Тишина под Гарцом

Поезд выплюнул Ируку на маленькой станции у подножия Гарца, где воздух пах мокрой хвоей и железом рельсов. Январское утро держало все в сером фильтре — низкие облака, редкие фонари, и тишина, в которой слышно, как где-то далеко щелкает стрелка. Он поправил ремень рюкзака и поймал себя на улыбке. Наконец-то вырвался в свое приключение из рутины работы. Германия, чужая зима, и странная экскурсия, на которую он никогда бы не решился дома. Да дома и не было такого. Какаши ждал у парковки, рядом с темным универсалом, как будто был частью этого пейзажа. Никаких туристических бейджей, никаких ярких курток. Серый рабочий комбинезон, теплый шарф, обвес для походов на поясе. Он не суетился и не торопил, только кивнул и сказал спокойно: — Ирука-сан? Поехали. Тут рядом, но пешком все равно долго будет. В машине было чисто и пахло кофе. На панели лежала карта в прозрачном файле, рядом прибор, похожий на газоанализатор. Ирука машинально отметил эту деловитую точность — человек не играет в приключения, он их обслуживает. — Это не музей, — сказал Какаши, когда они свернули с дороги на лесную колею. — Там сыро, холодно, местами камень «дышит». Фотографировать можно, трогать руками все подряд не надо. Если скажу «стоп», значит стоп. Договорились? Ирука кивнул. Он поймал себя на том, что ему нравится, как Какаши говорит, без нажима, но так, что спорить не приходит в голову. Все-таки это был один из лучших гидов по заброшенным военным объектам, Ируке пришлось ждать месяца три, чтобы записаться к нему. Они припарковались у просеки, где лес выглядел слишком ровно, словно его когда-то вырастили по линейке. Дальше шли пешком. Снег был старый, слежавшийся, под ним хрустела галька. Между деревьями тянулся слабый запах сырости. Через пятнадцать минут Какаши остановился у холма, который ничем не выдавал себя, кроме неправильной геометрии. В склоне, за кустами, пряталась арка входа — бетон, потемневший от воды, и остатки старых креплений. Металлическая решетка была новая, с современным замком, но за ней начиналась черная пасть, в которой свет съедался на первых же метрах. Какаши проверил крепления, достал ключ, открыл. — Тут всегда около восьми градусов, даже летом, — сказал он, будто, между прочим, и это прозвучало как предупреждение. Ирука включил фонарик. Луч выхватил влажные стены, крупные капли, блеск на камне. Воздух внутри был другой — тяжелее, холоднее, пах ржавчиной и старым бетоном. И еще чем-то едва уловимым, как запах закрытого шкафа, который не открывали десятилетиями. Первые шаги отдавались эхом. Шум внешнего мира остался за спиной, и вместо него началась подземная акустика — кап-кап воды и собственное дыхание. Через пару сотен метров Ирука увидел то, что сразу делало место узнаваемым — рельсы. Настоящие железнодорожные пути, утопленные в бетонный пол. По бокам тянулись кабельные лотки, местами обвалившиеся, а на стенах виднелись обрывки табличек на немецком, стершиеся до истлевшего металла. — Это один из таких комплексов, которые в конце войны пытались спрятать под землю, — сказал Какаши. — Союзники бомбили заводы, и промышленность уходила в горы. Тут была лестница, к ней шли два главных тоннеля и поперечные камеры, как перекладины. Он говорил и одновременно шел так, будто видит маршрут без света, иногда останавливался, проверял прибор на поясе. Ирука ловил себя на том, что ему хочется идти ближе, чтобы не потерять его силуэт в темноте. — Сколько тут километров? — спросил он, когда тоннель неожиданно расширился и потолок поднялся почти до уровня небольшого зала. Какаши чуть повернул голову. — Официально для похожего комплекса возле Нордхаузена, в 1945 году общая длина выработок была около двадцати километров. Он устроен похоже — две магистрали, соединенные десятками камер. — А тут… если считать все боковые штольни, вентиляционные ходы, запасные выходы, закрытые ветки, получается сильно больше. Люди любят цифру пятьдесят. Она звучит как город под землей. Он сказал это без пафоса. Просто как человек, который устал спорить с романтиками и при этом не хочет разрушать им впечатление. Ведь все покупали экскурсию в заброшенный подземный город времен Второй Мировой. Ирука улыбнулся. Ему тоже нравилась мысль про «город под землей». А может он просто очень любил такие видео на ютуб про заброшенные города, замки и вот наконец решился поехать посмотреть, как оно выглядит вживую. Они дошли до места, где на полу лежали обломки металла, будто кто-то бросил гигантские игрушки и ушел. Сломанные станки, ржавые крепления, остовы каких-то тележек, куски проводки. Под ногами хрустела тонкая корка извести. В одной из камер Какаши остановился и поднял фонарь выше. — Вот это я люблю показывать первым, — сказал он. Свет выхватил огромную боковую нишу. Там стояли каркасы, похожие на приспособления для сборки: рамы, кронштейны, направляющие. Все покрыто рыжими потеками. На бетонном полу виднелись длинные темные полосы, как следы колес. — Когда такие места открывали для экскурсий уже после войны, часть оставили почти как нашли, — пояснил Какаши. — В некоторых тоннелях после подрывов входов они десятилетиями были закрыты, а потом в девяностых сделали новый доступ, стараясь не «вылизать» историю. Ирука провел лучом по стене и увидел граффити — яркие буквы, свежие относительно общего вида, чья-то попытка оставить отметку. — Здесь были люди после войны? — спросил он. — Были. Кто-то искал приключений. Кто-то металлолом. Кто-то просто хотел доказать себе, что не боится темноты. И почти все оставляют след. Даже если считают, что пришли просто посмотреть. Какаши говорил спокойно, но как тот кто видел последствия чужой самоуверенности. Ирука попросил его сфотографировать. Он встал на рельсы, поднял фонарь так, чтобы свет шел снизу и делал лицо более резким, почти кинематографичным. Какаши сделал снимок быстро, и сказал: — Не стой на шпалах долго. Тут местами бетон подмывает. Ирука послушно шагнул в сторону. Ему внезапно понравилось это ощущение, кто-то рядом внимательно следит за его безопасностью. Дальше тоннель уходил в темноту, и шаги начали звучать иначе — эхо стало глуше, будто стены приближались. Иногда попадались лужи, вода в них была черной, но под фонарем блестела, как нефть. Откуда-то тянуло слабым запахом машинного масла, хотя казалось, что оно должно было выветриться за десятилетия. — Тут была не только одна линия работ, — сказал Какаши. — В регионе есть другой крупный проект, под названием Малахит, возле Хальберштадта. Там в 1944 году планировали подземные штольни примерно на тринадцать километров, чтобы спрятать часть производства для авиадвигателей юнкерс. Ирука слушал, и внутри него смешивались профессиональный интерес к истории, детское желание увидеть «секретные места», и странная тяжесть от мысли, какой ценой все это строилось. Какаши не давил, не описывал ужасов, но в том, как он подбирал слова было достаточно смысла, чтобы Ирука понял. Они дошли до развилки. Один ход был перегорожен современной решеткой, за которой начиналась кромешная тьма. На табличке было написано: НЕ ВХОДИТЬ. ОПАСНО. Какаши остановился, поднял прибор к уровню лица. Экран мигнул. — Видишь? — сказал он и показал Ируке цифры. — В некоторых карманах кислород гуляет. Вроде идешь нормально, а потом буквально два шага и начинает шуметь в ушах. Поэтому туда не ходим. Ирука ощутил, как по спине прошел холод, не от температуры, а от осознания, что подземелье не декорация. Оно живое, оно может ошибку не простить. — Ты часто сюда водишь людей? — спросил он тихо. — Часто. Но не всех беру. По голосу понятно, кто пришел слушать, а кто пришел «проверить нервы». Вторые опаснее. Они свернули в другой ход, и через несколько минут пространство внезапно открылось. Ирука остановился, потому что мозг не сразу поверил масштабу. Зал был огромный, как подземный ангар. Потолок уходил в темноту, а свет фонаря терялся, не добивая до верхних балок. На полу лежали фрагменты металлоконструкций, а у дальней стены темнел силуэт чего-то массивного. Какаши подошел ближе, подсветил. Это был остов машины. Не танк в киношном смысле, а тяжелая бронекоробка без башни, без гусениц, с разорванными креплениями. Ржавчина сделала ее почти одинакового цвета с камнем, и только заклепки поблескивали, как старые монеты. — Не музейный экспонат, — сказал Какаши. — Скорее всего, подземный склад, временное укрытие. Тут многое смешивалось, особенно в последние месяцы войны. Когда наверху горело, внизу пытались спрятать хоть что-то. Ирука подошел осторожно, не касаясь. Внутри остова было темно, как в пасти. Ему захотелось сделать шаг назад, но одновременно он чувствовал странное удовольствие — он видит то, что почти никто не видит, и рядом человек, который знает, как пройти и вернуться. — Можно селфи? — спросил он, и сам услышал в своем голосе чуть нервный смех. Какаши коротко кивнул. — Можно. Только не залезай. Металл тонкий, края острые. Ирука сделал снимок, потом протянул телефон Какаши. Тот сфотографировал его так, будто занимался этим всю жизнь — ровный кадр, нужный угол, свет, который не убивает лицо. — Спасибо, — сказал Ирука и вдруг добавил, — Ты… очень профессиональный. Какаши пожал плечами, словно это не комплимент, а факт. Они пошли дальше вдоль зала. У стены стоял металлический шкаф, перекошенный. Дверца была приоткрыта. Какаши остановился, осветил внутри. — Осторожно, — сказал он и аккуратно потянул дверцу. — Иногда там стекло. Внутри лежали папки, распухшие от влаги, и маленькая жестяная коробка. Какаши осторожно вынул ее, поставил на бетон, открыл. Там были письма. Бумага пожелтела, но чернила еще держались. Несколько конвертов без марок, как будто их, так и не успели отправить. Ирука замер. Это был тот самый момент, ради которого он ездил по миру и искал «трещины» во времени: не открытка из сувенирного магазина, не витрина. Настоящий человеческий след. — Мы не забираем, — тихо сказал Какаши, будто прочитал его мысль. — Это не трофей. Это память. Можешь посмотреть, но аккуратно. И потом оставим так, как нашли. Ирука кивнул. Он взял один конверт двумя пальцами. — Переведи мне, пожалуйста. Что здесь? Ирука почти завороженно слушал хриплый голос Какаши, пока он говорил, скользя по строкам взглядом. Возможно он читал это не в первый раз, но для Ируки картинка оживала перед глазами. Там было много бытового, про холод, про работу, про то, что «все скоро закончится». И в этих словах было такое простое желание жить, что у Ируки перехватило горло. Дочитав, Какаши осторожно закрыл коробку, поставил ее обратно в шкаф, как будто возвращал в прошлое, туда, где ему место. Письмо человека, который возможно не выбрался из этого бункера живым.

***

— Еще раз так сделаешь — мы выходим, — сказал Какаши ровно, без злости. Ирука замер с ногой уже за цепочкой. В свете фонаря бетон выглядел гладким и надежным и он увидел что-то интересное в соседнем от коридора кармане, но Какаши кажется не шутил. Ирука медленно вернул ногу назад и почувствовал, как к горлу поднимается знакомое упрямство, однако спорить не вышло. В голосе Какаши было что-то окончательное. Они пошли дальше. Узкий коридор вытягивался вперед, ребра потолка повторялись, как такт метронома. У поворота Какаши остановился. Поднял фонарь выше, подсветил участок впереди — не стены, а пол. — Я проверю дальше, — сказал он спокойно, не оборачиваясь. — Здесь иногда поднимается вода. Бывает, что в боковом кармане воздух хуже. Мне нужно убедиться, что можно пройти. Стой тут, под ориентиром. Он сделал шаг и исчез за поворотом. Его луч еще секунду жил на стене, потом растворился, и коридор снова стал темным. Ирукин взгляд зацепился за табличку на стене — выцветшую схему эвакуации под мутным стеклом. Стрелки направлений, прямоугольники помещений, толстые линии дверей, красный квадрат. Чужая попытка сделать путь понятным в том месте, где легко потерять направление. Он подсветил схему своим фонарем и замер. Представился человек из прошлого, который рисовал стрелки, чтобы кто-то выбрался живым. Внезапно фонарь мигнул и погас. Сначала Ирука не поверил. Нажал кнопку еще раз. Потом еще. Это был его личный фонарь, он всегда его брал в походы, ни разу не подводил. Тьма вокруг была плотной, абсолютной, такой какая не бывает на поверхности даже в самую безлунную ночь. Пальцы стали непослушными. Он нащупал крышку батарейного отсека, попытался поддеть — не смог. Руки дрожали, от осознания этого дыхание сбилось. Ирука сделал полшага вперед — и остановился. Второй шаг мог привести куда угодно — в воду, в провал, в тупик. Здесь любые коридоры казались одинаковыми, а любой поворот мог стать ошибкой. «Стой под ориентиром», — всплыло в памяти. Капля продолжала падать где-то впереди. Раз. Раз. Раз. Теперь этот звук стал зловещим. Как будто в паузах между каплями возникали новые шумы — слабые, неопределенные, то шорох стены, движение влажного воздуха, собственное сердце, слишком громкое для такого места. В темноте любая мысль становится слишком убедительной. Война, бетон, подземелье — и слово «могила» тут звучит так естественно. Одна большая могила, где все давно стало частью этой сырости. И ты тоже можешь стать частью. «Я не останусь здесь», — сказал он себе мысленно. Это было и смешно и страшно, он же взрослый человек, надо было просто окликнуть Какаши. Горло сжалось — ни звука. Кажется он действительно испугался этой темноты. Ирука стиснул фонарь обеими руками, будто мог удержать реальность за пластик, и заставил себя дышать медленнее. Раз. Два. Три. Пахло железом и мокрой пылью. В горле стало сухо. Тогда, из-за поворота возник звук шагов. Свет появился не сразу. Узкий луч скользнул по стене, прошел по табличке с планом эвакуации, задержался на красной стрелке «Ausgang», и только потом нашел Ируку. Какаши остановился в паре шагов. — Ирука, — сказал он тихо. — Ты в норме? Фонарь? Ирука кивнул. Говорить не получалось. Какаши медленно подсветил дрожащие руки Ируки и кажется все понял. — Все в порядке, — сказал он ровно. — Я здесь. Слышишь меня? Ирука снова кивнул, потом выдохнул: — Я… фонарик погас. Я думал… что не… — Я понял, — перебил Какаши мягко, при этом прикручивая его панику своим спокойным голосом. — Дыши. Давай вместе. Вдох… выдох. Какаши вдохнул медленно, и Ирука почти автоматически подстроился. Луч фонаря Какаши держал не на лице, а на груди Ируки, как будто помогал телу вспомнить ритм. — Хорошо. Еще раз. Ирука выдохнул, его отпускало. Какаши достал флягу из рюкзака. — Выпей воды. Ирука сделал глоток. Потом еще один. Холодная вода вернула что-то простое и он перестал проваливаться в свой страх. Какаши взял его фонарь, быстро проверил контакт, сменил батарейку на запасную из обвеса на поясе. Щелкнул — свет вспыхнул, яркий стабильный. Ирука выдохнул и слабо улыбнулся. — Я в детстве темноты боялся, думал уже давно прошло. Какаши ответил на его улыбку. — Не бойся. Все в порядке. Я здесь. Он осторожно коснулся плеча Ируки — медленно, успокаивающе. Ирука не дернулся. Наоборот, будто в этом простом жесте нашелся отголосок необходимого ему тепла. — Если хочешь, мы можем сейчас вернуться. Ирука поднял взгляд. — Нет. Давай продолжим. Слова прозвучали увереннее, чем он себя чувствовал, и от этого следующее движение вышло неловким, почти смешным — Ирука шагнул ближе и прихватил Какаши под локоть. Не крепко. Скорее — как хватаются за поручень. Он даже не мог объяснить зачем ему это. Какаши просто сделал вид, что так и должно быть. Чуть повернул руку, позволяя держаться удобнее. Они пошли дальше. Какаши рассказывал истории, делал остановки, показывал детали. Прошли пару коридоров. Ирука слушался без вопросов. Там, где коридор сужался, их плечи почти касались. Где-то держаться за локоть стало неудобно и Ирука ослабил хватку, пальцы соскользнули — и на секунду их ладони соприкоснулись. Какаши отреагировал — просто взял его за руку, не делая из этого события, не акцентируя. Просто продолжил идти вперед уверенно спокойно, позволяя Ируке держаться настолько близко, насколько ему нужно, чтобы не провалиться обратно в страх. Темнота за пределами их фонарей усиливала это ощущение близости. И Ирука поймал себя на том, что теперь смотрит в темноту иначе. Не как в пустоту, где страшно и одиноко. Теперь он помнил, что рядом есть человек, который вернется, если его свет погаснет. И где его собственные ошибки больше не кажутся приговором — только уроком, который он наконец принял. Когда они шли назад, подземелье уже не казалось просто «страшным». Оно стало сложным. Тяжелым, огромным, построенным человеческими руками, и оттого еще более пугающим. На обратном пути Ирука заметил под ногами что-то маленькое, блестящее. Он присел, посветил. Старый патрон, почти съеденный ржавчиной, наполовину в грязи. Рядом прилипла сухая земля и какая-то органика, будто его таскали животные или вода. — Трогать не надо, — сказал Какаши. — Пусть лежит. Ирука молча сфоткал и поднялся. Когда они вышли наружу, дневной свет ударил в глаза почти больно. Лес зашумел, как будто включили звук после долгой паузы. Воздух наверху был удивительно легким. Ирука вдохнул и рассмеялся коротко, от облегчения. — Я думал, что никогда не увижу нечто такое, знаешь вроде тех списков на новый год, которые никогда не сбываются, — сказал он. — А мне… понравилось. Хотя и жутко там… местами. Какаши закрыл решетку, проверил замок, и только потом посмотрел на него. — Это нормальная реакция. Страх не дает делать глупостей. А интерес… — он чуть помолчал, подбирая слова. — Он делает тебя человеком, который еще способен удивляться и радоваться. Ирука кивнул. Он чувствовал усталость в ногах и странную ясность в голове. В телефоне были фото рельсов, бетона, темноты, его собственного лица на фоне ржавого металла. Но главное он уносил не в памяти смартфона. Он уносил звук капель, холод воздуха, огромный зал под землей и спокойный голос человека, который вел его через эту тишину так, будто держал невидимую страховку. По дороге назад Ирука смотрел в окно на заснеженные поля и думал, что некоторые экскурсии не развлекают. Они меняют внутреннюю оптику. И почему-то рядом с этим знанием в памяти оставалась еще одна деталь, как Какаши каждый раз шел чуть впереди, но всегда так, чтобы Ирука мог увидеть его свет. — Ну что, живой? — Живой. И… голодный. Очень голодный. Знаешь, Какаши-сан, теперь я хочу экскурсию по пивоварням Германии. С колбасами. И пивом. Чтобы закрепить впечатления. Какаши посмотрел на него тем самым спокойным, профессиональным взглядом, которым минуту назад, кажется, мог остановить обвал. Ирука уже приготовился к строгому «нет». — Пивоварни, — повторил Какаши медленно. — Это… не входит в тариф. Он сказал это так ровно, что Ирука не сразу понял, шутит он или нет. А потом уголок губ у Какаши дернулся, совсем чуть-чуть. — Жестко, — вздохнул Ирука театрально и расправил плечи, будто собирался спорить с таможней. — Тогда хотя бы колбасы. Японский турист, страдающий от дефицита белка, требует гуманитарной помощи. — Гуманитарная помощь предусмотрена, — сухо ответил Какаши. — В ближайшем городе. В машине стало тепло, когда Какаши включил печку. Стекла запотели, и эта машина показалась Ируке самым уютным местом на свете. — Так… — он потянулся. — Я должен сказать что-то по-немецки. Чтобы уважить страну. Какаши не отвел взгляд от дороги, только кивнул, как человек, который уже видел это кино. Ирука сосредоточился, пробуя слово на языке, как монету на зуб. — Ich… äh… habe… großen Hunger? — сказал он осторожно. Потом добавил, уже смелее: — Und… Bier. Bitte. Какаши выдержал паузу. Потом сказал: — У тебя ужасный акцент. — Спасибо, — мгновенно ответил Ирука. — Ты умеешь поддержать начинающего полиглота. — Я поддерживаю. Я предупреждаю немцев заранее, что это турист и перевожу меню. Ирука рассмеялся. Внутри все еще сидела подземная прохлада, но теперь ее как будто обволакивало тепло салона и эта дурацкая, очень человеческая болтовня. Он видел старый мрачный мертвый город под землей, из которого возможно мало кто выбрался, построенный в эпоху ушедшей войны и сейчас ему очень хотелось ощутить вкус жизни, осознание как ему повезло родиться не там и не тогда.

***

Городок оказался аккуратным и чуть сонным, низкие дома, вывески, витрины с булками, которые пахли так, что у Ируки свело живот. Небо все еще было серым, но фонари уже начинали загораться, делая улицы похожими на открытки. Какаши припарковался у маленького «Gasthaus». Внутри было тепло, плотный запах жареного мяса, лука, пива и чего-то сладкого, как карамелизированная корка на хлебе. Дерево, латунь, приглушенные голоса. За стойкой кто-то смеялся громко и по-доброму. Ирука замер на секунду у входа, контраст все еще резал мировосприятие на части. Какаши коснулся его локтя — легонько, почти незаметно. — Сюда, — сказал он. Они сели у окна. На столе — свеча в стекле, солонка, горчица, и жестяная подставка под пиво. Официантка принесла меню и что-то сказала быстро. Ирука поймал только «bitte» и кивнул так уверенно, будто понял все до запятой. — Ты сейчас заказал нам три блюда из печени, — заметил Какаши. — Я заказал нам еду, — ответил Ирука. — А еще, возможно, разорение. Но это не важно. У меня есть деньги. Какаши, взял меню и спокойно сделал правильный заказ дублируя его для Ируки. — Колбаски. Картофель. Квашеная капуста. И… — он посмотрел на Ируку поверх меню. — Пиво. Только одно. Я за рулем. А тебе больше двух не стоит. Здесь крепкое. — Только одно входит в тариф? — прищурился Ирука. — Только одно входит в мои расходы на безопасность, — ровно сказал Какаши. Когда принесли еду, Ирука молчал первые минуты — не потому, что было нечего сказать, а потому что он реально был голоден. Хрустящая корочка, горячий жир, острый запах горчицы, пар от картофеля. После подземной сырости это казалось праздником тела. Он поднял кружку, попробовал пиво и закрыл глаза на секунду, будто запоминал вкус. — Вот теперь… — сказал он наконец, выдыхая. — Я официально вернулся в мир живых. Какаши отпил кофе и его взгляд стал чуть мягче. — Ты неплохо держался, — сказал он просто. Ирука пожал плечами, стараясь выглядеть не слишком довольным. Он вспомнил про сувениры не сразу. Уже когда разговор стал обычным, бытовым. — Кстати, — сказал он, — я же привез кое-что из Японии. Мелочь. Хотел оставить местным, в знак… ну, знакомства. Так что это тебе. Он полез в рюкзак, не глядя. Движения были уверенные, как у человека, который тысячу раз доставал из сумки одно и то же. Какаши как раз убрал тарелку в сторону, и Ирука машинально, не прерывая поисков, протянул руку и положил на стол что-то маленькое и плоское. Прямо возле телефона Какаши. Какаши на секунду завис, глядя на предмет рядом со своим смартфоном. Не с осуждением. Скорее с рабочим любопытством человека, которому внезапно принесли незаявленный пункт в смете. Он аккуратно перевел взгляд на Ируку. Потом обратно на предмет. Потом снова на Ируку. — Это… — Какаши сделал паузу, будто подбирал формулировку, которая не испортит человеку вечер, — …мне? Ирука продолжал рыться в рюкзаке, полностью уверенный, что сейчас вот-вот вытащит брелок. Его пальцы нащупали что-то твердое, он с облегчением достал маленького манэки-нэко на цепочке. — Вот! — радостно сказал он и поднял брелок, как доказательство своей культурной миссии. И только тогда он посмотрел вниз. На столе рядом с телефоном Какаши лежал одинокий презерватив. Мозг Ируки сделал то, что умеет лучше всего в стрессе, сначала попытался отрицать реальность, потом попытался переписать ее, потом сдался. Он застыл. С брелоком в руке. Какаши смотрел на него спокойно и это убивало. Ни улыбки. Ни осуждения. Только ровная внимательность и тень иронии где-то на дне взгляда. — Я правильно понял, — тихо сказал он, — что ты вручаешь мне…? Ирука открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Это не… — он поднял брелок выше, будто тот мог спасти ситуацию своей невинностью. — Это вот сувенир. А то… это… случайность. — Случайность, — повторил Какаши, и в его голосе появилась та самая сухая нотка, которой он до этого объяснял, почему в тоннель без кислорода не ходят. — Интересно. Ирука мгновенно покраснел и почувствовал, как тепло поднимается до ушей. — Я… я просто искал брелок, — пробормотал он. — И мне нужно было… освободить руку. И я подумал… положить. Ирука посмотрел на него с отчаянной просьбой о милосердии, но Какаши не торопился спасать. Он явно наслаждался его смущением. — Знаешь, — сказал Какаши наконец, мягко, буднично, — у тебя очень… прямой стиль коммуникации. — Я не… — Ирука сглотнул. — Это… другое. Ты… понимаешь… — Конечно, — Какаши кивнул, как человек, который слышал это много раз в разных контекстах и всегда одинаково. — Тогда у нас два варианта. Ирука насторожился. — Первый — мы считаем, что это была ошибка маршрута. — Да, — быстро согласился Ирука. — Это. Это точно первый вариант! — Второй, — Какаши сделал паузу, и улыбка, наконец, появилась. — Ты очень вежливо предлагаешь мне обсудить расширение программы после ужина. Ирука уронил взгляд в стол, зажмурился и тихо простонал: — Нет. Не надо. Пожалуйста. Какаши подвинул предмет одним пальцем чуть ближе к Ируке. Без суеты. Как возвращают человеку его же паспорт. — Тогда забирай свою… «случайность». И давай договоримся: все, что связано с безопасностью, ты мне показываешь до входа в бункер, а не после. Ирука схватил презерватив так быстро, как только смог. Он тут же сунул его обратно в рюкзак и, не поднимая глаз, положил брелок на стол между ними, как дипломатический флаг. — Вот, — сказал он глухо. — Это настоящее. Какаши посмотрел на манэки-нэко, потом на Ируку. И ровно в этот момент официантка принесла счет и сказала что-то дружелюбное по-немецки. Ирука, чтобы хоть как-то вернуть себе достоинство, попытался ответить на немецком. Из рта вышло что-то между «danke» и «bitte», с японской интонацией и паникой человека, который только что случайно сделал предложение переспать. Он вышел на улицу первым. Холод ударил в лицо. Ирука вдохнул, пытаясь привести голову в порядок. Какаши расплатился и задержался на секунду у двери, попрощался с официанткой. Ирука уже собирался выдать что-то нейтральное, безопасное, вроде «спасибо за экскурсию», когда они пошли к машине. Какаши шел рядом, руки в карманах, бейсболка низко. Молчание длилось ровно столько, чтобы стало комфортно. И именно поэтому фраза прозвучала так чисто, как выстрел в пустом коридоре: — А я бы выбрал второй вариант. И, не останавливаясь, Какаши просто ушел вперед на пару шагов, как будто сказал что-то совсем бытовое. Ирука застыл на месте. Сначала он просто моргнул. Внутри все мгновенно вспыхнуло — щеки, уши, шея, будто кто-то включил подсветку на максимум. Он даже не сразу понял, почему. Мозг попытался отмахнуться и уже не мог. Он сделал шаг, второй. Какаши шел впереди, и его силуэт растворялся в мягком свете фонарей, как в том тоннеле, только теперь вместо сырости был запах пекарни и выхлопа бензина. Ирука провел рукой по лицу. — Какая… ошибка… — прошептал он сам себе, и это прозвучало как приговор собственной сообразительности. Он резко поднял голову и почти побежал догонять. Какаши уже дошел до машины и открывал дверь. Ирука подлетел, запыхавшийся, с круглыми глазами. — Ты… ты сказал это… ради шутки или всерьез? — выпалил он, и в голосе было одновременно возмущение, растерянность и радость. Какаши посмотрел на него спокойно. И снова эта едва заметная ирония в уголках губ. — Ты смешной, — сказал он. — И я начал переживать за твою навигацию в рюкзаке. Ирука открыл рот, чтобы возмутиться, но вместо этого рассмеялся — коротко, яростно, совершенно бессильно. — Я… я вообще-то… тоже за второй, — сказал он наконец. — Но обычно я хотя бы на втором свидании… э… — Конечно, — кивнул Какаши и сел за руль. — Садись, отвезу в гостиницу. Отоспись. А то думаешь медленно, как ржавая вагонетка. Завтра — второе обсудим. Ирука сел рядом, все еще красный и понял одну простую вещь — после бункера он думал, что сможет ощутить жизнь острее. Смог. И почему-то это было… чертовски приятно. Но не из-за старого железа где-то под землей. Просто жизнь была такой. Теплой. В серых глазах напротив.