alaska

слеза невольно скатилась по его щеке. как же не вовремя. слишком медленно, слишком холодно, она коснулась его челюсти, попадая на губы, будто специально — надеясь, что он точно распробует эту боль на вкус, почувствует, как она солью разъедает все оставшиеся внутри чувства. и он почувствовал. едко, мерзко, отравляюще — с комом в горле, с тяжестью, которая давила прямо на грудь, выбивая из его легких воздух в микрофон. желание спрятать эту уязвимость глубже стало почти физическим — чтобы никто, даже в последнем ряду, не заметил, что он такой. слабый. беспомощный. никчемный. следующая строчка песни замерла молчанием на его соленых губах — голос застрял где-то в горле, слова обгорели, еще даже не отразившись от колонок. он сжал микрофон так, что костяшки пальцев побелели, а руки слегка затряслись, выдавая в нем все, что он так отчаянно пытался скрыть. как же, сука, не вовремя. голова упала вниз, в попытке спрятать слезы в рукаве кофты. получалось плохо. холодная соль еще сильнее начала прожигать кожу, не останавливаясь ни под каким предлогом, — мысли путались, разум уступал чувствам. дыхание рвалось из груди прерывистыми кусками, каждый вдох будто цеплял внутри что-то, что нельзя было сдержать одним лишь словом. сердце билось слишком громко, настолько, что даже шум зала не мог заглушить его. голос застрял где-то между горлом и легкими, и даже музыка, эта привычная, выученная до автоматизма за десяток концертов, больше не могла удерживать в нем сознание. он полностью потерялся. обычно эта песня была для него лишь инструментом — голос, ритм, движение. сегодня же он упал в нее с головой, растеряв все границы, и мелодия стала слишком близкой, слишком личной, до такой степени, что он оставил в ней все свое самообладание. голова все еще была опущена, рукав кофты и пряди красных волос пропитывались слезами. дыхание дрожало, и каждый вдох резал грудь, будто напоминая о том, что скрывать уже нечего, — все и так записано на тысячу камер. весь зал рассыпался в пыль. люди шумели, крики, свет, телефоны — все растворялось в одном ощущении, которое невозможно было назвать словами. внутри него было слишком горячо, слишком больно, и одновременно слишком по-настоящему. он сам весь рассыпался в пыль. густой дым полностью окутал его тело, позволив спрятаться в нем, найти в его клубах хоть что-то, что даст силы отыграть концерт до последней песни. еще секунда, еще одна слеза, упавшая на рукав кофты, еще одна пропущенная строчка — и он почувствовал, как эмоции резко превращаются в пустое место, снова делая из него робота. ему не было дозволено испытывать столько. не здесь, не на сцене. он глубоко вдохнул, почувствовав запах гитарного лака, горячего воздуха и дыма, и с силой выдохнул. мышцы напряглись, голос вернулся, ровный и выверенный до последнего тона. микрофон снова стал инструментом, а не продолжением дрожащего тела. зал шумел, крики накатывали волной, свет прожекторов слепил глаза — и он снова играл, спрятав в себе что-то неведомое ему, но очень больное и тоскливое. когда последняя песня растворилась в криках и свет окончательно погас, он поклонился почти машинально. улыбка — ровная, отработанная. взмах рукой. благодарность. а затем едкий дым, раскинувшийся по всему залу, заполнил сцену, и он затерялся в нем, теряя там и все силы, и голос, и последнюю частичку самообладания, которая держала его от срыва.

***

в гримерке было слишком тихо. после двух часов шума тишина звенела в ушах, доставляя почти невыносимую, но приятную боль. она давила сильнее, чем бас из колонок, — давила прямо на виски, вытаскивая из его головы все то, что он желал забыть весь концерт. майс сидел неподвижно, уставившись в свое отражение. лампочки вокруг зеркала подсвечивали красные глаза, застывший блеск на нижних веках, следы усталости, которые невозможно было скрыть ни гримом, ни правильно выстроенным светом. здесь, в одиночестве, ему не нужно было держать лицо. не нужно было попадать в ноты, отдаваться фанатам, забиравшим всю его энергию. здесь некому было кричать и аплодировать. он был здесь один, настоящий — слабый, эмоциональный, потерявший всю мотивацию в момент из-за одного лишь человека, слезы о котором таяли на его горячей коже. имя даже не нужно было произносить. оно и так сидело где-то под ребрами, тяжелое, неудобное, не дающее вдохнуть полной грудью. он опустил локти на колени, спрятал лицо в ладонях. сцена еще гудела в теле — адреналин, остатки вибраций, но внутри уже начинала расползаться усталость. такая глубокая, что казалось, будто все кости разом стали тяжелее. весь этот вечер, каждый взгляд в зал, каждая строчка — все было попыткой не думать. не вспоминать. не чувствовать. и все равно одна песня сломала его. все равно он не смог сдержаться. майс тихо выдохнул, почти болезненно, и провел пальцами по щеке, словно проверяя, высохли ли следы. высохли. внутри же все оставалось нетронутым. там слезы не высыхали так быстро. там они оседали тяжелым осадком, превращались в ком в горле, в невозможность спокойно произнести имя, в злость на самого себя за то, что все еще реагирует, за то, что не смог подавить в себе эмоции, которые давил внутри годами. он откинулся на спинку дивана, запрокинул голову к потолку. лампы отражались в глазах тусклыми кругами. воздух был тяжелым, теплым. майс провел рукой по волосам, зацепился пальцами за пряди, потянул чуть сильнее, чем нужно — чтобы почувствовать хоть что-то физическое, простое, объяснимое. чтобы почувствовать хоть что-то, что вернет его к жизни, к каю, к его рукам, которые всегда тянулись погладить, потрепать его волосы. память о прикосновении была почти осязаемой. теплая ладонь, небрежное движение, тихий смешок — «ты опять весь взъерошенный». он так давно не ощущал этого. пальцы снова запутались в волосах — уже мягче, осторожнее, как будто он пытался воспроизвести это движение сам. не получилось. расслабляло, но как-то слабо, не так, как это всегда делал дима. стало даже неприятно. пусто. он медленно опустил руку, задержав ее на шее, словно проверяя — живой ли еще, чувствует ли что-то настоящее или нет. кожа под пальцами была горячей, пульс — быстрым, но внутри все равно зияла дыра, которую невозможно было закрыть собственным прикосновением. слишком хорошо он помнил эту разницу. как чужие пальцы скользили по его волосам без спешки, как в этом было больше, чем просто жест — забота, молчаливое «я рядом», которого сейчас так отчаянно не хватало. майс сглотнул, отвел взгляд от зеркала, устремив его на улицу, покрытую яркими огнями города. смотреть на свое отражение было больно. смотреть туда, где они сейчас могли быть с каем, — было еще больнее. невыносимо. город жил своей жизнью — машины скользили по мокрому от снега асфальту, неон мигал на фасада домов, люди спешили куда-то, не подозревая, что в одном из окон кто-то сейчас задыхается от воспоминаний. они могли бы сейчас идти по этой улице. без сцены, без камер. просто рядом. кай бы что-нибудь рассказывал, размахивая руками, а он делал бы вид, что не слушает, но все равно запоминал бы каждое слово. веки сами сомкнулись от боли, не давая слезам выйти наружу. это было так глупо. этим слезам даже не было причины. они не ссорились. не повышали голос. не хлопали дверьми и не вычеркивали друг друга из жизни показательно, с драмой, с громкими словами про то, что вайперр больше нет. ничего такого. просто сообщения стали приходить реже. звонки — короче. даже разговоры о предстоящей записи альбома сошли на нет. поначалу он пытался не замечать. списывал на занятость, на усталость от того, что у них идут сольные концерты, на то, что мир вокруг меняется и что они могут иногда отдаляться, но в конечном итоге все равно возвращаться друг к другу. но никто не возвращался. пустота постепенно заполняла их чат, каждое свободное место в его мыслях, медленно, почти незаметно, но давяще, будто она стоит над тобой огромной тучей, постоянно напоминая: вас больше нет. вас больше нет. вас больше нет. и с каждым словом, с каждым новым оборотом, сердце сжималось сильнее, будто начиная верить, что это все по-настоящему. как же, сука, было больно. майс никогда не знал о том, что такое «скучать». это чувство будто было выключено в нем тумблером, но чужие нежные руки одним движением переключили его в сторону «вкл», и теперь, как бы сережа не старался, у него не получалось вернуть свое тело самому себе. теперь он принадлежал тому, кого сейчас не было рядом. и это ощущение принадлежности кому-то другому делало из него плаксивую суку, не умеющую справляться со своими эмоциями. каждое воспоминание, каждый жест, каждая мелочь — все тянуло его назад, к рукам, к голосу, к смеху, к теплу, которое казалось вечным, пока не исчезло. он хотел быть сильным, удерживать себя, не показывать слабость. но пустота давила слишком тяжело, и каждое маленькое воспоминание становилось болезненной искрой, поджигая внутри все то, что он выстраивал годами. еще больнее было то, что он не понимал, почему все это так остро ощущается именно по отношению к каю. майс был близок со многими, умел чувствовать, сопереживать, быть рядом, но никто не вызывал в нем той тоски, той жгучей боли утраты, которую оставлял внутри дима после своего исчезновения. даже в прошлых расставаниях он не испытывал этого — навязчивого желания позвонить, написать, хоть как-то появиться в жизни другого человека, просто чтобы напомнить о себе. с каем все было иначе. здесь не хватало слов, действий, случайных встреч — всего, что раньше казалось мелочным, теперь стало болезненно важным. с каем всегда все было иначе. майс снова откинул голову на изголовье дивана, не находя себе места. у него был четкий, выстроенный до мельчайшей детали план — концерт, упаковка оборудования, самолет, новый город, новая сцена, повторять снова и снова. но где-то на полпути он рухнул, задумавшись о чувствах, и это сломало весь круг. дима бы сделал тур легче. одним своим присутствием. захотелось поделиться с ним тем, что сейчас произошло. в надежде, что он ответит, поймет; что их общение снова станет для двоих приоритетом, а не выбором на время из сотни других людей. руки сами потянулись к телефону. экран расплылся мутным светом — он даже не понял, в какой момент веки стали влажными. слезы тихо скользнули по щекам, выпуская наружу всю слабость. он поспешно провел ладонью по лицу, стирая их вместе с тонким слоем косметики. темные следы размазались по коже, тушь потянулась вниз неровными линиями, будто усталость наконец перестала прятаться. в отражении сидел не тот, кто только что держал тысячный зал. а кто-то жалкий, с покрасневшими глазами и потухшим взглядом. он открыл их чат — короткие, дежурные сообщения на секунду заставили передумать, но экран светил слишком ярко, а строка ввода не переставала мелькать перед глазами, будто подгоняя на этот шаг. майс вдохнул. напиши что-нибудь простое. не унижайся. не показывай слабость. не давай понять ему то, что ты заметил эту пропасть между вами. пальцы зависли над клавиатурой. он не знал, что может сказать ему сейчас. в душе томилось столько слов, столько глупых и не оформленных признаний, но они никак не собирались в отреченное сообщение, которое его разум хотел набрать. он хотел написать совсем другое. хотел написать: мне тебя не хватает. я сегодня чуть не сорвался из-за тебя. почему мы не общаемся, если ничего не случилось? но вместо этого под пальцами появилось короткое: «набери мне». он смотрел на сообщение еще несколько секунд, будто от них зависело все. и все-таки нажал «отправить», отбрасывая телефон в сторону.

***

вибрация прошлась по телу спустя несколько стуков в дверь — он проигнорировал их всех — и около пяти просмотров телефона в ожидании ответа. телефон дрожал на столе — коротко, настойчиво. имя высветилось так ярко, что на секунду стало трудно дышать. «дима». сердце стремительно упало вниз, будто пропустило один лестничный пролет. ладони мгновенно вспотели. он смотрел на входящий вызов, как на что-то хрупкое — казалось, одно неловкое, неправильное движение, и все рухнет, исчезнет без права вернуть то, что было, назад. второй гудок. собственная реакция показалась неправильной — вся история его звонков раньше была забита одним лишь именем, и это никогда не вызывало в нем столько трепета, но сейчас одно это «дима» среди чужих номеров превращало его во что-то непонятное, что даже сам майс не мог для себя описать. третий гудок. сережа схватил телефон слишком резко, едва не уронив. — алло... — голос вышел куда тише, чем он планировал. чуть хриплый, сбившийся. на той стороне — короткая пауза. дыхание. живое, настоящее, не похожее на дыхание любого другого человека. — ты просил позвонить, — голос кая был спокойным. почти таким же, как раньше. майс закрыл глаза. все, что он собирался сказать, рассыпалось в мгновение. осталось только тихое: — да. — у тебя все нормально? — кай спросил тихо, без давления. майс хотел ответить автоматически, привычно, легко, совершенно лишая смысла все свои слова и желания, но у него не получалось открыть рот и произнести это бесчувственное «да, конечно». ни с димой. он не мог соврать ему. — не знаю, — выдохнул он честно. честность прозвучала почти беспомощно. майс сглотнул. он мог бы остановиться на этом. перевести разговор, спросить что-нибудь нейтральное, спрятаться за привычной легкостью. но внутри что-то сдвинулось, не желая вставать на место. — знаешь, — начал он тяжело, пытаясь подобрать слова. ничего не приходило на ум, — сегодня на концерте.... кай не перебивал, даже когда разговор окутала тишина. он давал время, не требовал, дожидаясь. — я должен был просто допеть аляску. обычный трек, я его уже сотни раз исполнял, — майс нервно усмехнулся. — а потом зал начал светить телефонами, и я почему-то подумал о тебе. он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — и все поплыло. я текст знаю наизусть, но в тот момент все будто исчезло из головы, и я сорвался, — голос дрогнул. — наверное, ты уже видел в каналах, как, сука, найн майс рыдает на сцене. трубка не отозвалась смехом. — видел, — спокойно ответил дима. сердце сжалось. — это было не потому, что я не справился, — майс поспешил добавить, сам не зная, зачем оправдывается. — я просто… он выдохнул. — в тот момент я понял, что если бы ты был в зале, мне было бы проще. и от этой мысли меня накрыло. после этих слов стало тихо. слишком тихо. сережа бросил взгляд на собственное отражение — он первый раз увидел себя таким — честным, размазанным, но живым. — я не ждал этого от себя, — продолжил он уже спокойнее. — я привык справляться один. сцена — это всегда про контроль. про то, что я держу все в руках. он усмехнулся едва заметно. — а тут оказалось, что не все. вдох. — я не смог удержать свои эмоции. он сказал это без самобичевания. скорее с растерянностью. будто до сих пор не понимал, как так вышло. — я стоял под светом, перед залом, который ждет от меня уверенности, а внутри просто что-то щелкнуло, блять, от мыслей о тебе. майс провел пальцами по переносице, закрывая глаза. — и я понял, что больше не хочу держать это в себе, хотя бы перед тобой. второй конец провода все также молчал. — я ебал это расстояние между нами, — голос становился тверже, почти злым, но злость была не на кая — на ситуацию. — я устал чувствовать, что мы отдаляемся. устал думать, что тебе становится ближе кто-то другой. что ты просто... перерастаешь меня. он сделал вдох, но уже не останавливался. — я устал ощущать, будто теряю человека, который для меня правда важен. молчание. — как же я, блять, устал, дим. откровения ударились о тишину, сразу застывая где-то внутри. он начал жалеть, что вообще начал все это. — ладно, забей, прости за эту хуйню. на том конце что-то тихо щелкнуло — будто он сел, опустился куда-то, перестал ходить по комнате, в тревоге наматывая круги, как он это всегда делал. — все нормально, — кай шумно вдохнул, будто собирался с духом. — это ты прости меня. короткая пауза. — я правда думал, что если чуть отступлю, если дам тебе больше пространства — для тура, для музыки, для людей вокруг — тебе будет легче. что я не буду тянуть тебя на себя. его голос стал ниже, мягче. слушать и слышать его спустя столько столько времени было непривычно, но так по-родному, что майс невольно улыбался одними лишь уголками губ. — мне самому было пиздец как больно писать тебе раз в несколько дней. делать вид, что этого достаточно. спрашивать «как ты?» и стирать все остальное, что хотелось сказать или обсудить с тобой. он выдохнул, и в этом выдохе майс услышал собственную усталость. — я переживал за тебя. каждый раз, когда видел твои сторис с этими красными глазами, каждый раз, когда ты пропадал после концерта, отсыпаясь. просто решил, что правильно — не мешать. тишина легла между ними мягко, но окутывающе. майс первым нарушил ее. — ты ошибся. в трубке — короткий вдох. — я ошибся, — повторил кай без защиты. — прости. и это искреннее, наивное и тихое «прости» сломало в нем всю броню, которую он успел выстроить вокруг себя за эти пару часов в одиночестве. майс усмехнулся сквозь пелену слез, застилающую глаза. все чувства перемешались в нем, размываясь и сливаясь вместе в одно что-то большое, но настолько хрупкое, что было страшно даже произносить название этого нового чувства. любовь. да, это была самая настоящая любовь. он не знал ее происхождения, не знал, почему она возникла сейчас именно к каю. он боялся, чувствовал, что она могла обжечь, причинить неимоверную боль, сломать его полностью, но это казалось такой мелочью. ему хотелось кричать о ней на весь мир. — я люблю тебя, дим. чуть рвано, едва слышно, но как же, сука, искренне. ответ не заставил себя долго ждать. — и я люблю тебя, сереж. люблю.