметинах. Что находились на правом боку. Неровные, разные по глубине и толщине. Схожие по длине, но все же. Средние чуть глубже и толще, а крайние, соответственно, менее глубокие и более узкие. — Все же отвратительные люди в своей сути. Может это не заметно с первого взгляда, но если дать достаточное количество власти, то... Хотя, может я и сам виноват..? — Эграссель был готов становиться на колени и умалять полукровку остановиться. Не было ничего ужасней личных размышлений Лололошки. Винить себя за все - это внушенная с детства мантра? Как же так? Почему он так долго не замечал его страданий? Помнил ведь Лололошку с лицея. Когда они только познакомились. Зажатый, вечно испуганный, бледный. С теми самыми пустыми глазами. Несмотря на всю его гениальность, на него было больно смотреть. И казалось прошло несоизмеримое кол-во лет. Он уже не тот мальчик. Самооценка казалось давно на месте, а жизнь наладилась. Но это мнение было ошибочно. Старые раны все еще душили его. Не давали прохода. Напоминали о своем присутствии и о прошлом. Прошедшим сексуальным насилием... Еще один шрам, про который Ло забывал. Наверное тактично пропускал. Он шел точно не ясно откуда и почти доходил до пупка. Нет, конечно очевидно было понятно начало шрама, но его скрывала ткань штанов. И это было самое противное. Понимание. Как, почему и откуда? Он расползался от центра, как пятно, как след от удара. Не линейный. Скорее похожий на лужу, в которую с силой бросили камень - и от неё разошлись брызги. В центре - более плотная, грубая ткань. Кожа там была чуть темнее, плотнее, будто спаянная. От неё расходились неровные лучи, "брызги" - короткие, рваные, прерывающиеся. Где-то тонкие, как царапины. Где-то чуть глубже, будто кожа когда-то разошлась, а потом стянулась обратно слишком поспешно. Шрам шел по лобку доходя до живота... — А вот это уже во благо науки! Как сам Тадмавриэль завещал. Пытаясь сбежать от отца да матери, бедный мальчик попался группе независимых ученых-медиков. И тогда у студентов появился бесплатный материал для учений. Наглядный испытуемый без права слова. Зато они учились без давления. Так с скажем работали с правом на ошибку! — Его голос был нарочита веселым, сладким, притворным, фальшивым. А что да шрама. Лишь простая, тонкая линия от пупка до центра груди. Прям посередине тела. Слишком ровный, аккуратно зашитый шрам. Такой делают для изучения внутренних органов. — Ой, вот этот я получил всего на пару дней позже. Помните Ваше Величество как мне в академии постоянно везло с числом 993. Ну прям везде попадалось! Даже не знаю почему так получилось. Видимо судьба чертовка любит надо мною поиздеваться. — Он указывал на выжженое на левой части груди число 993. Одна 9 была чуть более... глубокая? Будто инструмент сорвался. — На самом деле я так и не смог понять, почему именно 993. Может я по счету такой счастливчик, а может это нумерация у них была какая то особенная. хотя нельзя исключать и чистый рандом. — Весело рассуждал он. На его теле было еще множество шрамов, но видимо Ло решил не затягивать. Он медленно разжал ткань в своей руке и уставился на Эграсселя с яркой улыбкой на лице. Вот только не было радости в этой улыбке. Да и улыбкой назвать это было сложно, столь фальшивой она была. — Л-ло я... — Голос Эграссы заметно дрожал, обрываясь. Конечно он не знал что сказать. И видимо тогда Лололошка решил добить эльфа. Он потянулся к штанине и неаккуратно задрал ее. Вместо кожи блеснул металл. Ножной протез что был у Ло еще со времен лицея. Никто не знал откуда он взялся и как Ло потерял ногу, а второй и не рассказывал. — Ноги, кстати, я лишился тоже в лаборатории. Представьте как страшно проснуться и не найти у себя одной конечности. Наверное самое жуткое, что сможет испытать любое существо в жизни. А потом и столкнуться с осознанием что побег теперь наверное невозможен, с одной то ножкой. Да вот только у меня получилось невозможное! Побег удался и я выбрался. Но знаете в чем главный сюр всей этой истории? — Речь стала более жесткой и скрипучей, но Лололошка продолжал. — Все что я вам сейчас рассказал было абсолютно законно! ВСЕ! — Он залился хохотом, хриплым, отчаянным, до ужаса пугающим. — …статья 13.3 Архейского кодекса межрасовых прав, — выдохнул он сквозь смех, который уже не был смехом, а рваным, болезненным звуком. — Принцип радикальной гибридной вариативности. — Голос вдруг изменился. С него слезла сладкая насмешка. С него сползла истерика. Осталась сухость, точно выверенная, почти канцелярская. — Каждый полукровка является уникальной биологической конфигурацией, не образующей устойчивой совокупности признаков… — он произносил это медленно, чётко, как будто читал с кафедры. — …вследствие чего полукровки не могут быть признаны отдельным видом или расой и подлежат индивидуальному, а не видовому правовому рассмотрению. — Пауза. — Индивидуальному, — повторил он тише. — То есть без коллективной защиты. Без базовых прав, закреплённых за расой как таковой. В комнате не шевелился никто. — Если я не раса, — продолжил он ровно, — значит, на меня не распространяется межрасовая защита. Если я не вид, значит, мои повреждения — не преступление против вида. Если я — биологическая конфигурация… — уголки губ дёрнулись, — значит, я материал. Он медленно опустил штанину, не отрывая взгляда от Эграсселя. —Материал, что можно использовать как вам угодно. Каждое слово звучало как удар. — И знаете, что самое удобное? — он чуть наклонил голову. — У материала нет чести, нет достоинства, нет личных счётов. Эграссель не мог вдохнуть. — Поэтому да, — продолжил он уже почти шёпотом. — Всё это было законно. Потому что полукровка не является расой... Тишина стала оглушающей. Атмосфера стала давящей. Ноги подкашивались, а в глазах двоилось из-за слез. — Но при этом, — он поднял палец, будто снова на лекции, — полукровка подлежит всем уголовным ограничениям, распространяемым на граждан Архея. Он не имеет права наносить вред, защищаться чрезмерно. Мне не допустима ответная агрессия. Он сделал шаг вперёд. — Я обязан соблюдать закон. Но закон вовсе не обязан защищать меня. Голос окончательно высох. Без интонации. Без дрожи. Без жизни. И вдруг Лололошка чуть улыбнулся. — На самом деле, жив я до сих пор лишь по нескольким причинам. Во-первых, моя удача. А во-вторых… госпожа Тейрасса. Именно она надоумила мужа и настояла на принятии единственного закона в сторону полукровок. Самого базового. Самого минимального. Он усмехнулся краешком губ. — Статья 19.7 Архейского кодекса межрасовых прав. О праве на сохранение жизни. Полукровка, как индивидуальная биологическая конфигурация, не образующая устойчивой видовой совокупности признаков, подлежит индивидуальному правовому рассмотрению. Умышленное лишение жизни указанного субъекта без подтверждённого основания признаётся нарушением Кодекса. Он сделал короткую паузу. — Переводя с архейского на человеческий… просто так убить меня нельзя. Улыбка стала тоньше. — Конечно, в действительности… в действительности же он почти не соблюдается. Ведь кому какое дело до какого-то там полукровки? Вот, например, убьёте вы меня сейчас, Ваше Величество… — он смотрел прямо в глаза Эграсселю. — А когда приедет полиция, скажете, что я нарушил ваше личное пространство. Этого будет достаточно. Вполне. Пауза. — Зачем разбираться с такими, как я? — Он вновь сделал паузу. Поднес кулак ко рту. Пару раз откашлялся. Но в этот раз улыбка не появилась на его лице. Усталое безвольное лицо. — Так что скажите мне теперь, Ваше Величество… — голос его не дрогнул. — У меня всё ещё нет личных счётов с этим мудаком? Эграссель не знал что думать... У мeня вcё eщe н3т лuчных cчёт0в c 3тим мудак0м? И в это время накрывалась буря. Казалось, Эграссель сейчас провалится сквозь мир, выпадет и больше никогда не сможет вернуться обратно. Это страшно, действительно очень страшно. Неужели его бедный Ло всё это пережил? Неужели Эграссель не знал об этом? Он же изучал аркейские права, он же изучал все эти законы, но неужели он пропустил самую важную вещь? У меня всё ещё нет счётов с этим мудаком. Боже мой, как же всё так вышло? Эграссель выпал из мира. Конечно, не буквально, но понимания, что происходит вокруг, его уже не было. Да это и не интересовало его совершенно. В голове застряла лишь одна фраза. У меня нет счётов... мудаком...

Мудаком

Мy~~д~~aкom

Мyд@к0м

M¥d@k0m

M¥∂@κØ₥

МУДАКОМ

Он был мудаком... И это слово наконец встало на место. Да, Эграсель слишком долго отрицал, но теперь он не может отрицать. Нет, никогда это касается его любимого Лололошки. Эграсель должен был уже давно понять, что его отец не лучший, что его отец полный МУДАК. Что было бы лучше если бы он умер в начале своей болезни. Лучше бы он умер вместе с его матушкой. Но Эграссель всё это отрицал... Он все действия Тадмавриэля проецировал лишь на себя, проецировал лишь на то, что он делал с ним. Эграсель действительно думал, что Тадмавриэль творит бесчинство лишь с ним. И тогда привыкнуть к нему было бы куда легче. Но сейчас, неужели... Почему Эграсель так долго был слеп? Ощущение такое, будто если выковать ему сейчас глаза, ничего и не изменится абсолютно! Дурак. Эграссель, какой же ты дурак! Ты такой же мудак, как Тадмавриэль! Почему ты всего этого не видел? Почему игнорировал? Ты должен был понять, давно понять. Но по итогу так ничего и не заметил. Предпочёл игнорировать все намёки. Всё то, что ты видел, всё то, что знал, это так легко вплетается в одну модель, в один большой комок из ужасов, печали и чистой скорби. И этот один комок — это чья-то жизнь. Даже не просто чья-то, это жизнь его любимого Лололошки. Как так? Мудаком. Тадмавриэль всегда был мудаком. И только сейчас Эграссель это смог принять. Но вдруг это уже поздно!? И сейчас во всей этой тьме, которая окружала Эграсселя, он потянулся к единственному привычному кусочку безопасности, к кусочку его личного счастья. Он потянулся на свет голубого шарфа, что когда-то сам связал. Но вот только Лололошка отвернулся. Эта фигура казалась в отдалении. Что? Неужели он бросил его? Да-да, конечно, после всего этого, после всего того, чему Эграссель подверг Лололошку, конечно же, он отвернётся от его! После всех тех игнорирований, после всего того, что произошло, естественно, Лололошка кинет Эграсселя. Конечно. После всего сказанного. После всех лет молчаливого игнорирования. После сегодняшнего — когда он, Эграссель, встал не на ту сторону. Это не могло быть иначе. Всё же Эграссель ужасный эльф. Самый ужасный эльф из возможных. Ты похож на Тадмавриэля. Ты такой же как и он! Только он хотя бы и не скрывал, что являлся мудаком, а Эграссель... Все считали, что Эграссель прекрасен, полон чести и достоинства. Он превосходен. Да вот только всё точно наоборот. Эграссель ужасен. Да, точно, я ужасен. Абсолютно ужасен. Именно поэтому, сейчас тонкие дрожащие пальцы не могут дотянуться до привычной ткани. Именно поэтому Эграссель сейчас не может почувствовать того тепла. Не может кинуться в объятия и крепко зажать его любимую Ло. Именно поэтому Лололошка бросил Эграсселя! Это случилось лишь потому, что сам Эграссель был ужасен. Но неужели он не сможет ничего исправить? Неужели это действительно правда? Неужели... Отвратительно... Какой же всё же я был отвратительный. Почему я этому позволил случиться? Весь этот комок мыслей буревал в голове Эграсселя. А Лололошка удалился из поместья, не желая больше видеть никого. Конечно, так думали только первые. Сам же Ло... Решил тактично уйти. Он понимал, что больше не выдержит как-либо сдерживаться. Если он оставался там, хотя бы ещё минуту, то немедленно бы разверзался. В глазах уже стояли слёзы, которые он так долго запрещал себе, а вены будто стянуло холодом. А такого он позволить себе не может. Он и так позволил себе сегодня слишком много. Он и так, по сути, довёл его Величество до белого каления. Довёл до слёз. Удивительно будет, если его не казнят после этого. Вы не подумайте, Лололошка безмерно доверяла Эграсселю, но после такого... Лололошке было больно,.. до жути больно. Грудь прожигала вина, а слёзы наконец начали скапливаться в глазах. Всё тело сковывало тяжёлым комом вины и чувство того, что он всё это сделал зря. Почему ты рассказал? Почему ты не сдержался? Ты должен был. Зачем ты их посвящаешь в свои проблемы? Это лишь твои проблемы. Ты зря это сделал! Да, сейчас было больно всем. Но что будет дальше? Смогут пройти ли они через эту боль? И как всё обернётся потом?