boyish

Где-то через пару минут Самира развернула телефон к нему и сказала: — Пожалуйста. — И ты думаешь, я что-нибудь вижу? Она нагнулась к куче вещей, брошенных на полу, и отдала Робби его очки. Робби надел их ей на нос. Самира тихонько хмыкнула, когда он закинул руку за голову и снова прикрыл глаза. — «Согласно некоторым статистическим данным», — прочистив горло, начала она; буквы перед ее глазами расплывались. — Безобразие. «Согласно некоторым статистическим данным, ежегодно…» Ты слушаешь? Еще о безобразии — диван скрипел от каждого движения Робби, который кряхтел от каждого скрипа дивана, но не оставлял надежды устроиться удобнее. Самира, сидевшая у него на животе, покачивалась. Места не хватало: его ноги свисали, ее колено соскальзывало. — Здесь говорится, — вздохнула она, — что от 250 до 1000 человек ежегодно умирают при попытках удушения во время мастурбации. Она сохранила нейтральное выражение, когда Робби ущипнул ее за задницу. Его попытка скрыть снисходительный смешок за кашлем напомнила Самире о прошлогодней конференции во Флориде, где были проблемы с кондиционерами, и с техникой, и никто в зале, включая Робби и Фрэнка Лэнгдона, не слушал, о чем она говорила. — Напомни, из какого журнала эти данные? — он прищурился. Ей хотелось спросить, может ли Робби быть серьезным, но Самира прикусила язык. Робби мог быть серьезным. Игривым и легкомысленным он становился редко. По крайней мере, с ней. Для этого требовалась особая комбинация: нервная смена в отделении, острая еда из индийского бистро рядом с заправкой, быстрый секс на старом диване в ее по-спартански обставленной — «лишенной следов обитания», как он однажды это назвал, — гостиной. Она потерла шею и отвернулась, чтобы включить телевизор. — И при чем здесь мастурбация? — Робби продолжил забавляться. — Я имел в виду… Переключая каналы, Самира чувствовала себя неловко. Она научилась, как справляться, когда Робби был придирчивым, требовательным и хлестким. Она понятия не имела, что делать с мягкими взглядами и обаятельными ухмылками, потому что обычно они ей не предназначались. Обычно они предназначались всем, кроме нее. — Игры с дыханием вредны, — отрезала Самира. — Я это имела в виду. У него хватило наглости похлопать. — Спасибо, доктор Мохан. Ваш доклад окончен? Можно задавать вопросы? За дверью надрывался Брюс, кот Самиры. Когда Робби оказался в ее квартире впервые, он заметил, что Брюс — это странное имя для кота. Самира согласилась, но не стала объяснять, что назвала его в честь Брюса Спрингстина, от которого сходил с ума ее папа. Она не хотела разговаривать об отце с человеком, в котором иногда искала ему, отцу, замену. Сама-то она странной не была. — Сегодня ты отказываешься меня придушить, потому что это небезопасно, а завтра откажешься плевать мне в рот, потому что это негигиенично, — Робби качнул головой и понаблюдал, как она натягивает белье. — С тобой скучно, Мохан. С твоим поколением. Вам не хватает задора, вы слишком осторожные. Желание сменилось взвинченностью, и Самира вспыхнула. Ей хотелось сказать, чтобы он шел к кому-то, с кем ему будет весело, но она прикусила язык, потому что не сомневалась, что когда-нибудь он так и поступит. Ей не нравилось ставить себя в смешное положение. Ей нравилось думать, что у нее есть контроль над ситуацией. Хотя пару раз Робби предлагал отвезти ее к себе, она настаивала, чтобы все происходило на ее территории. Карри на одноразовой посуде, постельное белье для гостей, докучливый кот в коридоре. Не беспорядочная интрижка, а устойчивый паттерн. Она пробормотала: — Знаешь, чего не хватает вашему поколению? Веры в психотерапию. Замок щелкнул, дверь открылась, Брюс бросился к Робби. Самира не могла его винить. В хорошие дни Робби был планетой, чья гравитация притягивала всех вокруг. Она тоже там плавала. Барахталась, тонула. — Если настаиваешь, я могу обсудить это со своим парнем, — проворковал Робби, но не ей, а коту. — Расскажу, как по-дурацки себя почувствовал, когда моя молодая партнерша меня отвергла. Слова вырвались раньше, чем Самира успела подумать: — Я тебя не отвергала, — она нахмурилась. — Ты рассказывал обо мне своему терапевту? Контакт уже прервался: внимание Робби было поделено между Брюсом и повтором «Топ-модели по-американски». Он только повел плечом, что могло означать разное: да; нет; твоя заколка впилась мне в лопатку; возможно. Она осоловело моргнула и ушла в душ. Там, глядя в запотевшее зеркало, Самира издала звук — может быть, прыснула. Она подумала, что никогда не станет как те женщины, которых Робби брал рыбачить на озеро Таппан в выходные, но о ней, по крайней мере, знает навязанный ему психотерапевт. Это обескураживало. Ей еще не доводилось быть штрихом к портрету чужого кризиса среднего возраста. К тому моменту, как Самира вернулась, Робби успел привести в порядок не только себя, но и комнату: подушки вернулись на места, ее толстовка оказалась аккуратно сложена, со стола исчезли чашки и кофейные круги. Он спорил с телевизором — очки на кончике носа, недопитое пиво в руке, — и не собирался домой сегодня ночью. Она знала признаки. — Отвлекись, — попросила Самира. Она опустилась на диван рядом с Робби, потому что от взгляда Робби у нее подогнулись колени. — Так держать, — протянул он тем же негромким голосом, каким временами хвалил ее в малолюдных стерильных коридорах. — Вот это настрой. Самира закрыла ему рот, и Робби, сама галантность, поцеловал ее ладонь. — Можем попробовать при случае, — сказала она и скользнула рукой туда, где чувствовался пульс Робби. Попробовала сжать. Попробовала успокоиться. Эксперимент будет проводиться в контролируемых условиях. Проблем с первой помощью точно не возникнет. — Если ты кое-что пообещаешь? Уголок губ Робби пополз вверх, и его глаза стали непонятными. Может быть, ласковыми. — Конечно, Мохан. Выкладывай. — Когда сядешь на мотоцикл в следующий раз, не забудь шлем. В его язвительном фырканье не было ничего милого. Он сказал: «Да, мэм, есть, мэм», — а потом добавил, что она мешает ему смотреть голосование, и похлопал себя по груди. Повозившись, Самира прижалась туда щекой. В кои-то веки она заснула раньше, чем Робби.