let me be a dreamer

Сон всегда начинается одинаково. Без предупредительных выстрелов, без плавного погружения — просто бац, и ты уже там, по колено в этой гиперреалистичной вязкости. Это пугает. Ландо чертовски плохо справляется с реальностью, когда она выглядит настолько... настоящей. Он не выкупает, что это всего лишь игры его уставшего от бесконечных перелётов мозга, пока картинка не схлопывается, оставляя после себя холодную простынь и дурацкое чувство пустоты в груди. Они застряли в каком-то тихом, несуществующем углу паддока. Это не Сильверстоун и не Спа, это какое-то размытое месиво из знакомых гаражей, запаха жжёной резины и этого паршивого, тусклого вечернего света, который бывает только в пять часов дня, когда всё вокруг кажется немного умирающим. Весь мир как будто накрыли толстым слоем ваты: шум двигателей и крики механиков доносятся откуда-то из другой галактики. Кто-то специально выкрутил громкость вселенной на минимум, чтобы Ландо мог слышать только собственное оглушительное сердцебиение. И Оскара. Оскар стоит слишком близко. В реальном мире люди так не стоят, если только не собираются либо ударить тебя, либо...поцеловать. Дистанция нарушена к чертям собачьим. Ландо может рассмотреть каждую чёртову веснушку на его носу — они рассыпаны там, как крошечные созвездия, которые хочется соединить маркером. Видит эту крошечную, едва заметную морщинку между бровями — верный признак того, что Пиастри либо анализирует телеметрию, либо пытается понять, почему Ландо такой идиот. Их ботинки почти соприкасаются носками. Ландо чувствует это давление, даже не касаясь кожи. — Продолжай в том же духе, — произносит Оскар. Голос у него во сне — это какая-то отдельная пытка. В жизни он звучит как сухой отчет нейросети, но здесь... здесь он мягкий, как чертов кашемир. Не нежный (Оскар и нежность — это понятия из разных словарей), а просто менее сдержанный. Без этого вечного австралийского фильтра «мне на всё плевать». — Что продолжать? — выдавливает Ландо. Горло пересохло, и вопрос звучит жалко, почти как хрип. — Ты смотришь на меня так, будто собираешься что-то сказать, — Оскар чуть наклоняет голову, и этот взгляд прошивает Ландо насквозь. — Ну так скажи. Или сделай. Не томи, Норрис, у нас не так много экранного времени. Ландо выдыхает. Тяжело, шумно, чувствуя, как лёгкие наполняются этим густым сном. Удивительно, но здесь он не дёргается. Нет этого привычного мандража, когда пальцы сами собой начинают ковырять заусенцы. Всё кажется естественным, правильным, будто эта версия их отношений — где они не просто напарники, делящие боксы и медиа-дни — существует уже целую вечность. — Может, и собираюсь, — бормочет он, чувствуя, как на губах играет какая-то дурацкая, несвойственная ему уверенность. Оскар дёргает уголком рта. Это ещё не улыбка, но уже явная угроза её появления. — Опасно. — Почему это? — Ландо щурится, пытаясь считать его эмоции, но Оскар — это чертов сейф, даже в его собственном подсознании. — Потому что, — Оскар делает шаг вперед, окончательно стирая границы личного пространства, — ты никогда не делаешь что-то просто так. Сначала ты творишь какую-нибудь феерическую глупость, а потом мы оба разгребаем последствия. Их плечи соприкасаются. Бум. По позвоночнику Ландо проносится такая теплая волна, что у него едва не подгибаются колени. Это не просто физический контакт, это какой-то электрический разряд, заставляющий каждый волосок на теле встать дыбом. Он не отстраняется. Господи, да он бы приклеился к нему намертво, если бы мог. Оскар тоже не двигается. Воздух между ними становится таким плотным, что его можно резать ножом и намазывать на хлеб. Напряжение, от которого во рту становится сладко и горько одновременно. — Ты меня не остановишь, — шепчет Ландо, и его собственный голос кажется ему чужим. Более низким. Более... смелым. Оскар смотрит на него в упор, его глаза — это два бездонных омута, в которых Ландо тонет с огромным удовольствием. — Разве я говорил, что хочу этого? — парирует Оскар. И всё. Предохранители сгорают. Рука Ландо взлетает сама по себе, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, о котором он и не подозревал. Пальцы вцепляются в ткань футболки Оскара прямо у воротника. Ландо чувствует, как трикотаж собирается в складки, чувствует тепло чужой кожи через тонкий барьер. Оскар медленно, мучительно медленно опускает взгляд на его руку, а затем снова возвращает его к глазам Ландо. В этом жесте столько веса, что у Ландо перехватывает дыхание. — Ландо, — тихо произносит он. Это должно было прозвучать как предупреждение. Как «чувак, притормози, мы на работе». Но звучит это как приглашение к капитуляции. Ландо подаётся вперед. Теперь их грудные клетки разделяют считанные миллиметры. Он чувствует жар, исходящий от Оскара, слышит, как сбивается его — всегда такое ровное — дыхание. Он видит, как ресницы Оскара подрагивают, когда тот переводит взгляд на губы Ландо. Это ожидание — самая чистая форма пытки. — Ты собираешься попросить меня остановиться? — шёпотом спрашивает Ландо, почти касаясь своими губами его. Оскар молчит. Вместо ответа он поднимает руку и кладет её Ландо на бок. Ладонь тяжёлая, горячая. Он не притягивает его, но и не даёт уйти. Он просто... фиксирует его в пространстве, становясь единственной точкой опоры в этом расплывающемся мире. Этого жеста достаточно, чтобы сердце Ландо начало выбивать чечётку об рёбра. — Я так и думал, — выдыхает Ландо. Он сокращает дистанцию. Первый поцелуй — это чистый эксперимент. Робкий, почти невесомый, проверка на прочность реальности. Они оба словно боятся, что от слишком резкого движения декорации рухнут. Это поцелуй-вопрос, поцелуй-сомнение. Оскар выдыхает ему прямо в лицо, и этот выдох пахнет мятой и чем-то неуловимо оскаровским. А затем всё меняется. Рука Оскара скользит вверх, пальцы зарываются в кудри на затылке Ландо, слегка сжимая их, и поцелуй превращается из осторожного в... сокрушительный. Медленный, но такой уверенный, что у Ландо кружится голова. В груди нарастает такое напряжение, что хочется закричать или рассмеяться. Он прижимается ближе, буквально вплавляясь в Оскара, его ладонь сползает с воротника на челюсть, очерчивая линию подбородка, чувствуя легкую шероховатость кожи. Оскар целует его всерьёз. Без иронии, без своего вечного покерфейса. Он здесь, он настоящий, он отдает столько тепла, сколько Ландо никогда не надеялся получить. Их лбы соприкасаются, когда они на секунду отстраняются, чтобы просто глотнуть воздуха. Оба улыбаются — глупо, счастливо, как два подростка за гаражами. Дыхание смешивается, превращаясь в одно общее. — Наконец-то, блин, — шепчет Ландо, утыкаясь носом в его щёку. Оскар издаёт тихий, вибрирующий смешок где-то в районе его горла. — Долго же ты соображал, Норрис. Я уже думал сам начать, но боялся, что ты упадешь в обморок. Ландо снова тянется к нему, наслаждаясь каждым миллиметром близости, тем, как большой палец Оскара медленно поглаживает его шею, вызывая табун мурашек. Время замирает. В этом несуществующем паддоке, в этом тусклом свете всё наконец-то стало на свои места. Это чёртов пазл, который собирался годами. — Я скучал по тебе, любимый — шепчет Ландо, и в этом признании столько боли и нежности, что оно кажется почти осязаемым. Выражение лица Оскара смягчается. Такого Оскара нет в реальности — такого Оскара Ландо бережно вырастил внутри своей головы. — Я здесь, милый, — отвечает он. Ландо улыбается, чувствуя, как по венам разливается патока и снова накрывает его губы своими, проваливаясь в этот сон еще глубже, молясь только о том, чтобы будильник сдох по дороге к утру.

***

— Эй. Мир, который только что был тёплым, пахнущим Оскаром и наполненным золотистым светом, даёт трещину. Трещина расползается с противным звуком и реальность врывается внутрь, как ледяной сквозняк в открытую форточку. Кто-то хлопает его по плечу. Никакой нежности. Никакого трепета. Просто короткий, сухой шлепок, цель которого — вытащить тело из небытия. — Ландо. Твою мать, просыпайся. Глаза Ландо распахиваются так резко, что в голове что-то неприятно щёлкает. Вместо уютных сумерек сна — стерильно-белый, выжигающий сетчатку потолок автодома. Вместо крепких рук Оскара — узкая, жёсткая койка, которая впивается в рёбра. Снаружи доносится приглушённый, но такой привычный и уже вызывающий тошноту гул генераторов. Реальность не просто возвращается, она обрушивается на него, как грёбаный ушат ледяной воды в пять утра. Он моргает, бешено переводя взгляд с одного угла комнаты на другой, дезориентированный, с сердцем, которое все еще гонит кровь по венам в ритме того самого поцелуя. Пульс стучит в ушах: тук-тук, ты влип, тук-тук, это был сон. И тут он видит его. Над ним стоит Оскар. Живой. Реальный. Настолько настоящий, что у Ландо перехватывает дыхание, но теперь уже совсем по другой причине. Никакого мягкого взгляда. Никакой расслабленной полуулыбки. Настоящий Оскар Пиастри стоит, скрестив руки на груди и на его лице застыло то самое классическое выражение лёгкого, едва контролируемого раздражения. Тот самый взгляд, который он приберегает специально для случаев, когда Ландо ведет себя как законченный придурок. Он уже в командной экипировке, на шее болтается гарнитура и от него пахнет не сном, а дорогим кофе и профессионализмом. — Ты жив вообще? — спрашивает Оскар, и его голос звучит как наждачка по сравнению с тем бархатом из сна. — Ты проспал три будильника. Я уже думал проверять у тебя наличие пульса. Ландо просто смотрит на него. Снизу вверх. В голове — абсолютный кисель. Его мозг всё еще пытается сопоставить того Оскара, который секунду назад прижимал его к себе, с этим — холодным, собранным и явно недовольным. Оскар приподнимает одну бровь, и это движение кажется Ландо самым агрессивным жестом в истории человечества. — Алло? Прием, Хьюстон, у нас проблемы? — Боже мой... — шепчет Ландо, прежде чем успевает выставить хоть какие-то фильтры. Голос предательски дрожит, пропитанный остатками того сна. — Что? — Оскар хмурится, делая шаг ближе к кровати. — Тебе плохо? — Ничего! — Ландо подпрыгивает на койке, едва не впечатываясь лбом в низкий потолок автодома. — Ничего, всё нормально, блядь, я просто... запутался в простыне! Он начинает лихорадочно зачёсывать волосы назад, стараясь скрыть горящие уши. Сердце всё еще колотится в горле, напоминая о том, как уверенно он чувствовал себя там, в своей голове. А здесь он просто потный, заспанный Норрис с гнездом на голове. — Что ты вообще забыл в моей комнате, Пиастри? — выпаливает он, пытаясь включить режим «лучшая защита — это нападение». — Я стучал, — Оскар закатывает глаза так глубоко, что, кажется, видит свой мозг. — Ты не отвечал. Дверь была не заперта, я вошёл. — Он оглядывает крошечную каморку Ландо с таким видом, будто зашел в вольер к дикому животному. — Ты спал как убитый. Даже не шелохнулся. Ландо судорожно отводит взгляд. Он физически не может сейчас смотреть на губы Оскара. Это запрещённая зона. Радиация. Если он посмотрит туда, он точно вспомнит вкус того сна, а это последнее, что ему нужно перед брифингом. — Ну да. Верно. Молодец, — тараторит он, пытаясь найти свои тапки под кроватью. — Спасибо за побудку, герой. Очень круто. Теперь можешь идти, я справлюсь. Уматывай. Оскар, вопреки всем надеждам Ландо, не двигается с места. Наоборот, он чуть наклоняется вперёд и в его глазах вспыхивает тот самый аналитический интерес, который обычно предвещает беду. — Ты говорил, — роняет он. Ландо замирает. Весь мир вокруг него просто перестает вращаться. — ...Что? Что я делал? — Ты бормотал во сне, — небрежно бросает Оскар, разглядывая какой-то плакат на стене. — Я толком не расслышал, что именно. Но это было... активно. В этот момент душа Ландо официально покидает чат. Он чувствует, как жар заливает лицо, шею и, кажется, даже спину. Пожалуйста, пусть я просто просил чизбургер. Пожалуйста, пусть я не звал его по имени. Он хватает первую попавшуюся толстовку с пола и натягивает её на голову с такой силой, будто это спасательный скафандр. Внутри ткани темно и безопасно. — Ну да. Я так делаю. Говорю во сне. Это совершенно нормальное, человеческое поведение, Оскар. Мы, люди, иногда так делаем. Ты не в курсе, потому что ты робот, но поверь мне на слово. Оскар смотрит на этот дёргающийся комок из толстовки и конечностей с таким видом, будто разгадывает очень сложную, но не слишком интересную головоломку. — Ты какой-то дёрганый, — констатирует он. — Больше, чем обычно. — Я. Только что. Проснулся! — голос Ландо из-под толстовки звучит глухо и неестественно высоко. Он выныривает наружу, тяжело дыша и пытаясь придать лицу выражение «я всё контролирую». — Конечно, я выгляжу странно. У меня стадия быстрого сна прервалась твоим австралийским лицом, это травма! Наступает пауза. Такая долгая, что слышно, как гудит кондиционер. Оскар наконец пожимает плечами, принимая это объяснение. — Брифинг через пятнадцать минут, — говорит он, направляясь к выходу. — Андреа уже начинает косо смотреть на твой пустой стул. Я решил зайти и предупредить, прежде чем он пришлёт кого-нибудь из механиков с гайковертом, чтобы тебя вытащить. — Мой спаситель, — бурчит Ландо, натягивая штаны так быстро, что едва не теряет равновесие. Оскар уже почти выходит, но в дверях замирает. Он оглядывается через плечо. Его лицо снова становится тем самым «стандартным Оскаром» — непроницаемым, спокойным, без капли той теплоты, которая жгла Ландо во сне. Между ними снова километры профессиональной дистанции и вежливости. — Попробуй поставить на будильник что-нибудь более громкое, — советует он. — То, что тебя действительно разбудит. А не заставит... улыбаться во сне. Дверь со щёлчком закрывается. Тишина в комнате становится оглушительной. Ландо медленно, как в замедленной съемке, падает спиной на подушку и уставляется в потолок. — Сука... — стонет он, закрывая лицо руками. — Грёбаный ты в рот, Ландо. Потому что это просто катастрофа высшего разряда. Одно дело — когда Оскар из его фантазий нежно перебирает его волосы в золотистом свете заката. Это безопасно. Это в его голове. И совсем другое дело — когда настоящий Оскар, холодный, как айсберг в Атлантике, стоит над тобой, скрестив руки на груди, и смотрит на тебя как на дефективный датчик давления. — Идеально, — бормочет он себе под нос, чувствуя, как внутри всё сворачивается в тугой узел. — Просто, блядь, идеально. Он лежит так еще минуту, пытаясь вытравить из памяти ощущение чужих губ, которое всё еще покалывает на коже. Впереди — целый день бок о бок с человеком, которого он только что целовал в своем воображении. Предстоит очень, очень длинный день.

***

Когда Ландо заваливается в конференц-зал, тот уже наполовину забит людьми. Инженеры, стратеги, какие-то важные лица с планшетами — все они сейчас кажутся Ландо массовкой в очень плохом кино. Он твёрдо намерен стать нормальным. Прямо сейчас. Миссия номер один: операция «Абсолютная адекватность». Он идет по залу и в его голове этот план выглядит безупречно. Совершенно. Нормальный. Ничем не примечательный гонщик номер один. Человек, которого абсолютно точно не мучают невероятно яркие, почти тактильные сны с участием его товарища по команде. Сны с таким запредельным уровнем эмоциональной близости, которого в реальной жизни не было, нет и, вероятно, никогда не будет, если только Оскару вдруг не пересадят личность из дешёвого любовного романа. Я нормальный. По пути он перехватывает стаканчик с обжигающим кофе — отличный предлог, чтобы занять руки и не дать им дрожать. Кивает паре инженеров (надеюсь, это выглядело как приветствие, а не как нервный тик) и плюхается на свое обычное место. Как ни в чем не бывало. Как будто он не проснулся полчаса назад от того, что Оскар буквально навис над ним в его автодоме. Как будто его не накрывает каждые две секунды призрачным, фантомным воспоминанием о том, как его до беспамятства, до искр из глаз целовали у какой-то воображаемой стены. — Привет, кофе, ты мой единственный друг, — бормочет он себе под нос, делая глоток. Через две минуты входит Оскар. Разумеется. Сценарий требует драмы. Оскар выглядит до бешенства, до зубного скрежета нормально. Слишком обычно. Слишком по-деловому. Он явно только что из душа — кончики волос ещё влажные и забавно топорщатся, поло от McLaren сидит идеально, ни единой складочки, планшет уверенно зажат под мышкой. Он вежливо, по-пиастриевски сдержанно кивает присутствующим и садится рядом с Ландо. Как будто это очередной рутинный допрос от стратегов, а не место, где Ландо вот-вот испытает психологический коллапс. — Доброе утро, — тихо говорит Оскар, откладывая планшет на стол. Ландо делает максимально долгий, вдумчивый глоток кофе. Это его щит. Его броня. Ему нужно выиграть хотя бы полсекунды, чтобы голос не сорвался на девчоночий визг. — Доброе утро, — выдавливает он. Хорошо. Неплохо. Звучит почти по-человечески. Непринужденно. Спокойно. Он справится. Он профессионал. Он, черт возьми, один из лучших гонщиков в мире, он может справиться с небольшим сексуальным напряжением, существующим только в его голове. Оскар бросает на него косой взгляд. Один из тех своих взглядов, которыми он обычно сканирует трек на наличие обломков. Ландо тут же впивается глазами в огромный экран в передней части зала. Графики телеметрии. Боже, благослови телеметрию. Сравнение результатов, кривые торможения, расход топлива. Безопасно. Нейтрально. Цифры не целуются. Цифры не шепчут «милый» тебе в губы. — Ты выглядишь уставшим, — мягко, почти вкрадчиво говорит Оскар. — Я отлично выспался! — тут же выпаливает Ландо. Слишком быстро. Слишком громко. Слишком похоже на оправдание человека, который только что закопал труп в саду. Оскар делает многозначительную паузу. — Точно. Вижу. Ландо еще пристальнее вглядывается в экран, словно тот только что нанес ему личное оскорбление. Он готов поклясться, что видит пиксели. Вокруг них кипит жизнь. Инженеры шуршат бумагами, кто-то в первом ряду загружает данные с FP2, слышен стук клавиш и скрип стульев. Это нормальная среда. Профессиональная обстановка. Максимально неподходящее место для того, чтобы вспоминать, как рука воображаемого Оскара — та самая рука, которая сейчас лежит в десяти сантиметрах от него на столе — гладила его по затылку. Он сжимает чашку с кофе так, что пластик начинает жалобно похрустывать. Было так чертовски приятно чувствовать такую любовь. Хотя бы во сне. — Ты получил вчерашние инструкции по настройке? — тихо и деловито спрашивает Оскар, возвращая его на грешную землю. — Да, — отвечает Ландо. Слава богу. Гоночная болтовня. Безопасная гавань. — Да. Я... я просмотрел их вчера вечером. Глубокой ночью. Перед тем как уснуть. Он совершает фатальную ошибку. Он рискует бросить взгляд в сторону Оскара. Оскар уже смотрит на него. Не улыбается. Не издевается. Просто... изучает. С тем самым лёгким, едва уловимым любопытством, словно пытается решить сложную математическую задачу, в которой Ландо — это икс, а результат почему-то всегда получается отрицательным. Внутренности Ландо делают сальто назад и приземляются в районе пяток. — Всё в порядке? — спрашивает Оскар. — Да! — слишком поспешно, почти взвизгнув, отвечает Ландо. — А почему бы и нет? Я в полном порядке. Я — воплощение порядка. Посмотри на меня, я — грёбаный дзен. Уголок рта Оскара слегка, почти микроскопически дёргается. — Ты так сжимаешь эту чашку, будто боишься, что кофе предпримет попытку к бегству. Ландо тут же разжимает пальцы. Потом понимает, что сделал это слишком резко. Затем неловко сжимает кулак, стараясь придать руке естественное положение. Получается плохо. Похоже на то, что у него начались судороги. Ландо, ты спокоен, как удав. Тупой, нервный, дерганый удав. Один из инженеров, сидящий за столом напротив, бросает на них быстрый взгляд. Знаете этот взгляд? Когда люди чувствуют, что между двумя коллегами происходит какой-то странный, немой замес, и они не хотят в этом участвовать, но им чертовски интересно. Фантастика. Просто блеск. Весь отдел аэродинамики теперь будет думать, что у нас тёрки. Брифинг официально начинается. На экране ползут колонки данных. Специалист по производительности начинает бубнить, уставившись в монитор. Все в зале замирают в профессиональном трансе. Ландо старается. Честно. Он выдавливает из себя максимум концентрации. Он кивает в нужные моменты. Задает технические вопросы о прогреве шин. Даже умудряется отпустить шутку про дерьмовый зацеп на втором секторе, которая вызывает пару сдержанных смешков. На поверхности — он окей. Он в игре. Но внутри... О, внутри у него работают два параллельных стрима, и один из них явно ведёт какой-то безумный комментатор. Трек A: Нам нужно сместить баланс тормозов на один процент назад в четвертом повороте, иначе мы убьем заднюю ось. Трек B: Боже, тебе буквально приснилось, как ты засасываешь своего напарника. Ты чувствовал его язык. А теперь он сидит рядом и пахнет шампунем. Ты бы хотел, чтобы он целовал тебя подольше. В любой из реальностей. В этой, в той, в параллельной... Ландо начинает ёрзать на стуле. Ткань комбинезона кажется слишком грубой, стул — слишком жёстким, а воздух в комнате — слишком разреженным. Оскар замечает. Конечно, он замечает. У этого парня датчики на всё, что касается Ландо. — Ты ёрзаешь, — шепчет Оскар, не отрывая взгляда от экрана. — Я всегда ёрзаю, — так же тихо огрызается Ландо. — У меня шило в заднице, ты не знал? — Не в таком смысле ты сейчас ёрзаешь, — парирует Оскар. Ландо замирает. Всё. Конец. Он меня раскусил. Он прочитал мои мысли через Bluetooth. Другой инженер за столом снова поднимает голову. Потом еще один. В комнате повисает та самая густая, липкая тишина, когда все понимают: между пилотами команды происходит какая-то херня. Напряжение можно потрогать руками. Ландо чувствует это каждой порой. Отлично. Теперь все официально считают меня психом. Он пытается сосредоточиться на цифрах расхода топлива. Стратегия. Пит-стопы. Что угодно, только не мысли о... Затем Оскар слегка наклоняется в его сторону. Просто чтобы рассмотреть что-то на планшете Ландо. Это абсолютно невинное, практичное движение. В любом другом случае Ландо бы даже не моргнул. Но сейчас... это слишком близко. Достаточно близко, чтобы Ландо почувствовал исходящее от него живое тепло. Запах чистого тела, легкий аромат геля для душа и этот вездесущий, въевшийся в кожу запах гаража. Достаточно близко, чтобы почувствовать мимолётное движение воздуха от его дыхания на своей шее. Этого хватает. Предательский мозг мгновенно подгружает файл из сна: тот самый тихий голос, ту самую близость у стены... Ландо резко, судорожно вдыхает, словно ему не хватило кислорода. Оскар тут же откидывается назад, словно его ударило током. — ...Так, ладно, — бормочет Оскар. В его голосе наконец-то прорезается что-то, кроме спокойствия. — Что, чёрт возьми, с тобой сегодня происходит? Ты ведёшь себя так, будто я сейчас на тебя нападу. — Ничего, — шепчет Ландо, не сводя глаз с графика, который он видит уже в пятый раз. — Абсолютно ничего. Я никогда в жизни не чувствовал себя настолько нормальным. Я просто... перепил кофе. Оскар долго, мучительно долго смотрит на него. Ландо чувствует этот взгляд на своем виске. — Я что-то сделал не так? — спрашивает Оскар. Очень тихо. И вот этот вопрос — он самый худший. Потому что в нем нет сарказма. Оскар звучит по-настоящему неуверенно. Он нахмурил брови, и его голос такой тихий, что его слышит только Ландо. Он реально переживает, что мог как-то задеть своего напарника. И Ландо становится еще паршивее. Потому что Оскар — ни сном, ни духом. Он просто существует. Он просто дышит. Он просто несправедливо привлекателен даже в этом дурацком командном поло и совершенно не подозревает, что Ландо в своей голове уже успел нарушить все пункты их контракта касательно профессионального поведения. — Нет, — быстро отвечает Ландо, на этот раз мягче. — Нет, Оск. Ты ничего не сделал. Вообще. Всё путем. Оскар еще секунду изучает его лицо, пытаясь найти там подвох. В поисках ответа, который Ландо никогда ему не даст. Затем он медленно кивает, принимая это — по крайней мере, внешне. — Окей, — выдыхает он. Они оба снова поворачиваются к экрану. Брифинг катится дальше своим чередом. Голоса стратегов, цифры, обсуждение износа резины... Но это странное, вибрирующее напряжение никуда не девается. Оно висит между ними, как невидимая паутина. Инженеры переглядываются. Тренер по эффективности бросает на них озадаченные взгляды, явно делая пометку в уме проверить психологическое состояние пилотов. Ландо проживает каждую секунду этого позора. Он заставляет себя участвовать. Задает ещё один чертовски сложный вопрос о балансе в середине поворота. Делает всё, чтобы выглядеть как «Ландо Норрис, профессиональный гонщик», а не как «Ландо Норрис, парень, который хочет провалиться сквозь землю». Оскар рядом с ним кажется воплощением собранности. Скала. Монолит. Но один раз — всего один единственный раз — Ландо ловит его взгляд. Оскар смотрит в сторону, не на экран, а куда-то в пространство между ними. И это больше не взгляд «что с этим идиотом?». Это не замешательство. Это что-то другое. Что-то почти задумчивое. Почти... узнающее? Сердце Ландо уходит в пятки. Он тут же снова утыкается в таблицу данных, чувствуя, как внутри всё дрожит. Потому что его накрывает ужасное, пугающее предчувствие: эта странная, липкая энергия, которая сейчас искрит между ними... ...она больше не только в его голове.

***

Брифинг тянется мучительно долго, целых сорок минут, которые для Ландо превращаются в личный сорт лимба. Наконец, стулья начинают скрежетать по полу. Ноутбуки захлопываются с сухим, окончательным звуком. Инженеры тут же сбиваются в кучки, перетирая настройки и планы на заезды. В комнате повисает этот специфический гул — смесь рабочих терминов, шелеста распечаток и запаха застоявшегося кофе. Ландо сидит на месте чуть дольше, чем диктует приличие. Он до боли в глазах всматривается в планшет, делая вид, что анализирует кривую крутящего момента, хотя на самом деле он просто пытается заставить свое сердце перестать биться где-то в районе горла. Ему нужно встать и выйти. Ему нужно просто начать вести себя как нормальный человек. Рядом с ним Оскар. Спокойный. Невозмутимый. Раздражающе последовательный. Он собирает свои вещи с такой точностью, будто это хирургическая операция. Планшет — в сумку. Ручка — в специальный держатель. Никакой суеты. Каждое движение выверено до миллиметра. Нормальный. Пиастри всегда такой пугающе, бесяще нормальный, даже когда его напарник рядом медленно превращается в лужицу экзистенциального ужаса. — Поработаем на симуляторе позже? — спрашивает Оскар. Его голос звучит так обыденно, будто за последний час воздух в этой комнате не искрил от неловкости, а Ландо не выглядел так, будто у него случился микроинсульт. — Да, — бросает Ландо, не глядя на него. — После обеда. Если я до него доживу. Оскар кивает, закидывая сумку через плечо. Он уже готов уйти, но вдруг колеблется. Это едва заметное движение. Для любого другого это просто секундная заминка, но Ландо сейчас — это один сплошной оголенный нерв. Он считывает малейшее изменение в позе Оскара, и это, честно говоря, ему ни черта не помогает. — Ты точно в порядке, Лан? — спрашивает Оскар. Тихо. Без подкола. Без своего привычного сухого юмора. В голосе сквозит настоящее, нефильтрованное беспокойство. Ландо выдавливает из себя улыбку. Вероятно, со стороны это выглядит как судорога. — Ты за последний час спрашиваешь это уже в четвертый раз, Оск. Начинаю думать, что ты за меня переживаешь больше, чем моя мама. — Потому что каждый раз я получаю один и тот же странный ответ, — Оскар не сводит с него глаз. Ландо открывает рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, но звук застревает в легких. А что ему сказать? Извини, дружище, мне приснилось, как ты зажимаешь меня в углу и целуешь так, что у меня искры из глаз летят, а теперь я не могу смотреть на твое лицо, не представляя, какой у тебя на вкус язык? Да. Конечно. Идеальный способ закончить карьеру и дружбу одновременно. — Я просто паршиво спал, — наконец выдавливает он, отводя взгляд. — Сны дурацкие. Вот и всё. Оскар замирает. Он смотрит на Ландо на долю секунды дольше, чем положено по протоколу простого общения. Его взгляд на мгновение — почти неуловимо — опускается к губам Ландо, а затем взлетает обратно к глазам. Это происходит так быстро, что Ландо готов списать это на галлюцинацию от недосыпа. — Верно, — наконец роняет Оскар. Они встают одновременно. И, конечно же, по закону подлости, чуть не сталкиваются плечами. Оба замирают в узком проходе между рядами стульев. Эта классическая неловкость, когда ты не знаешь, в какую сторону сделать шаг. Ландо дёргается влево — Оскар делает то же самое. Ландо шарахается вправо — Оскар зеркалит движение. Полдня, или, может, всего полсекунды они просто стоят там. Слишком близко. Ландо чувствует тепло, исходящее от чужого тела. Он физически ощущает присутствие Оскара каждой клеточкой кожи. Один из инженеров, протискиваясь мимо, бросает на них насмешливый взгляд, типа: «Ребята, снимите номер или дайте пройти». Ландо чувствует, как краска заливает его щёки. Господи, убейте меня. Прямо здесь, среди этих графиков и данных. Оскар негромко откашливается и отступает назад, делая приглашающий жест рукой. — После вас, — говорит он с этой своей невыносимой вежливостью. — Твое здоровье, — бурчит Ландо, буквально вылетая из конференц-зала. Он идет вперёд, чеканя шаг и всеми силами старается не думать о том, что Оскар идет прямо за ним, видя его затылок, его спину, чувствуя его нервозность.

***

Снаружи — жара и хаос. Солнце лупит по асфальту паддока, вокруг снуют журналисты с микрофонами, механики в шортах тащат какие-то детали, повсюду этот упорядоченный беспорядок гоночного уикенда. Обычно это заземляет. Гул толпы, запах бензина — это родная стихия. Но не сегодня. Сегодня Ландо чувствует себя так, будто он забыл надеть штаны и все это замечают. Они идут бок о бок в сторону бара McLaren. Молчат. И это не то комфортное молчание, которое бывает у напарников после удачной квалификации. Это тяжёлая, липкая тишина, в которой висит что-то невысказанное, что-то острое, как обломок переднего крыла. У входа их тормозят механики. — Отличный старт, парни, — ухмыляется один из них, вытирая руки ветошью. — Баланс вроде в норме, да? — Чувствовал себя прилично, — легко отзывается Оскар, мгновенно включая режим «профессиональный гонщик». Ландо кивает, заставляя свой мозг переключиться на гоночные рельсы. Это безопасная территория. Здесь он знает правила. — Да, в затяжном спуске я выжал больше, чем вчера. Машина держится лучше, — говорит он, стараясь, чтобы голос не звучал так, будто он только что пробежал кросс. Они заходят внутрь, берут ледяные напитки из холодильника и прислоняются к стойке. Вокруг собираются инженеры, разговор уходит в сугубо технические дебри: износ резины, деградация на длинных сериях... На десять благословенных минут всё становится как прежде. Ландо расслабляется. Он снова просто пилот. А потом один из молодых механиков, жизнерадостный идиот, который явно не читал атмосферу в комнате, ухмыляется и хлопает в ладоши: — Вы сегодня прямо как сиамские близнецы, честное слово. Отлично сработались. Ландо делает глоток и чуть не выплёвывает его обратно, закашлявшись. Оскар лишь слегка приподнимает бровь, сохраняя лицо. — Это... в общем-то, и есть наша работа, — ровным тоном говорит он. — Да не, я про то, как вы везде хвостом друг за другом, — продолжает механик, не замечая, как Ландо пытается слиться с цветом своей бутылки. — То вместе, то врозь, но в последнее время вы реально не разлей вода. Настоящий дуэт. Весь паддок обсуждает, какой у нас классный броманс. Ландо начинает с невероятным интересом изучать этикетку на своей бутылке. Состав, калории, шрифт... очень, очень интересный шрифт. — Мы в одной команде, — сдержанно улыбается Оскар. В этой улыбке столько льда, что можно охладить целый бокс. — Конечно-конечно, — подмигивает механик, явно не веря ни единому слову, но его вовремя окликают из гаража и он уходит. На мгновение повисает тишина. Такая густая, что её можно черпать ложкой. Ландо медленно выдыхает, глядя куда-то в пространство. — Люди — странные существа, — бормочет он. — Им лишь бы что-то придумать. — Люди просто замечают закономерности, — мягко, почти шёпотом отвечает Оскар. Ландо резко поворачивает голову. — Ты хочешь сказать, что тут есть какая-то закономерность? Мы просто... работаем. Оскар делает глоток своего напитка. Он не отвечает сразу, просто смотрит через панорамное окно туда, где в гараже копошатся над его болидом. Его профиль кажется высеченным из камня. — Ты весь день избегаешь смотреть мне в глаза, Ландо, — как бы между прочим роняет он. Бутылка в руке Ландо опасно наклоняется. — Я этого не делал. Что за бред? — Делал. И продолжаешь делать прямо сейчас. — В буквальном смысле — нет! — Ландо вскидывается, пытаясь изобразить праведное возмущение. Оскар наконец поворачивается к нему. Его взгляд тяжелый, внимательный. — Ты только что смотрел на холодильник, отрицая очевидное, — он делает шаг ближе, сокращая дистанцию до того предела, за которым начинаются воспоминания о сне. — Ладно. Без шуток. Что-то случилось? Вопрос звучит серьёзно. Никакого стёба. Прямой удар в челюсть. Ландо открывает рот. В голове проносится: Скажи, что ты просто устал. Скажи про давление. Соври что угодно. Но под этим спокойным взглядом Пиастри все заготовленные оправдания рассыпаются в прах. Правда сидит в горле — нелепая, абсурдная и пугающая. Оскар ждёт. Он всегда умел ждать. Эта его австралийская выдержка сейчас кажется Ландо изощрённой пыткой. Вокруг гудит паддок — двигатели, радио, смех, — но в их крошечном пространстве у стойки время застыло. Ландо с шумом выдыхает. Всё, приехали. — Мне... — он запинается. — Мне просто приснился очень странный сон, окей? Оскар моргает. Это явно не тот технический отчёт, который он ожидал услышать. — Ладно. Сны бывают странными. И? — И это просто... — Ландо неопределенно машет рукой, чувствуя себя полным идиотом. — Знаешь, когда просыпаешься, и какое-то время всё кажется слишком реальным? Мозг не успевает перестроиться и ты просто выпадаешь из реальности на полдня. Ощущения... они как будто прилипли к коже. Оскар обдумывает это. Его лицо на секунду становится совершенно непроницаемым. — Да, — медленно кивает он. — Я понимаю, о чём ты. Бывает. Ландо чувствует, как с плеч падает огромный камень. Облегчение такое сильное, что у него даже немного кружится голова. Он понял. Он не считает меня психом. Ну, по крайней мере, не больше, чем обычно. — Верно, — выдыхает Ландо. — Вот и всё. Просто побочный эффект слишком яркого воображения. Оскар продолжает изучать его лицо. Как будто он читает между строк, как будто он видит те детали сна, о которых Ландо умолчал. Стоит ли продолжать? Стоит ли спрашивать, что именно там было? Оскар решает промолчать. — Вполне справедливо, — тихо говорит он. Они стоят там еще несколько секунд. Напряжение сменилось какой-то странной настороженностью. Это уже не неловкость — это предчувствие чего-то нового. Тут Оскара окликают из-за стойки — кто-то из пиар-службы. Он отталкивается от стойки, собираясь уходить. — Симулятор потом, — напоминает он. — Да, — кивает Ландо. — Увидимся. Оскар задерживается на полсекунды. Этого времени хватает, чтобы он бросил на Ландо еще один взгляд. Задумчивый. Почти... оценивающий. Затем он разворачивается и уходит в сторону гаража. Ландо остается один, уставившись на свою полупустую бутылку. Он пытается убедить себя, что инцидент исчерпан. Все в порядке. Это был просто сон. Ничего реального. Но маленькая, предательская часть его мозга продолжает крутить этот последний взгляд Оскара. В нём не было ни капли насмешки. В нём не было смущения. Там было тихое, глубокое любопытство. И Ландо, к своему ужасу, понимает, что теперь ему хочется вернуться в тот сон больше, чем когда-либо.

***

В комнате с тренажёрами всегда стоит специфический полумрак. Приглушённый свет, мерцание огромных панорамных экранов и непрерывный, низкочастотный гул мощных компьютеров и вентиляторов, который со временем начинает казаться ровным, почти гипнотическим белым шумом. Обычно для Ландо это место — тихая гавань. Здесь всё предсказуемо, всё подчиняется законам физики, а не странным всплескам дофамина в мозгу. Сегодня всё иначе. Сегодня это место кажется ему искусно расставленной ловушкой, где стены медленно сдвигаются к центру. Когда входит Оскар, Ландо уже плотно зафиксирован в кокпите симулятора. Ремни безопасности стягивают грудь, привычно ограничивая движения, но сейчас это кажется почти удушающим. Он слышит напарника раньше, чем видит: характерный тихий стук закрывающейся двери, едва уловимый шорох ткани — это Оскар снимает куртку и бросает её куда-то в сторону. Прямо за установкой симулятора стоит стул, где обычно сидит второй пилот или инженер во время совместных сессий. Кресло за его спиной издает тихий, предательский скрип, когда Оскар опускается в него. Ландо чувствует это движение буквально затылком. — Готовы, парни? — раздаётся в гарнитуре голос инженера-разработчика. — Да, — автоматически отзывается Ландо. Голос звучит плоско, механически. Несколько секунд на калибровку. Проверка обратной связи на руле — резкий рывок, сопротивление. Быстрый прогон плана заезда. А затем вокруг него вспыхивает виртуальная трасса: яркая, пугающе чёткая, поглощающая всё его внимание на изогнутых экранах. Он сосредотачивается на вождении. Он буквально вгрызается в каждый поворот. Углы атаки, точки торможения, работа с виртуальными шинами... Какое-то время это даже помогает. Разум входит в привычный гоночный транс, цифры и инстинкты сплетаются в единую нить, вытесняя из головы всё лишнее. Но он всё равно чувствует Оскара у себя за спиной. Тот не прикасается к нему, не произносит ни слова. Просто сидит. Просто наблюдает. Просто дышит. И от этого осознания у Ландо каждый раз едва заметно дёргается нога на педали газа. Первый заезд заканчивается круге на двенадцатом. — Хорошо, бокс, — говорит инженер в наушниках. — Базовый уровень приличный. Давайте сделаем паузу, переварим данные и обсудим фидбэк по подвеске. Виртуальный мир замирает. Рёв двигателя мгновенно сменяется тишиной. Ландо приподнимает одну чашку наушников, чтобы слышать, что происходит в комнате. Инженер начинает что-то увлеченно объяснять, тыча пальцем в монитор с графиками. Ландо кивает, вставляет пару технических замечаний. Это безопасно. Это работа. Затем инженера зовут к другому монитору в дальнем конце зала — там какая-то накладка с сервером. — Я на две минуты, — бросает он и выходит, дверь тяжело хлопает. Тишина становится осязаемой. Ландо смотрит прямо перед собой на застывшую цифровую трассу. Руки всё еще лежат на руле, пальцы судорожно сжимают алькантару. Позади него снова скрипит стул. Оскар меняет позу. — Это был кошмар? — спрашивает он вдруг. Спокойно. Осторожно. В голосе ни капли его обычного едкого сарказма. Ландо чувствует, как пальцы на руле белеют от напряжения. Он делает медленный вдох. — Что? — Сон, — поясняет Оскар. — То, о чем мы говорили в баре. Теперь в его голосе слышится какая-то странная нерешительность, будто он сам не понимает, зачем продолжает эту тему, но какая-то неведомая сила заставляет его копать глубже. Ландо сглатывает комок в горле, не отрывая глаз от замершего экрана. — Нет. Не кошмар. Пауза. Тягучая, как патока. — Просто... странный сон, — быстро добавляет он, пытаясь разрядить обстановку. — Не то чтобы плохой или типа того. Просто нихрена не понятный. Сбивает с толку. Кресло за спиной скрипит громче — Оскар наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Ландо кожей чувствует, как сокращается расстояние между ними. Воздух между ними начинает вибрировать. — В каком именно смысле сбивает с толку? — Оскар сегодня поразительно настойчив. Похоже, австралийская прямолинейность решила выйти на новый уровень. Ландо издаёт тихий, нервный смешок. — Ты реально решил устроить мне допрос с пристрастием, да? Не отвяжешься? — Ты весь день ведёшь себя так, будто я — это ожившая радиация, — просто отвечает Оскар. — Я пытаюсь понять, не накосячил ли я где-то. И если да, то когда я успел, если я вчера весь вечер провел в отеле? От этих слов у Ландо неожиданно перехватывает дыхание. Какая-то смесь стыда и нежности накрывает его с головой. Он медленно оглядывается через плечо. Оскар сидит в полумраке, положив ладони на бедра, и смотрит на него тем самым пристальным, сканирующим взглядом. Никаких ухмылок. Только искренняя забота — и это чёртово любопытство, которое прожигает в Ландо дыру. — Ты ничего не сделал, — быстро говорит Ландо. — Это не... ты не виноват. Это просто мой мозг — идиот. Оскар вглядывается в его лицо, словно пытается найти там скрытый код. — А я там... — он делает паузу, подбирая слова. — Я там был? В этом сне? У Ландо происходит мгновенное короткое замыкание. Система выдаёт критическую ошибку. Он оборачивается к Оскару так быстро, что едва не сворачивает шею. — Что? Нет! В смысле... — он начинает мямлить, чувствуя, как лицо превращается в раскаленный кирпич. — Не то чтобы... это было не совсем про тебя... то есть... Блестяще, Ландо. Десять из десяти за актерское мастерство. Оскар за его спиной замирает, как хищник, почуявший добычу. — Значит, был, — тихо констатирует он. Ландо на полсекунды с силой откидывается на спинку гоночного ковша, прикрывая глаза. Стыд. Глухой, беспросветный стыд. — Это так неловко, Оск. Просто забей. Оскар не смеётся. И это, честно говоря, пугает еще больше. Если бы он начал стебаться, было бы легче. Но между ними снова повисает молчание — тяжелое, наэлектризованное, наполненное чем-то, чему Ландо боится давать название. — Я был... груб? — спрашивает Оскар. Голос звучит неожиданно мягко. Ландо снова открывает глаза и оборачивается. Оскар по-прежнему наклонен вперёд, наблюдая за ним в тусклом свете индикаторов симулятора. Между его бровями залегла крошечная морщинка беспокойства. — Нет, — шепотом отвечает Ландо. — Ты не был груб. Совсем нет. — Хорошо. Оскар слегка отстраняется, переваривая эту информацию. Он не торопится, не лезет под кожу, просто даёт пространству заполниться гулом машин. Проходит вечность, прежде чем он снова заговаривает: — Так почему ты тогда так дико смущаешься, Ландо? Ландо снова поворачивается к экрану, глядя на замершую виртуальную трассу. На мерцающую гоночную траекторию. На пустые трибуны. Потому что ты был мягким. Потому что ты смотрел на меня так, будто я — единственное, что имеет значение во всей этой грёбаной вселенной. Потому что я проснулся и еще минуту не мог понять, почему в моей комнате нет твоего тепла. Он тяжело сглатывает. — Это просто казалось слишком настоящим, — признаётся он наконец, и этот голос звучит так тихо, что едва перекрывает шум вентиляторов. — Вот и всё. Проблема в реалистичности. Оскар за его спиной замолкает. Но это не тяжёлая тишина. Это тишина человека, который начал что-то понимать. Через несколько секунд он тихо, почти неслышно выдыхает через нос. — Такие сны — самые паршивые, — роняет он. Ландо резко оглядывается. В полумраке лицо Оскара кажется маской, но на секунду он отводит взгляд, словно уходя в свои собственные воспоминания. А потом, заметив, что Ландо смотрит на него, он мгновенно выпрямляется, возвращая себе привычный контроль. В этот момент дверь с грохотом открывается и в комнату влетает инженер. — Так, сорри за задержку, давайте попробуем еще раз с измененным картографированием двигателя, — бодро заявляет он, даже не подозревая, что только что прервал момент, от которого у Ландо сейчас взорвётся голова. Ландо резко перехватывает руль, впиваясь в него мёртвой хваткой. Оскар за его спиной снова откидывается на спинку стула. Спокойный. Контролируемый. Всё как всегда. Но атмосфера изменилась навсегда. Теперь в воздухе висит осознанность. Теперь это не просто сон Ландо. Теперь это их общее «что-то».

***

Второй заезд — это полная катастрофа в плане концентрации. Нет, с технической точки зрения Ландо безупречен. Машина ведет себя предсказуемо, он попадает во все апексы, корректирует торможение, выдает инженерам четкую обратную связь. Со стороны — идеальный профессионал. Но внутри... внутри он чувствует каждое движение Оскара за спиной. Вес гарнитуры кажется непосильным. Ремни давят. Каждый раз, когда Оскар заговаривает с инженером, Ландо вздрагивает. Каждое движение Пиастри на стуле — и Ландо чувствует, как между ними натягивается невидимая струна. Они больше не говорят друг с другом во время сессии. И это одновременно и спасение, и пытка. — Бокс, бокс, Ландо. На сегодня закончим. Симулятор замедляется. Экраны тускнеют. Ландо стягивает одну чашку наушников и проводит рукой по лицу, вытирая испарину. — Спереди стало лучше, — говорит он на автомате. — В середине поворота всё еще немного тянет, но жить можно. — Да, мы видим по данным, — кивает инженер, уже собирая папки. — Хорошая работа. Оскар, твоя очередь через двадцать минут? — Да, — отзывается Оскар. Ландо кое-как выбирается из кокпита, чувствуя, как затекли мышцы. Он потягивается, спрыгивает на пол и тянется к бутылке с водой на столике. Делает огромный глоток — просто чтобы не дать своему рту выдать еще какую-нибудь глупость. Он поворачивается. Оскар уже стоит. Они оказываются непозволительно близко. В тесном пространстве между установками их разделяет всего пара шагов. Ландо приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Секунда тишины. Слышно только, как инженер шуршит бумагами на выходе. — Ты назвал меня любимым, — тихо говорит Оскар. Ландо давится водой. По-настоящему. Он начинает судорожно кашлять, опуская бутылку, чувствуя, как капли воды летят на пол. — Я... что?! — Сегодня утром, — Оскар звучит пугающе уверенно. И очень спокойно. — Когда ты проснулся. Сразу после того, как я тебя толкнул. О боже. Земля, развернись прямо сейчас. Сожри меня, я буду благодарен. Ландо чувствует, как жар, начавшийся где-то в районе солнечного сплетения, заливает его до самых кончиков волос. — Ты... ты это слышал? — Трудно было не услышать, когда я стоял в метре от тебя, — парирует Оскар. В его голосе нет издёвки. Ни капли. Скорее... он звучит настороженно. И это в сто раз хуже любого смеха. — Я наполовину спал! — быстро, захлебываясь словами, начинает оправдываться Ландо. — Я вообще не понимал, что ты там. Мозг был в режиме гибернации. Просто... ну, инерция сна, понимаешь? Так бывает. Это ничего не значит! Оскар наблюдает за ним. Внимательно. Его взгляд перемещается с глаз Ландо на его подрагивающие руки и обратно. Он не выглядит убеждённым. — Верно, — наконец говорит он. Ландо переминается с ноги на ногу, чувствуя себя как на допросе. Он снова прикладывается к бутылке, ставит её на стол, тут же берет обратно. Типичный Норрис в режиме паники. — Мог бы и сделать вид, что не слышал, — бормочет он под нос. При этих словах губы Оскара на мгновение кривятся. Почти улыбка. — Я думал об этом. Честно. — Да? И почему не сделал? — Потому что ты выглядел так, будто сейчас упадёшь в обморок от ужаса, — говорит Оскар. — Я не хотел добавлять тебе стресса, вываливая всё сразу. Ландо невольно издаёт короткий, нервный смешок. Потирает затылок, глядя в пол. — Ценю твое благородство, чел. Спасибо, что не добил. Снова тишина. На этот раз — странная. Не неловкая, а какая-то... густая. Оскар делает шаг ближе к тренажеру, опираясь руками на его край. Непринуждённая поза, но взгляд прикован к Ландо. — Так... — Оскар выдерживает паузу. — Тот сон. Ландо тихо стонет, закрывая глаза. — Опять? Мы серьёзно будем это обсасывать? — Ты назвал меня любимым, — мягко повторяет Оскар, и от того, как это слово звучит в его исполнении, у Ландо по позвоночнику пробегает ток. — Мне просто чертовски любопытно, Ландо. Что за версия меня живет в твоей голове? Ландо закрывает лицо ладонями. Соврать? Сбежать? Сказать, что ему снилось, как Оскар ворует его картошку фри? Нет. Не получится. Он слишком глубоко увяз. — Это не было чем-то... — он замолкает. Вдыхает. — Это был один из тех снов, где всё кажется нормальным. Ну, типа, твой мозг просто принимает правила игры. Принимает за данность, что всё так и должно быть. Оскар слушает молча, не перебивая. — И? — подталкивает он. Ландо колеблется секунду. А потом, была не была: — Мы там были вместе. Всё. Сказал. Слово — не воробей, вылетело и сбило Оскара наповал. Ландо замирает, ожидая чего угодно: хохота, недоумения, того, что Оскар сейчас назовет его гребаным фанатиком. Оскар лишь медленно моргает. — Вместе, — повторяет он, пробуя слово на вкус. — Ну да, — Ландо пожимает плечами, стараясь выглядеть так, будто обсуждает погоду. Получается хреново. — Не то чтобы там была какая-то драма. Просто... нормально. Близость. Ты там был... — он ищет слово полегче. — ...дружелюбным. Очень. Оскар снова едва заметно дёргает уголком рта. — Я и так дружелюбный. — Не в таком смысле, — вырывается у Ландо раньше, чем он успевает включить цензуру. Тишина. Гробовая. Только гул серверов. О, блестяще. Молодец, Ландо. Давай, закопай себя еще глубже. Он на мгновение зажмуривается. — Просто забудь. Забудь всё, что я сейчас наплёл. Это бред сонного человека. Но когда он открывает глаза, Оскар не выглядит оскорблённым. И не выглядит злым. Если уж на то пошло, он выглядит... заинтригованным. Довольным? Боже, этого еще не хватало. Оскар меняет позу, прислоняясь бедром к корпусу тренажера и скрещивая руки на груди. — Значит, в твоем сне, — медленно, нараспев произносит он, — я вел себя с тобой... иначе? Голос звучит мягко. Опасно мягко. У Ландо снова пересыхает в горле. — Да, — признаётся он, почти не слышно. Снова тихая пауза. Оскар кивает, словно занося этот факт в какой-то свой внутренний реестр данных. Никакого осуждения. Только холодный анализ и... что-то еще. Он отталкивается от тренажера, выпрямляясь во весь рост. — Что ж, — говорит он непринужденно, возвращая себе маску невозмутимости. — В следующий раз, когда решишь увидеть меня во сне, постарайся хотя бы не палиться так явно перед всей командой. Ландо фыркает, не в силах сдержать смех. — Поверь мне, я приложу все усилия. Это был разовый сбой системы. Оскар едва заметно усмехается и направляется к двери. Но уже взявшись за ручку, он останавливается. Оборачивается назад. И на долю секунды его лицо смягчается. Маска спадает и Ландо видит в его глазах то, чего никогда не видел раньше. Что-то очень спокойное. Глубокое. И пугающе любопытное. — Тебе хоть понравилось? — спрашивает Оскар. И прежде чем Ландо успевает хотя бы вздохнуть, прежде чем его мозг выдаёт хоть какую-то реакцию, Оскар выходит в коридор. Дверь закрывается с тихим щелчком. Ландо остаётся стоять в полумраке комнаты, чувствуя, как его собственное сердце колотится так сильно, что, кажется, его слышно даже в гараже.

***

Следующий уикенд Гран-при навалился на Ландо гораздо быстрее, чем он успел выстроить хоть какую-то психологическую защиту. Семь дней пролетели в тумане из перелётов, тренировок и попыток убедить самого себя, что тот разговор в комнате симулятора ему просто привиделся. В четверг утром паддок McLaren напоминал растревоженный улей. Ландо шёл сквозь толпу, изо всех сил стараясь казаться спокойным. Невозмутимым. Профессиональным. Он буквально проговаривал про себя: Ты — элита автоспорта. Ты — спокойствие. Ты — просто гонщик, который пришел делать свою работу. Никаких лишних движений. Никакой суеты. Чистая, рафинированная нормальность. А потом он его заметил. Оскар стоял, небрежно прислонившись к перилам на втором этаже гостевого домика McLaren. В одной руке — неизменная чашка кофе, на лице — тёмные солнечные очки, скрывающие взгляд, но не ту ауру абсолютного, вымораживающего спокойствия, которую он излучал. Он непринуждённо болтал с кем-то из инженеров, слегка наклонив голову, и выглядел так, словно этот паддок — его личная гостиная. В ту самую секунду, когда их взгляды встретились — точнее, когда Ландо наткнулся на отражение солнца в линзах Оскара, — он понял одну простую вещь. Он обречён. Вдребезги. Оскар не отвёл взгляд. Наоборот, он медленно, почти лениво окинул Ландо взглядом с ног до головы. Это не был обычный приветственный жест. Это был сканер. Оскар смотрел так, словно видел сквозь командную футболку, сквозь кожу, прямо туда, где в груди Ландо задыхалась от паники та самая «сонная» тайна. И затем — Ландо готов был поклясться, что услышал, как рушится его мир, — уголок рта Оскара дрогнул в едва заметной, дьявольски понимающей улыбке. О нет. Только не это. Только не режим «хищник на охоте». Когда Оскар спустился и подошёл ближе, Ландо предпринял героическую попытку изобразить непринуждённость. Получилось паршиво. Он чувствовал, как щёки начинают гореть, а в животе всё закручивается в какой-то тугой, болезненно-сладкий узел. Рюкзак на плече вдруг стал весить тонну и постоянно сползал, заставляя Ландо дёргаться, как припадочного. — Доброе утро, — произнес Оскар. Голос был ровным, бархатистым и совершенно невыносимым в своей обыденности. Никаких прелюдий. Никаких как дела. Просто факт. — Привет, — выдавил Ландо, неловко передернув плечами и в очередной раз поправляя лямку рюкзака. — Доброе утро. Да. Гоночный уикенд. Снова. Опять. Классно, да? Господи, Ландо, завали. Просто замолчи. Оскар слегка прищурился поверх очков, изучая его лицо с клиническим интересом. Ландо почувствовал, как у него внутри всё сжимается и съеживается, превращаясь в крошечную точку. — Ты хорошо выспался? — как бы невзначай спросил Оскар, делая медленный, демонстративный глоток кофе. Ландо моргнул, чувствуя, как мозг начинает плавиться. — Что? В каком смысле? — Сон, Ландо, — повторил Оскар, и на этот раз ухмылка стала отчетливой. Опасной. — Я просто забочусь о твоём состоянии. В прошлый раз ты выглядел... крайне утомлённым своими ночными приключениями. Сердце Ландо сделало болезненный кульбит и застряло где-то в гортани. Он выдавил из себя смешок, который больше походил на икание перепуганного чихуахуа. — Да. Прекрасно. Сплю как убитый. Никаких приключений. Абсолютно нормальный, скучный, серый сон. Ничего странного, клянусь богом. Оскар задумчиво хмыкнул. Он явно не поверил ни единому слову, и, что самое паршивое, он даже не пытался это скрыть. — Рад слышать, — протянул он, делая шаг ближе. — А то я переживал. Вдруг тебе снова начали сниться... странные сны? Про коллег? Про их «дружелюбие»? Ландо поперхнулся воздухом. Сука. Почему он такой? Почему этот тихий австралийский мальчик внезапно превратился в мастера психологических пыток? — Я... нет, ничего такого, — быстро выпалил Ландо, стараясь придать голосу твердость, но тот всё равно предательски сорвался на высокой ноте. — Никаких снов. Пустота. Тьма. Полная амнезия. Ухмылка Оскара стала еще шире. Она была едва заметной для окружающих, но для Ландо она сияла, как грёбаный прожектор. Она выводила из себя, лишала равновесия и заставляла хотеть одновременно ударить его и... сделать что-то еще. — Хорошо, — мягко сказал Оскар. — Просто хочу быть уверенным, что ты не отвлекаешься. Что ты... в фокусе. На реальных вещах. Ландо хотел возразить. Хотел сказать что-то едкое, остроумное, что-то в духе «займись своей телеметрией, Пиастри», но в итоге смог лишь обиженно пробормотать: — Тебе это слишком сильно нравится, да? Издеваться надо мной. — Может, самую малость, — признался Оскар, склонив голову набок. Он снял очки, и Ландо встретился с его глазами — ясными, насмешливыми и пугающе глубокими. В этот момент Ландо захотелось просто дематериализоваться и спрятаться под ближайшим столом для кейтеринга. Они двинулись в сторону гаража. Каждый шаг Ландо ощущал как обратный отсчёт до окончательного позора. Он то и дело бросал косые взгляды на Оскара, который шёл рядом — совершенно спокойный, собранный, в идеальном ритме. Оскар прекрасно осознавал, какое впечатление он производит, и наслаждался каждой секундой этого хаоса. — Ты смущён, — вдруг тихо, почти весело произнес Оскар, не глядя на него. — Нет, — тут же соврал Ландо. Оскар тихо рассмеялся — этот звук был похож на рокотание мотора на холостых оборотах. В его глазах заплясали те самые озорные огоньки, которые Ландо видел в своем сне и это было просто нечестно. — Конечно, нет. Ты — скала, Ландо. Непроницаемый бастион. Ландо мысленно застонал, стараясь сосредоточиться на щербинах на асфальте под ногами. Не смотри на него. Не смотри на его плечи. Не думай о том, как он пахнет. — Расслабься, — сказал Оскар, придвигаясь чуть ближе, так что их локти почти соприкоснулись. — Всё в порядке. Тебе не нужно вести себя со мной... как обычно. Мы же теперь знаем чуть больше друг о друге, верно? «Не нужно вести себя как обычно...» — эти слова взорвались в голове Ландо, как петарда. В системе произошло окончательное замыкание. Он судорожно откашлялся, чувствуя, что воротник футболки стал слишком тесным. — Я... я в полном порядке, Оскар. Серьезно. Отъебись. Улыбка Оскара стала еще на миллиметр шире и этого было достаточно, чтобы лицо Ландо приобрело оттенок спелого помидора. — Да, я вижу. Ты само спокойствие. Определенно. Совершенно нормальный Ландо Норрис. Никаких секретов. Инженеры в гараже, поглощённые суетой уикенда, ничего не заметили. Для них это были просто двое пилотов, идущих на брифинг. Но Ландо чувствовал себя так, словно он голый стоит посреди трассы под прицелом всех камер мира. Всё его тело покрылось мелкой испариной от смущения, а Оскар... Оскар, судя по его виду, чувствовал себя на вершине мира. И самое ужасное, самое непростительное было в том, что Ландо, вопреки здравому смыслу и остаткам гордости, даже не мог заставить себя его ненавидеть. Наоборот, это издевательское внимание жгло его изнутри так сильно, что ему хотелось, чтобы этот путь до гаража длился вечно. — Иди уже в машину, умник, — буркнул Ландо, пытаясь скрыть за грубостью дребезжащий голос. — Обязательно, — подмигнул ему Оскар. — Увидимся на трассе... любимый. Ландо едва не споткнулся о порог гаража. Он быстро нырнул вглубь боксов, чувствуя, как сердце выбивает чечетку о рёбра. Этот уикенд будет легендарным. Или он умрет от инфаркта прямо в кокпите.

***

К середине утра Ландо более или менее смирился с тем, что попал в капитальную, беспросветную передрягу. Весь его план «быть нормальным» сдох и разложился где-то между моторхоумом и гаражом. Спокойное, тягучее, почти ленивое поддразнивание Оскара было просто невыносимым — оно зудело под кожей, как солнечный ожог. Каждый взгляд Пиастри, каждый его небрежный наклон в сторону Ландо заставляли последнего нервничать так, будто он впервые садится за руль болида, а не просто идет за кофе. Это было чертовски неожиданно. Это было неправильно. И это было... пугающе приятно. Когда они проходили мимо стойки с закусками, где обычно тёрлись журналисты и вечно голодные сотрудники McLaren, Ландо предпринял очередную попытку спасти остатки своего достоинства. Он постарался, чтобы его голос звучал максимально буднично — эдакий «старший товарищ дает мудрый совет». — Осторожно, Оскар. Люди могут начать болтать. Ты же знаешь этих стервятников, им только дай повод. Оскар остановился. Он медленно, с какой-то издевательской неторопливостью приподнял уголки губ в той самой ухмылке, от которой у Ландо всё внутри скручивалось в тугой узел. Он выдержал паузу — долгую, липкую, от которой у Ландо физически свело живот. — Люди всё равно болтают, Лан, — наконец пробормотал он. Голос был низким, дразнящим, с тем самым австралийским акцентом, который сегодня казался Ландо особенно чётким. И, словно Ландо было недостаточно того, что он уже готов был провалиться сквозь землю, Оскар непринужденно закинул правую руку ему на плечи. Просто взял и притянул к себе. Ландо моргнул, чувствуя, как волна неконтролируемого жара поднимается от ключиц прямо к кончикам ушей. — Да, но... — он оборвал себя на полуслове, чувствуя, что начинает нести какую-то чушь. Он неопределенно махнул рукой в сторону забитого людьми пит-лейна. — Не давай им лишнего материала. Мы и так во всех заголовках из-за обновлений болида. Не хватало еще... этого. Оскар тихо усмехнулся. Этот звук отозвался вибрацией прямо в плече Ландо, заставляя его напрячься всем телом. — Принято, — тихо сказал Оскар. Он наклонил голову так близко, что Ландо ничего не оставалось, кроме как повернуться к нему. Теперь его шея касалась разгорячённой кожи на бицепсе напарника. Кожа к коже. Ландо чувствовал запах его парфюма — что-то свежее и чистое — и ему хотелось, чёрт возьми, просто замереть и наслаждаться этим моментом. Плевать на людей. Плевать на пиарщиков. В этой маленькой, душной зоне между ними двумя было слишком много... правды. Они прислонились к стене, делая вид, что крайне заинтересованы работой команды обслуживания, хотя Ландо то и дело находил абсолютно идиотские поводы, чтобы взглянуть на Оскара. Напряжённость между ними к этому моменту стала настолько осязаемой, что её, кажется, можно было резать ножом. Ландо отчаянно надеялся, что это только его личный бред, что со стороны они выглядят просто как бро-напарники. Но, судя по взглядам некоторых механиков, надежда была дохлой.

***

К вечеру пятницы в паддоке наконец-то наступило долгожданное затишье. Гул толпы, скрежет гайковертов и бесконечный шум уикенда приутихли, сменившись вечерней прохладой. Ландо лежал в своем гостиничном номере, раскинувшись на кровати в одной футболке и трусах. Ноутбук грел ему живот, на экране светились какие-то заметки по телеметрии и графики деградации резины, но всё это было бессмысленно. Мысли постоянно совершали аварийную посадку в событиях прошедшего дня. В голове, как заезженная пластинка, крутился каждый взгляд Оскара, каждое мимолетное прикосновение и его ухмылка. Сосредоточиться? Не смешите. Ландо чувствовал себя так, будто его мозг взломали и установили туда вирус под названием «Пиастри». Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал, заставив Ландо подпрыгнуть на месте. Он потянулся за ним, ожидая сообщения от мамы или друга, но, увидев имя на экране, замер. Пульс тут же радостно подскочил к отметке в 140 ударов. Оскар: Заказываю обслуживание в номер. Хочешь присоединиться? Ландо моргнул, перечитал еще раз, чтобы убедиться, что ему не мерещится. На лице сама собой расплылась идиотская улыбка. Пальцы быстро застучали по экрану: Ландо: конечно буду через 2 минуты Оскар: 👍 Не затягивай Я умираю с голоду, готов съесть ковер в коридоре К тому времени, как Ландо добежал до номера Оскара и постучал, дверь уже была приоткрыта. Оскар небрежно прислонился плечом к косяку, выглядя до неприличия домашним в своих трениках и свободной футболке. На лице светилась та самая непринуждённая улыбка, которая заставляла Ландо чувствовать себя так, будто он только что выиграл титул. — Ландо, — весело сказал он, — рад, что ты всё-таки нашёл в себе силы выбраться из своей сычевальни и присоединиться к обществу. — Да пошёл ты, — пробормотал Ландо, но скрыть ответную улыбку было невозможно. В комнате пахло просто божественно. На столе стоял огромный поднос, на котором громоздилась целая гора еды: сочные бургеры, золотистая картошка фри, какие-то маленькие сэндвичи и столько баночек с соусами, что ими можно было бы заправить небольшой автопарк. Оскар поставил поднос на стол и указал на стул. — Садись. Не стой столбом с таким видом, будто ты всё еще в гараже и ждешь команды от Зака. Ландо рассмеялся, сбрасывая кроссовки прямо у двери, и опустился на стул. — Я не стою столбом. Я... провожу аэродинамический анализ твоего ужина. Большая разница. Оскар театрально закатил глаза, усаживаясь напротив. — Конечно-конечно, как скажешь, шеф. Меньше анализа — больше углеводов. Они накинулись на еду с истинно гоночным азартом. Вечер наполнился хрустом картошки, звоном стаканов и тем самым уютным хаосом, который бывает только между людьми, знающими друг друга слишком хорошо. Они делились едой, передавали друг другу соусы, и руки то и дело случайно соприкасались над тарелками. — Ты должен помогать мне со стратегией на воскресенье, — сказал Ландо с набитым ртом, театрально размахивая зажатой в руке картофелиной, — а не воровать мою картошку фри, ты, австралийский бандит! — Я и помогаю, — парировал Оскар, ловко выхватывая еще одну палочку картофеля прямо из-под носа Ландо. — Я учу тебя искусству ведения жестких переговоров в условиях дефицита ресурсов. — Ты невыносимый, — рассмеялся Ландо, всё же протягивая ему целую горсть жареной картошки. — Смешной, но невыносимый. — А тебя слишком легко вывести из себя, — Оскар внезапно подался вперёд и молниеносно выхватил планшет, который Ландо неосторожно положил рядом. Ландо застонал, воздев руки к потолку в жесте крайнего отчаяния, а Оскар начал хохотать так громко и искренне, что ему пришлось схватиться за край стола, чтобы не сползти на пол. Они болтали обо всём подряд. Про командные сплетни (о том, кто из механиков тайно встречается с пресс-атташе другой команды), о самых дебильных моментах на свободных заездах, о том, какой конский кофе варят в одном из моторхоумов. Вспомнили, как один из инженеров в прошлом сезоне умудрился рассыпать целую коробку с инструментами прямо перед выездом болида из боксов — Ландо чуть не лопнул со смеху, изображая лицо несчастного парня, когда один из ключей застрял в элементах аэродинамики. Каждый раз, когда один выдавал шутку, другой сгибался в три погибели, то фыркая, то театрально размахивая руками, едва не сбивая стаканы с колой. В этой комнате было тепло. Было шумно. Было так чертовски правильно. В какой-то момент Ландо внезапно затих. Смех застрял в горле, когда он поймал себя на том, что уже слишком долго — непозволительно долго — просто смотрит на Оскара. На то, как у того морщится нос, когда он смеётся, на то, как прядь волос падает ему на лоб. Оскар мгновенно это заметил. Он перестал смеяться, его взгляд стал мягким, глубоким, а на губах заиграла та самая понимающая ухмылка. — Попался, — почти шёпотом пробормотал он. — Я никуда не попадался! — тут же возразил Ландо, чувствуя, как его снова выдает эта глупая, счастливая улыбка. — Точно, — Оскар снова негромко рассмеялся, глядя ему прямо в душу. — Твои глаза говорят за тебя гораздо больше, чем твой рот, Ландо. Они буквально кричат. Поднос медленно пустел, в животах было приятное чувство сытости, но уходить никто не собирался. Атмосфера в комнате стала густой, почти физически ощутимой. Стало как-то жарче, свет ламп казался мягче, а весь остальной мир за пределами этой двери перестал существовать. Наконец Ландо откинулся на спинку стула, блаженно выдохнул и вытер руки салфеткой. — Ладно, признаю, ты победил. Это было... на самом деле это было очень круто. Лучший вечер за всю неделю. Оскар ухмыльнулся, тоже откидываясь назад и закидывая руки за голову. — Конечно, так и было. Признайся уже, Ландо, тебе втайне нравятся мои дурацкие шутки. И мой ужасный акцент. — Я ничего не собираюсь признавать в присутствии своего адвоката, — огрызнулся Ландо, но глаза его сияли так ярко, что любая агрессия выглядела как флирт. И именно в этот момент, глядя на расслабленного, смеющегося Оскара в тусклом свете гостиничного номера, Ландо окончательно понял. Ему конец. Полный и бесповоротный. Все его защиты пали, сны стали реальностью, а напарник стал кем-то, ради кого он готов был проиграть любую гонку, лишь бы этот вечер не заканчивался.

***

Как только с подносом для обслуживания номеров было покончено — гора пустых упаковок от соусов и крошки картошки остались немым памятником их голоду, — Ландо обратил внимание на то, что Оскар не просто так звал его «поесть». На краю кровати, вызывающе поблескивая индикатором, лежал дополнительный геймпад. Оскар с совершенно невозмутимым видом объявил, что притащил с собой консоль, потому что гостиничное телевидение — это пытка для неокрепших умов. — Серьёзно? — Ландо приподнял бровь, чувствуя, как внутри разгорается привычный азарт. — Ты теперь решил бросить мне вызов в FIFA? Ты хоть знаешь, на кого замахнулся, австралиец? Оскар ухмыльнулся, устраиваясь поудобнее на краю огромной кровати и похлопав ладонью по матрасу рядом с собой. — Конечно. Я должен убедиться, что ты не просто умеешь эффектно уворачиваться от фотографов в паддоке и светить лицом в рекламе, но и хоть немного соображаешь в настоящем спорте. Даже виртуальном. Ландо картинно закатил глаза, но спорить не стал — он буквально втиснулся в пространство рядом с Оскаром, забирая геймпад. Пальцы привычно легли на кнопки. — Приготовься к тому, что тебя уничтожат, Оск. Я не буду жалеть твоё нежное самолюбие новичка. — О, это будет чертовски весело, — только и выдал Пиастри, не сводя глаз с экрана. Игра началась мгновенно. Спокойствие? Профессионализм? Забудьте. Комната наполнилась криками, нецензурной бранью на двух разных диалектах английского и оглушительным хохотом над каждым нелепым финтом. Ландо попытался провернуть какой-то заумный трюк, который подсмотрел у стримеров, но его пальцы, еще не отошедшие от напряжения после практики, заплелись, и он позволил Оскару забить самый позорный гол в истории виртуального футбола. — Не может быть! Это грёбаное жульничество! — воскликнул Ландо, откидываясь назад и запрокидывая голову от возмущения и смеха. — У тебя скрипты! Ты взломал консоль! — Это мастерство, друг мой. Чистое, дистиллированное мастерство, — поддразнил его Оскар, легонько, но ощутимо толкая его локтем в бок. Они подшучивали друг над другом без остановки, цепляясь к каждой мелочи. Ландо попытался отомстить, выхватив у Оскара геймпад, когда тому пришло какое-то уведомление в телефоне, но Оскар со смехом, который Ландо никогда не слышал в боксах — открытым, громким, — отобрал его обратно, едва не повалив Ландо на подушки. Вскоре они уже сидели, тесно соприкасаясь плечами, борясь за каждый мяч так, словно от этого зависела судьба их контрактов. — Ладно, ладно, чёртов маньяк, перемирие! — выдохнул Ландо, вскидывая руки вверх после очередного спорного момента. — Иначе мы сейчас в приступе ярости разнесём этот контроллер, и Зак заставит нас выплачивать его стоимость из призовых. — Слишком поздно, — с ухмылкой бросил Оскар, придвигаясь еще ближе. Их ноги соприкоснулись — бедро к бедру, — и Ландо почувствовал через ткань треников жар, исходящий от напарника. — Мы уже по уши в этом, Норрис. Пути назад нет. Они и не заметили, как дикий азарт сменился приятной, тяжелой усталостью. Они продолжали шутить, меняться контроллерами, стебать друг друга за ужасные пасы, пока Ландо не зевнул так широко, что у него хрустнула челюсть. Он начал что-то невнятно ворчать про то, что гол Оскара был «чистой случайностью». — Ты... просто... летишь вниз по карьерной лестнице... — пробормотал он. Голос становился тише, веки налились свинцом, а экран телевизора начал расплываться в цветное пятно. Оскар фыркнул, но как-то беззлобно и легонько толкнул его в плечо. — Конечно, конечно. Мечтай об этом, Лан. Он тоже зевнул, откидываясь на спинку кровати. Контроллеры были брошены прямо на одеяло, забытые и ненужные. Смех сменился тихим хихиканьем, потом — короткими вздохами, пока они оба не свернулись калачиком на этой огромной кровати. Без лишних слов, без неловкости — просто два вымотанных парня, которые нашли друг в друге что-то большее, чем просто напарничество. Игра замерла на паузе, отель погрузился в ночную тишину. К тому времени, как в номере окончательно стихло, они уже спали, каким-то образом запутавшись в общих одеялах. Ландо засыпал с последней, кристально ясной мыслью: Было бы чертовски здорово просыпаться так каждый день. Когда Оскар улыбается именно мне. Когда мы... вместе. Ландо погрузился в сон, и всё — паддок, гоночный уикенд, душный отель — растворилось.

***

Он лежал на невероятно мягкой кровати, утопая в тёплых, тяжёлых простынях, которые пахли чем-то родным и терпким. Над ним склонился Оскар. Но это был не тот Оскар, который шутил про картошку фри. На его лице играла медленная, тягучая, почти порочная ухмылка. Взгляд его темных глаз был настолько тяжелым, что Ландо физически ощущал его на своей коже. Мурашки бежали по телу, как электрические разряды. — Ты весь день только обо мне и думал, — прошептал Оскар тем самым низким, дразнящим голосом, который Ландо слышал в своих самых запретных фантазиях. Он протянул руку и медленно, почти невесомо убрал кудрявую прядь со лба Ландо. — Будь осторожнее, Лан... ты же выдашь себя с потрохами. — Я... — голос Ландо сорвался. В груди всё сдавило от невыносимого напряжения. Он потянулся к Оскару, судорожно вцепившись пальцами в край его футболки, притягивая ближе. — Может быть. Может быть, я слишком много думаю о тебе. Это уже превращается в болезнь. Оскар ухмыльнулся еще шире. Его лицо оказалось так близко, что Ландо чувствовал его горячее дыхание на своих губах. — Да? И что именно ты думал? — его голос вибрировал где-то у Ландо в позвоночнике. У Ландо перехватило дыхание, в лёгких стало катастрофически мало места. — Тебе... тебе явно нравится это, — прошептал он дрожащим голосом, инстинктивно прикрывая глаза, когда мир вокруг начал кружиться. — Быть здесь со мной. Властвовать надо мной. — М-м-м, — протянул Оскар. Он наклонился и нежно, но с каким-то собственническим подтекстом поцеловал Ландо в щеку, чуть задержавшись у самого уголка губ. Ландо вздрогнул, всё его тело натянулось, как струна, когда рука Оскара медленно, дразняще скользнула по его торсу вниз. — Мне нравится, как это звучит, — прошептал Оскар прямо в ухо. — И мне нравится, как ты на это реагируешь. Ландо инстинктивно выгнулся навстречу этому прикосновению. Дыхание стало прерывистым, рваным. — Оскар... Я... — он запустил руки в волосы Оскара, сжимая их, пытаясь удержать ускользающую реальность. — Я не могу остановиться. Мой мозг просто плавится, когда ты рядом. — Я знаю, — выдохнул Оскар, обжигая поцелуями шею Ландо, двигаясь игриво и мучительно медленно. — Думаешь, я не чувствую то же самое? Я тоже постоянно думал об этом... о тебе. О том, какой ты на ощупь. — Ты... ты нужен мне, — простонал Ландо, подаваясь бёдрами вперёд. Тело пылало, кровь шумела в ушах, заглушая все звуки мира. — Оскар... пожалуйста... не мучай меня. — Ш-ш-ш, — Оскар легонько провел губами по его груди, вырисовывая невидимые узоры, от которых Ландо колотило мелкой дрожью. Он зарылся пальцами в мягкие кудри на затылке Ландо, фиксируя его голову. — Расслабься, Лан. Я здесь. Я никуда не уйду. Сердце Ландо колотилось так бешено, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. Каждый нерв был обнажён. — Я... Я хочу... Боже, ты... — слова рассыпались, сменяясь несвязными стонами. Оскар мягко, почти ласково улыбнулся. Его рука уверенно скользнула по боку Ландо, он слегка потянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Я чувствую, какой ты твердый... я чувствую, как сильно ты во мне нуждаешься, — прошептал он, и в его голосе сквозило чистое, неприкрытое желание. — Господи, Ландо, ты просто идеален в этом свете. Ландо инстинктивно выгнулся, вцепившись в плечи Оскара, пытаясь еще сильнее вжаться в его бедро, ища избавления от этой невыносимой сладости. — Оскар... пожалуйста... — выдохнул он в отчаянии. — Я не смогу... я не удержусь... — И не надо, — сказал Оскар, плотно прижимаясь бедром к паху Ландо. Он продолжал покрывать его ключицы и грудь поцелуями, опускаясь всё ниже, дразня каждым движением, перебирая его локоны в такт каждому судорожному вздоху. — Просто позволь мне доставить тебе удовольствие. Позволь мне сделать это для тебя. Всё тело Ландо содрогалось. Разум окончательно застила белая пелена страсти. Каждое прикосновение Оскара, каждый его шёпот, каждый влажный поцелуй — это было всё, о чем Ландо когда-либо мечтал, умноженное на миллион. Напряжение внутри нарастало, становясь почти болезненным. Сердце выбивало безумный ритм. — Я... я так близко... — простонал Ландо, его голос дрожал и срывался. — Оскар... сейчас... — Я знаю, малыш, я знаю, — пробормотал Оскар, снова наматывая на палец кудрявую прядь и слегка оттягивая её назад, когда Ландо вздрогнул от очередной волны удовольствия. Он успокаивал его, но его собственные движения становились всё более настойчивыми. — Я тоже это чувствую. Их пальцы сплелись, бёдра двигались в едином, первобытном ритме. Ландо чувствовал, как всё его существо несется к обрыву. Губы Оскара на его коже, его руки в волосах, этот жар — Ландо был готов сгореть в этом сне. — Я... Любимый... — выдохнул он, тело напряглось до предела, мысли окончательно спутались в один яркий клубок света. — Я сейчас... я... И вот, когда плотина была готова рухнуть, когда всё его существо задрожало в предвкушении финального всплеска, когда он вцепился пальцами в волосы Оскара, готовый закричать его имя... Ландо резко проснулся.

***

Сон Ландо не исчез сразу; он, словно едкий, дурманящий дым, витал в его сознании, отказываясь выветриваться. В голове всё еще пульсировало: руки Оскара в его кудрях, этот дразнящий, почти животный шёпот, невыносимая близость и жар, от которого плавились кости. Во сне всё было таким ярким, таким осязаемым — он чувствовал вес чужого тела, влажность губ, всепоглощающую потребность. Он всё еще тонул в этом видении, чувствуя, как оживают все нервные окончания, как кровь тяжелыми толчками гонит возбуждение по венам. В комнате стояла густая, гнетущая тишина, которую разрезало лишь его собственное прерывистое, рваное дыхание. Кожа Ландо горела, как в лихорадке; ему казалось, что температура в номере подскочила до критической отметки. Призрак сна преследовал его, не давая вздохнуть. Он был абсолютно уверен: если он сейчас откроет глаза, его лицо вспыхнет таким ярко-пунцовым цветом, что осветит всю эту чёртову комнату. Ландо не просто закрыл лицо руками — он с силой вдавливал ладони в глазницы, до рези, до пляшущих под веками звезд, пытаясь физически вытравить, загнать образы Оскара обратно в темные глубины подсознания. Уйди-уйди-уйди, — пульсировало в висках. — Ландо. Голос раздался совсем рядом. Слишком близко. Ландо вздрогнул всем телом, из его горла вырвался сдавленный, почти жалобный звук. В панике он даже не заметил, как Оскар пошевелился на другом краю кровати. Не услышал шороха простыней. Но внезапно матрас под ним просел, и рука — холодная, пугающе уверенная и совершенно реальная — обхватила его запястье. — Уходи, — хрипло, почти по-птичьи каркнул Ландо, не убирая ладоней от лица. — Иди спи. Считай, что меня здесь нет. Я умираю. Просто дай мне сдохнуть в тишине. — Ты не умираешь, — пробормотал Оскар. Его голос изменился. В нём больше не было ни капли той издевательской насмешки, которая была в паддоке. Он звучал низко, с такой свинцовой серьезностью, что у Ландо предательски дернулся член под одеялом. — Но ты дрожишь как осиновый лист. И издаешь звуки, Ландо, которые, я готов поспорить на свой контракт, не имеют ни малейшего отношения к футболу на приставке. Оскар крепче обхватил его запястья. Он не дёргал, не применял силу, но его движение было неумолимым. Он медленно, сантиметр за сантиметром, отводил руки Ландо от его лица. Ландо сопротивлялся секунду, его мышцы задеревенели от чистого, концентрированного стыда, но Оскар был терпелив. Он раз за разом мягко разжимал его пальцы, пока Ландо не оказался безоружным. Пока ему не пришлось открыть глаза. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, Оскар выглядел... обезоруживающе. Волосы растрёпаны, на щеке отпечаток подушки, но глаза — тёмные, расширившиеся, почти чёрные в этом полумраке — были прикованы к раскрасневшемуся, мокрому от пота лицу Ландо. — У тебя сердце сейчас грудную клетку проломит, — прошептал Оскар. Его взгляд скользнул по дергающейся жилке на шее Ландо и вернулся к его глазам. Он не отпускал его руки. Наоборот, он слегка прижал запястья Ландо к подушке по обе стороны от его головы и склонился так низко, что они начали делить один воздух на двоих. — Расскажи мне, что тебе снилось. Прямо сейчас. — Я не могу, — выдохнул Ландо. Его взгляд метался по комнате: на шкаф, на замерший экран телевизора, на брошенный геймпад — куда угодно, только не на Оскара. — Оскар, пожалуйста... отвали. Я просто... я переутомился. У меня какой-то сбой в программе. Мозги набекрень. — Ты снова назвал меня любимым, — перебил его Оскар. Голос упал до едва различимого шёпота, от которого по спине Ландо прошел мощный электрический разряд. — И ты выглядел при этом так, будто тебе больно. Или... — Оскар сделал короткую паузу, его зрачки еще больше расширились. — ...или будто тебя прямо здесь, в этой кровати, очень качественно оттрахали. Оскар вглядывался в него, окончательно сбросив свои привычные шутливые доспехи. Воздух в комнате стал таким плотным, что его можно было рубить топором на мелкие щепки. Казалось, пространство вокруг них вот-вот зазвенит от напряжения. — Ландо, — Оскар коснулся большим пальцем точки пульса на его запястье. Пульс там зашкаливал. — Ты правда... ты так сильно хотел, чтобы это было по-настоящему? Эта убийственная откровенность вопроса окончательно разнесла остатки обороны Ландо. Он не мог врать. Не тогда, когда Оскар смотрел на него так, словно он — самое важное, что случалось с ним в этой жизни. Ландо замер, а потом едва заметно, почти судорожно кивнул. Мир в комнате перевернулся в ту же секунду. Оскар не колебался. Никаких больше сомнений. Одним плавным, решительным движением он потянулся вниз, схватил край тяжелого одеяла и сорвал его с Ландо, откидывая в сторону. Поток прохладного воздуха из кондиционера лизнул разгоряченную кожу Ландо, заставляя его вздрогнуть. Его возбуждение было очевидным, болезненным и выставленным напоказ. К своему огромному смущению, Ландо не смог сдержать непроизвольного движения бедрами. Оскар пошевелился мгновенно. Он перекинул ногу через Ландо, устраиваясь у него на бедрах. Его вес был ощутимым, подавляющим и до безумия правильным. Он сел сверху, обхватив коленями бока Ландо, и медленно провел руками от его запястий к плечам, а затем — выше, смыкая пальцы на его шее. — Оскар... — выдохнул Ландо. Его руки сами собой нашли талию Оскара, пальцы судорожно впились в мягкую ткань его футболки, сминая её. — Если мы это делаем, — прошептал Оскар, наклоняясь к самому уху Ландо так, что его губы коснулись мочки, — то мы делаем это по-настоящему. Здесь и сейчас. Хватит с меня твоих снов. Никаких больше мечтаний, Ландо. Он пошевелился, наваливаясь всем своим весом на пах Ландо и начал медленно, ритмично тереться об него. От этого трения по телу Ландо прошла волна такого острого удовольствия, что у него потемнело в глазах. Даже через тонкую ткань боксеров это было слишком. Запах кожи Оскара, его сбитое, жаркое дыхание, твёрдость его тела и влажное пятно, уже расплывающееся на белье — всё это было в тысячи раз ярче, сочнее и безумнее любого сна. Ландо издал ломаный, прерывистый стон. Он откинул голову на подушку, выгибаясь навстречу этому движению, подставляясь под него. Его пальцы впились в бедра Оскара, направляя, притягивая ближе — это прикосновение нужно было ему больше, чем кислород. Оскар издал тихий, гортанный звук, что-то среднее между рычанием и смехом, и уткнулся лбом в шею Ландо, слегка прихватывая зубами нежную кожу. — Ну что? — выдохнул он в саму кожу. — Лучше, чем во сне? — Заткнись, — прохрипел Ландо, из последних сил притянув Оскара за затылок к себе, чтобы наконец — господи, наконец-то — раздавить это чёртово расстояние между их губами. — Просто... не вздумай останавливаться.

***

Поцелуй был совсем не таким, как в его лихорадочных снах. Сон был золотистым, невесомым и нежным, как туманный вопрос, заданный шёпотом в тихом углу. Реальность же оказалась ответом — громким, отчаянным, врезавшимся в него с силой болида на скорости в триста километров в час. Ландо мёртвой хваткой вцепился в шею Оскара, его пальцы судорожно зарылись в каштановые волосы, сжимая их до боли, и Оскар застонал. Этот звук был густым, низким, он прошел вибрацией сквозь грудную клетку Ландо, заставляя его собственные лёгкие на мгновение остановиться. Это было беспорядочно. Это было первобытно. Зубы, сталкивающиеся языки, солоновато-сладкий вкус кожи и жара. Тяжёлое, рваное дыхание Оскара заполняло всё крошечное пространство между их лицами, а бешеный ритм сердца Ландо наконец-то нашел свой идеальный резонанс. Оскар перенёс вес тела, окончательно прижимая Ландо к матрасу. Одним резким, нетерпеливым движением он избавил их обоих от боксеров — ткань полетела куда-то на пол, забытая и ненужная. Трение оказалось мучительно идеальным. Ничто больше не разделяло их разгоряченную кожу, их истекающие смазкой члены встретились, и каждое микродвижение Оскара ощущалось как искра от оголенного провода, бьющая прямо в мозг. Голова Ландо бессильно откинулась на подушку, глаза закатились, а в горле застрял судорожный, прерывистый вздох. — Оск... — выдохнул Ландо в самый поцелуй, сползая ладонями с затылка Оскара на его плечи, хватаясь за подол футболки, натягивая ткань так, что она затрещала. — Боже... Оскар, ты меня просто погубишь. Ты меня уничтожишь прямо здесь. — Ты совершенство, — прошептал Оскар ему в губы и его голос был таким хриплым, что в нем не осталось и следа от привычной австралийской невозмутимости. Он отстранился всего на дюйм, прижался своим пылающим лбом к лбу Ландо. Взгляд Оскара был тяжёлым, потемневшим, полным такого неконтролируемого желания, что Ландо почувствовал, как буквально тает, растекается под ним по матрасу. — Всё для меня, Ландо. Каждая твоя мысль, каждый стон. Всё — моё. Руки Оскара, те самые руки, что с хирургической точностью удерживали руль в самых опасных поворотах, сейчас заметно дрожали. Он скользил ладонями по рёбрам Ландо, сжимая его талию, словно клеймил. Оскар упёрся руками в кровать, используя их как рычаг, чтобы двигаться быстрее, напористее, целенаправленнее. Спина Ландо выгнулась дугой, бёдра инстинктивно приподнялись, ища большего контакта, пытаясь принять тяжесть Оскара целиком. Из его груди вырвался пронзительный стон — высокий, честный. Еще полчаса назад он бы умер от стыда, издав такой звук, но сейчас... сейчас ему хотелось орать. Он хотел, чтобы Оскар слышал, в какой хаос он превращает его внутренний мир. Он хотел, чтобы Оскар понял: никакой сон, никакая фантазия не стоят даже секунды этой обжигающей реальности. — Ты весь красный, — прошептал Оскар, жадно рассматривая густой румянец, заливший щёки, шею и грудь Ландо. Он наклонился, коснувшись носом чувствительной точки за ухом, и глубоко вдохнул запах его пота и возбуждения. — Ты же хотел этого всю жизнь, признайся. Ты грезил об этом, Норрис. — Я тебя ненавижу, — выдохнул Ландо, хотя его руки в этот момент делали нечто прямо противоположное — они лихорадочно притягивали Оскара обратно, вжимали его в себя, не давая отстраниться ни на миллиметр. — Ненавижу тебя за то, что ты... сука... такой проницательный. — Ты не ненавидишь, — Оскар прикусил мочку его уха, заставляя Ландо вскрикнуть, прежде чем снова накрыть его рот своим. — Тебе до безумия нравится, что только я вижу тебя таким настоящим. Таким сорвавшимся. Трение стало невыносимым, внизу живота нарастало мучительное, тягучее возбуждение. Каждое движение их сплетенных тел было обещанием неизбежного взрыва. Оскар двигался размеренно, ритмично, с пугающей эффективностью. Ландо казалось, что он висит на самом краю обрыва — того самого, с которого он падал в своих снах, но на этот раз падение обещало не пустоту, а блаженство. Внезапно Оскар перехватил руки Ландо, прижимая их к подушке над головой, переплетая свои пальцы с его. Он смотрел сверху вниз, и в его глазах Ландо увидел гремучую смесь собственнической ярости и той уязвимости, которую Пиастри прятал за семью замками. — Посмотри на меня, Ландо. Не закрывай глаза. Ландо с трудом подчинился, хотя перед взором всё плыло и двоилось. Над ним возвышался Оскар — монолит из жара и мышц, с тяжело вздымающейся грудью. — Это правда, — голос Оскара вибрировал от уверенности. — Я настоящий. Я здесь. И я никуда не уйду, слышишь? Ты не один. Ландо сглотнул, чувствуя, как стыд окончательно тонет в волне огромного, перекрывающего всё остальное чувства. Он больше не был одиноким гонщиком, запертым в своих фантазиях. Он был здесь, в этой густой темноте, с единственным человеком, ради которого весь этот чёртов мир обретал смысл. — Покажи мне, — прошептал Ландо, и его голос сорвался на высокой ноте. — Покажи мне, что это по-настоящему... Оскар... пожалуйста. Ландо завороженно, сквозь пелену слез и желания, смотрел, как Оскар быстро плюет на ладонь — жест был грубым, резким и до безумия возбуждающим. У Ландо перехватило дыхание, в ушах зашумело, как при перегрузке в скоростном повороте. Когда Оскар обхватил их члены вместе одной горячей, влажной ладонью, Ландо с глухим стуком ударился затылком о спинку кровати, а его глаза закатились от дикого, невозможного облегчения. — О-о-оскар... — выдавил он, впиваясь свободными пальцами в матрас так, что костяшки побелели. Пиастри не ответил. Он снова навалился на него всем телом, придавливая, вжимая в постель, и начал двигаться — быстро, прямо, по-спортивному жестко. Это был ритм квалификационного круга, когда на кону стоит всё. Ритм, от которого плавится асфальт. Рука Оскара двигалась неустанно, пальцы скользили по их промежности, то лаская пульсирующую плоть, то сжимая её сильнее, меняя темп и сводя Ландо с ума. Весь мир сузился до запаха гостиничного мыла, терпкого аромата Оскара и этого бешеного давления тел друг на друга. — Посмотри на меня! — прохрипел Оскар. Его лицо было искажено от предельной сосредоточенности и яростного желания. Он сам вибрировал от того же напряжения, которое вот-вот должно было разорвать Ландо пополам. — Я хочу тебя... — выдохнул Оскар, вбиваясь бедрами в Ландо. — Это... черт... это мы. Напряжение достигло апогея, превратившись в раскаленную добела линию, через которую не было возврата. Тело Ландо натянулось, как струна, мышцы пресса окаменели. Он выгнул спину, из горла вырвался долгий, пронзительный стон, переходящий в крик, когда его накрыло оргазмом. Оскар в ту же секунду издал низкий, почти звериный рык, уткнувшись лицом в плечо Ландо и его хватка стала стальной, когда они оба, содрогаясь, кончили одновременно. Долгое время в комнате стояла тишина, нарушаемая только их тяжёлым, всхлипывающим дыханием. Оскар рухнул вперёд, придавив Ландо своим весом, уткнувшись лбом в его шею. Он был тяжёлым, мокрым и невероятно теплым. Руки Ландо инстинктивно сомкнулись на его спине, пальцы начали медленно, почти благоговейно скользить по позвоночнику. Стыд, который душил его все эти месяцы, испарился, оставив после себя только звонкую, приятную пустоту и умиротворение. Ландо чуть повернул голову, коснувшись губами влажных волос Оскара. — Определённо лучше, чем сон, — прошептал он едва слышно, всё еще не веря, что он не один. Оскар тихо фыркнул, его грудь вздымалась в унисон с грудью Ландо. Он не спешил вставать. Наоборот, он сильнее прижался к нему, пряча лицо. — Не зазнавайся, Норрис, — приглушенно буркнул он. — Но... да. Это было чертовски хорошо. Оскар нехотя соскользнул в сторону, но только для того, чтобы затащить Ландо в кольцо своих рук на смятых простынях. Они накрылись одеялом как попало и Ландо, не раздумывая ни секунды, прилип к Оскару всем телом, обхватив его и рукой, и ногой, блокируя любые пути к отступлению. В голове всё еще кружилось, а в груди разливалось какое-то хаотичное, пузырящееся тепло, не имеющее ничего общего с адреналином. Ландо уткнулся носом в шею Оскара, слушая, как постепенно замедляется стук его сердца. — Ты и правда настоящий, — прошептал Ландо, испытывая детскую потребность снова услышать подтверждение. — Ты не растворишься утром в золотистом свете, да? Ты не плод моего воображения? Оскар крепче сжал его талию, притягивая так близко, что между ними не осталось воздуха. Он тихо усмехнулся, и этот звук отозвался теплом в его грудной клетке. — Знаешь, Ландо, отсутствие одежды и вполне реальная сперма, которая сейчас пачкает эти простыни, как-то не очень вяжутся с понятием «золотистый сон». Я реален до мозга костей. Ландо что-то согласно промурлыкал, впитывая его запах. Ему было легко. Ему было чертовски хорошо. Он лениво водил пальцем по бицепсу Оскара, чувствуя, как напряжение окончательно покидает тело. — Было так трудно не натворить глупостей, — признался Ландо. — Когда ты на меня так смотрел в паддоке... я серьезно думал, что у меня поехала крыша. Что я всё это выдумываю. Оскар на мгновение замер, перебирая пальцами завитки на затылке Ландо. Пауза была долгой, но не тягостной — она была наполнена новой, кристальной честностью. — Ты не сходил с ума, — тихо сказал Оскар, в его голосе не осталось и следа от привычной маски сдержанности. Он повернулся и посмотрел Ландо прямо в глаза. — Потому что я уже очень давно смотрю на тебя именно так. Ландо замер, чуть приподнимаясь на локте. — Что? В каком смысле? Оскар улыбнулся — открыто, искренне, так, как он улыбался только в самые редкие моменты триумфа. — В прямом. Я хотел тебя с нашей самой первой встречи, Ландо. Еще до того, как подписал этот чёртов контракт. Еще до того, как узнал, каково это — делить с тобой трассу бок о бок. У Ландо перехватило дыхание. Внутри что-то щёлкнуло, вставая на свои места. — Правда? — едва слышно переспросил он. — Чистая правда, — Оскар провел большим пальцем по его нижней губе и легонько поцеловал. — Я просто... не такой мастер нести милую чепуху, как ты. Я обычно сначала делаю, а потом думаю, какую глупость совершил. — Он ухмыльнулся и в его глазах снова зажглись знакомые озорные искры. Ландо громко, искренне расхохотался, и этот звук заполнил комнату, изгоняя остатки ночных страхов. Он уткнулся лицом в плечо Оскара, крепко обнимая его. — Ты просто невозможный кошмар, Пиастри. Ты это знаешь? — Но я — твой кошмар, — прошептал Оскар, целуя его в макушку. — Да, — выдохнул Ландо, закрывая глаза. — Мой самый лучший кошмар в мире.