Затмение

Полоз конька каждый раз агрессивно стачивает лед, и разлетаются осколки, словно металлическая стружка от станка мастера. Этот лёд повидал немало. Но ещё больше познали те, кто боролся на нем за свою победу. Регулярные срывы, слёзы, нехватка сил и нервов — все это видел этот лед, он не щадил никого, здесь все были равны. Равны на льду, но не всегда равны перед судейством. Как бы ни кричали о «спорт вне политики», это было всегда пылью в глаза. Спортсмены подвергаются этому безоговорочно и без шанса на правосудие. Всегда есть кто-то выше, кто-то лучше. Пётр понимал это еще до приезда на олимпиаду, прекрасно знал, что так случится. Но поехал на свой страх и риск, чтобы отстоять честь родины и побороться на большой арене рядом с мировыми чемпионами. Даже если он не привезёт медали, он получит что-то большее. В первую очередь бесценный опыт, опыт выступлений, опыт участия. Было ли именно это стратегией? Он не знает, но она у него точно есть. Или это везение? Возможно, и оно, ведь как объяснить то, что он прошёл в показательную программу без рейтинга, со сменой музыки перед самим выступлением. Короткая программа буквально пролетела перед глазами мыльной пеленой, что он смутно помнил, как вышел, как откатал под совершенно незнакомую композицию. Лишь сейчас в голове всплывали фрагменты того дня: судорожная подготовка, его слова тренеру о его “стратегии”, лишь бы её успокоить и переживать чуточку меньше, выход на лед, первые ноты и все дальше как в тумане. Лишь смешанные голоса в его голове всплывали фрагментами из памяти, поддержка Вероники Дайнеко прямо с выхода со льда. Громкая музыка, гул болельщиков на трибунах, коридор журналистов. Хоть внешне вида он не подавал, насколько он потерян сейчас, но Дайнеко это видела еще в начале дня, решив не заострять на этом внимание, ведь Петя еще сильнее может потеряться. Все время, что он был на льду, она не могла найти себе места, она не знала, что может пойти что-то не так, но все равно переживала. И как только программа закончилась, она метнулась ко входу встречать его. И только тогда смогла успокоиться, программа была откатана не так плохо, у них уже есть выход на произвольную, поэтому она была чуть спокойнее. В любом случае ему не дадут встать на пьедестал любыми способами. Петя же в эти минуты не мог и сказать слова, лишь улыбался как можно искренне. Он будет на произвольной, и это уже успех. Пусть не займёт и места, но он выступит, покажет, на что он способен. Докажет, что стоит чего-то. И только сейчас на тренировке он пытался максимально вспомнить тот день, только сейчас он пришёл в себя и уже не был так потерян. Прогулки по Милану помогли отключиться от всей напряженной ситуации. Бродя по уютным улицам Милана, он подмечал для себя интересные места и точно знал, что сюда он еще вернётся, только уже в более приятный для себя период, когда будет палить солнце, не давая покоя даже в тени. А сейчас он отвлекался и набирался сил. С одной стороны, он был рад тому, что средств связи в виде телефона не было, только без него можно было погрузиться в отдых с головой, действительно получая удовольствие. Пусть он не подавал своего волнения и стресса, когда внутри него грелся страх и переизбыток информации, которая была не совсем благоприятной. Большее непонимание в нем вызывало одно: томный взгляд, сопровождающий его практически всегда, он почувствовал его ещё в первый день прибытия, когда команда США ждала освобождения льда для тренировки. Этот взгляд он ощущал на короткой программе, среди всего шума и взглядов он чувствовал его и различал. Этот пронзительный и словно оценивающий взор он отличал даже среди тысячи, а сейчас, находясь на пустой ледовой арене, он был слишком внимательным. Коньки скользили по льду, тело выполняло движения на автомате, вытачивая технику до идеала, которого всегда было мало. А взгляд не отпускал его ни на секунду, словно пытаясь увидеть в нем что-то новое или вовсе неосознанное до этого момента. Взор Ильи проходился от макушки головы до самого кончика лезвия конька, он смотрел и пытался рассмотреть то, чего сам не понимал. Просто не мог уйти сейчас, будто его держали или сам не хотел? Боялся упустить что-то? Или думал, что больше не выпадет настолько хорошего момента? Малинин никогда так не интересовался соперником, но, увидев Гуменника на льду перед тренировкой его команды, в нем что-то передернуло. Он смотрел его короткую программу, не отрывая взгляда, казалось, будто привычный скрежет коньков об лед сейчас был максимально напряженным, он начинал сводить с ума. Он прекрасно видит его напряжение, видит, как сжаты челюсти, его внутренний словно стальной стержень не давал ему показать слабину. Он катал так, будто ему не отказали в саундтреке за пару дней до короткой программы, катал так, будто приехал абсолютно на равных правах со всеми. Малинин помнил свое переживание за Петю, словно от его проката зависела и его судьба. Он боялся, что тот упадет. Помнит, как замирало сердце, когда тот заходил на прыжок, и тут… прыжок, нечистое приземление, он не упал, но еле сдержал равновесие. Сердце пустило лишний удар, а потом вовсе забилось в бешеном темпе. Дальше прокат шел идеально, Петя попадал в ритм нового саундтрека без запинок. Сейчас на тренировке он отрабатывал каждое движение, оттачивая до идеала. Падения можно было перечислить на пальцах одной руки, и то было бы много. Даже с недокрученными вращениями и опозданием в музыке он выглядел очень уверенно, с улыбкой на лице зашел на лед и выходил с ней же. Скорее всего, и после выхода со льда был с улыбкой, но после Малинин уже не мог этого видеть. Настало его время тренировки. И они даже не встретились взглядами за все это время, но так думал Илья, Гуменник же чувствовал этот взор и просто старался не поднимать головы на трибуну, где находился Илья. Выходя со льда, Гуменник решил присутствовать на следующих тренировках Малинина, но точно не сейчас. Сейчас у него были другие планы, может, разобрать ошибки и что доработать с Вероникой. А может, просто уйти бродить по улицам города и сказать всем, что это часть его концепции, часть стратегии. День до произвольной программы, на тренировку он не собирается как участник, а лишь собирается наблюдать за соперниками, соперником. Малинин выходит на лед без привычной уверенности и улыбки на лице, сейчас он подавлен, и это видно невооруженным глазом, сейчас он без маски, такой настоящий, катает словно в последний раз, на износ, до последнего. И Гуменник уверен в его безусловной победе, при таких усердиях, которые Илья прилагает на тренировке, и подумать нельзя о плохом прокате произвольной программы. Сейчас он потерян, да, но это лишь сегодня. Сейчас нет необходимости дальше играть в уверенного в себя соперника, но завтра он точно покажет наивысший результат, медаль уже у него. Но это были лишь предположения Гуменника. Он верил в его победу. А себя видел без надежды на место выше десятого. При всех условиях, на которых он тут находится, и как к нему относятся. Малинин же другой разговор, абсолютный победитель, номер один. Всегда и везде. А брюнет же продолжит верить в свою удачу и действующую «стратегию». Гуменник смотрел на отработку Ильи с горящими глазами. Он был горд за себя, что может сейчас находиться здесь, несмотря ни на что. Выступать наравне с такими сильными спортсменами. Тренировка Ильи подходит к концу, на ледовой арене остаются лишь они вдвоем и ещё несколько работников арены. Выдохшийся и уставший Малинин выходит со льда. Петя не знал, что он сейчас скажет ему, а стоит ли вообще что-то говорить? Стоит. Он уже сколько чувствовал это непонятное напряжение между ними, хоть и было это со стороны Ильи. Но никто не решался поговорить первым. Делая шаг и переступая порог льда, ступая на пол, он поднимает взгляд и видит неподделанные эмоции Гуменника. Напряжение словно затупляется, появляется робкая улыбка на лице, совсем незаметная. Направляясь к нему на ватных ногах от усталости, он перебирает весь запас русских слов и напоминает себе о нем, репетируя в себе каждое, с какой интонацией он его произнесет. Петя лишь видит приближающуюся фигуру Ильи, видит его дрогнувшие уголки губ и то, с какой легкостью он идет после усердной тренировки, словно только пришел на неё. Он теперь не только чувствует, но и видит его взгляд. Тот самый, который преследует его больше недели. Тот самый взгляд, который он чувствовал всю короткую программу, его этот взор его не напрягал сильно, но был ли он с хорошим намерением? — Привет. — чисто и без явного акцента прозвучало от Ильи, когда он находился рядом. — Привет, — с ожиданием того, что сейчас может произойти что-то плохое, ответил Петя. И протягивал руку. — хав а ю — зачем он сказал именно это из всего запаса слов? Он думал, что Илья лишь и знает это «привет», решил продолжить диалог на английском. Уголки губ Малинина расплылись в улыбке, которая вот-вот перейдет в смешок, но сдержался и просто протянул ему руку в ответ. — Я прекрасно понимаю и говорю на русском. Можешь не переживать, — сказал Илья, а после продолжил. — Как тебе? «Как тебе?» — что именно? Тренировка? Программы? Или он сам? Ага, конечно, говорит он на русском. И что он имел в виду под этим «как тебе?». Решив, что речь идет о ближайшем событии, ответил: — Прекрасно. — четко, без запинки и без раздумий над ответом прозвучало от Пети. — Спасибо, но мне тебя, стратега, точно не победить. — с сарказмом и долей доброты ответил Илья. Гуменник растерялся от такого содержания предложения, но улыбнулся и лишь кивнул.

***

Напряжение сидело в каждой клетке, грудная клетка сжималась от переживания. Сейчас один из его главных стартов жизни, и ни одно число «13» не помешает ему откатать прекрасно, пусть без пьедестала, но с хорошей репутацией сильного фигуриста. Первый шаг на лед отдавался чем-то тяжелым, он снова чувствовал уже привычный взгляд, который теперь приносил только уверенность. Больше не приносились вопросы: зачем он смотрит? Теперь ему было предельно ясно и понятно. Он и раньше не зацикливался на этот счет. А сейчас и подавно. Первые ноты, сердце колотит как после длительного бега, но не только у него. А ещё у тысячи зрителей, и у Ильи, именно у него сердце тоже билось от переживания не за себя. За него. Это грело душу, придавало чувство уверенности. Он теперь чувствовал не только взор, теперь будто и слышал его сбитое дыхание и ритм сердца. Даже вчера он не был так сбит, как сейчас. Петя чувствовал, как он наблюдал, не отрывая взгляда, как сдержанно радовался каждому чистому приземлению, каждому чистому прыжку, он ни разу не сбился. Илья сидел на первых рядах в ожидании своего выхода, который был последним, но расслабиться он не мог, сейчас на льду Петя. Он каждый раз сжимал кулак, когда Петя прыгал, каждый раз сердце останавливалось, а после начинало биться сильнее. Программа откатана, чисто исполнена, но после оба видят однозначно заниженный результат. Петя не расстраивается, машет рукой и выходит со льда. Он был готов к этому. Он даже не обратил внимания на них. Он лишь был одурманен усталостью, программа чистая, дальше он не хочет ничего знать. Он сделал все возможное, а спорт всегда тесно связан с политикой. Илья же, наоборот, в силу своего характера и того менталитета, который с самого детства был про «справедливость», был возмущен, как такая идеальная программа может быть так недооценена? Уходя к раздевалкам, Илья не сдерживает себя в выражениях по отношению к судьям, говорит об апелляции, о том, что с этим что-то можно сделать. А Петя лишь пожимает плечами и говорит, что это бессмысленно, то, что он тут выступил и дошел до произвольной, уже большая победа. И тут ни одна апелляция не поможет. Она поможет тем же японцам, которых обласкал лед, когда они приземлились на него. — Но можно же что-то сделать? — не успокаивается Илья. — Можно, но от этого ситуация не изменится, ну добавят мне пару баллов, и все. А толку от них? — Петя смотрел на Илью и клал руку на плечо, сжимая пальцы. — Я сделал все возможное. Дальше ничего от нас не зависит. Слова звучали сухим фактом, без какой-либо обиды на что-то. Это было понятно давно, и он уже смирился. Он даже поехал сюда, зная, что не видать ему пьедестала. И даже входить в десятку было большим успехом. А сейчас предварительно на 6 месте, но спустится ниже после проката Ильи уж точно. — Давай ты получишь медаль за нас двоих, и это будет лучшим исходом событий. — Петя говорил уверенно, подавая той же уверенности Илье, который был не в себе от злости и возмущения. Пытаясь смягчить ситуацию и настроить Илью на прокат, он пытался подбирать слова, но они словно не помогали. Тогда, сделав шаг навстречу к Илье, он прижимает его ближе, обхватывая плечи. Илья от неожиданности вздрогнул, долго не мог понять произошедшего, но, как только пришел в себя, ответил на объятия. Отстраняться не хотелось совсем. Нос приятно бил древесно-пьяный запах, смешивался с мягким запахом мяты и еле заметным табаком, который выделялся на фоне и вовсе не сочетался с мягкими нотами мяты. — Ты куришь? — отстранившись от блондина, задал вопрос Гуменник. — Нет, нервы успокаиваю, — сказал легко, будто здесь находится не как участник, а зритель. — Значит, допингом пользуетесь. — с ухмылкой сказал Петя. — А вот у нас с этим строго! Ну мы курим после проката… — начал бы Петя с серьезным выражением лица, а после смягчился и дал понять, что он шутит. — Среди этой строгости появляются такие стратеги, как ты, продуманные. — не скрывая улыбки, отвечал Илья, уже заметно успокоившись.

***

Пелена не то слез, не то обиды стояла перед глазами, а в голове лишь фрагменты: первое падение, второе… и дальше вспоминать не хочется. Слез не осталось, как и не осталось сил на эти истерики, которыми уже не поможешь абсолютно ничем. Темный полумрак комнаты не давил, как раньше, сейчас он был своеобразной защитой от внешнего мира, где сейчас все шокированы не меньше Ильи его прокатом. Для него закончилась жизнь, он не видел дальнейшего развития судьбы с этим провалом, он практически распрощался со спортом. Обиднее всего было не увидеть поддержку от отца, который тоже был в состоянии непринятия. Это разбило его сердце на тысячу маленьких осколков. Он не знал, что тот сейчас чувствует: разочаровался в нем безвозвратно? Или пожалел, что вообще связал его жизнь с этим спортом, сломав его? Он не знал, как начать диалог, что говорить в такой ситуации, как поступить: молчать? Извиниться? Эти мысли терзали его до сих пор, они так и не поговорили, с проката прошло больше трех часов. Он не остался на объявление мест, и без этого ему было понятно. А терзать себя сильнее не хотел. Не хотел показывать ещё большую слабость. Лишь оставшись в одиночестве, он дал волю эмоциям, не стесняясь. Его душу тешили результаты Гуменника, хоть и были занижены, но даже с этим фактом они были выше его. И это терзало больше, что он ниже по баллам того, кому их вовсе занижали. Он был рад за него, но огорчен своим выступлением, все-таки нужно было больше готовиться, не давать сбой дисциплине. Но в этом ли причина? Настоящей причиной было то, что на него свалили такую огромную ответственность и надежду. Навешали медалей заранее. Но в этом не было его вины, которую он нес на себе, потому что подвел. Разве правильно нести это? Он сам не выбирал, чтобы тебе навешали титулов раньше и ты не оправдал чужих ожиданий. Он думал, чего должен оправдывать их, ведь просто так их бы не поставили на тебя. Значит, чего стою. Но подвел. Он затмил всех своими безоговорочно идеальными программами, что никто не видел его морального состояния. Поэтому так и получилось. Просто, без каких-либо необычных теорий, все было предельно просто — он устал. Он вложился на максимум в начале, что сил не хватило на финал. Понимая это, он ругал себя ещё больше, ведь мог же собраться с силами и выйти, выступить достойно. Но сил хватило только на переживание за Петю, который собрался, несмотря на все происходящие проблемы вокруг него. Для Ильи он был героем, который смог. В его глазах он стал ещё выше и стал примером сильного человека, который, несмотря на сложившиеся обстоятельства, выступил достойно и в финале идеально, занял шестое место. Тишина помещения резко сменилась громкими звуками за дверью: шаги, смех, голоса. «Все возвращаются с награждения», — пронеслось в голове блондина. Сейчас он бы тоже хотел оказаться на месте тех ребят, которые сейчас не мучились от собственных терзаний, как он. Спустя несколько минут за дверью стихло, шум был слышен издалека, в самом конце коридора. Блондин уже не обращал на них внимания, полностью погрузившись снова в свои мысли. Из этих мыслей его выбил настойчивый стук по деревянной двери. От неожиданности Малинин вздрогнул, но быстро успокоился и направился к двери. Шаги, казалось, отдавали болью каждый раз, расстояние будто было непостижимым. Подойдя к двери, он надеялся, что человек, настойчиво стучавший, все-таки уйдет, подумав, что никого здесь нет. Но за дверью стояли и все так же настойчиво стучали. А после послышался голос, его голос. — Илья, я знаю, что ты там. — делая паузы между слов, говорил Петя, пытаясь не сказать ничего лишнего. — Я уже все обласкал, открой… Сердце Малинина пропустило удар. От этих слов и чувства нужности для кого-то ему стало легче, к тому же за дверью стоял Петя, пытался убедить его открыть ему дверь. Он коснулся ручки двери и потянул её вниз, дверь поддалась его действиям, в следующую секунду он видел Петю с растрёпанными волосами, которые выбились из плотного хвоста, и лучезарной улыбкой. От этой улыбки потеплело на душе, и уже все было не так плохо и не так важно, как казалось несколько минут назад. Сейчас он стоял и смотрел на Гуменника, который ничего не говорил. В руках держал небольшой рюкзак, о содержании которого можно было только гадать. И, поднимая руку с этим рюкзаком, мотнул головой в сторону выхода. Илья, не совсем понявший его намека, изогнул бровь в немом вопросе. На что Петя лишь ухмыльнулся и сказал: — Собирайся. Сейчас буду показывать, как надо успокаивать нервы. — чуть ли не с детским восторгом говорил это Петя. — У меня нет настроения. Спасибо. — постарался ответить максимально спокойно и вежливо, чтобы не обидеть. На что Гуменник закатил глаза, подвинув одной рукой Илью в сторону, он прошел в комнату, нащупав выключатель, щелкнул его, комнату залил яркий теплый свет. Он прошел дальше в поисках куртки Малинина. Найдя её взглядом на стуле, подошел к ней и захватил. Направляясь к выходу, снова нащупал выключатель, но только отключил свет. Илья наблюдал за этим без возмущения, хотя в другой момент бы начал высказывать недовольство. Или это его недовольство не влияет только на Петю? Пока он стоял, погруженный в свои мысли, он не заметил, как Петя подошел к нему, он лишь сначала почувствовал прикосновение ладони к его руке, а после то, как её потянули к выходу, и он за нею. Уже на ходу одевая куртку, не понимал, как тому удалось его вытащить. Но он был только рад в глубине души, хоть и не подавал виду. Он ждал его, пока слезы текли ручьем, перед ним он не боялся показаться слабым. А когда за распахнутой дверью он увидел его, сначала не поверил своим глазам. Незаметно ущипнул себя, дабы убедиться в реальности происходящего. А сейчас он идет рядом с ним, не знал, куда тот его приведет. Но что бы это ни было и где, ему будет безразлично, зато с ним. Подходя к тихому участку набережной Милана, Илья успокоился ещё больше. Его не потащили на громкие мероприятия, дабы «успокоить», а привели туда, где можно побыть с мыслями наедине или разделить их с ним. — Вот тут скользко, аккуратнее. — предупреждал Петя, спускаясь первым по скользким ступенькам. Илья лишь зацепился за еле державшийся поручень, который при падении упадет ещё сверху, а не поможет его предотвратить. Но спуск произошел спокойно. Находясь на берегу, он успокоился почти полностью, ведь ничего не изменить этими мыслями. А загоняться ещё больше не имеет никакого смысла. Повернувшись от водяной глади к Пете, он удивился, Петя взял с собой целый ужин: паста из столовой в пластмассовом контейнере, термос с чаем, немного фруктов, которые оставались после ужина. И рядом с этим всем на скамейке сидел Гуменник, доставая из рюкзака что-то ещё. Илья подошел ближе к скамейке и сел рядом. Через мгновение Петя протягивал ему пачку сигарет и зажигалку. — Вот теперь успокаивайся, поешь. Я это же не зря бегал собирал? — поднял взгляд на Илью Петя. Илья принял из рук пачку, судорожно доставая одну, а после, подкурив, протянул пачку обратно. И опустил взгляд на скамейку, где все находилось. — Нет, конечно. — хоть и кусок в горло не лез, но расстраивать того не хотелось. Поэтому, докурив, он потянулся за контейнером, в котором лежала паста, а рядом одна вилка. — Это твоя? — спросил он. — Твоя. Я только одну смог стащить. — ответил Гуменник, сразу поняв, о чем идет речь. — Ешь. — Спасибо… — совершенно не понимая, как надо на такое реагировать, ответил Илья. Он смотрел на содержимое контейнера, а в горле ком. Поесть он смог только после второй скуренной сигареты, запитой чаем, кажется, с ромашкой. Петя же изредка отводил взгляд от него, не зная, как разговорить и с чего начать. Даже пара скуренных не давала ответа на вопрос, стоявший в голове сейчас. — Легче? — единственное, что интересовало его больше всего сейчас. — Намного. Только давай не будем заводить тему происходящего сегодня. Пожалуйста. — в глаза скапливались блестящие от света луны слезы. — Хорошо, но ты должен знать одно — я рядом всегда. — не выдержав этого, он сел ближе к нему, прямо сбоку. Взял его холодные ладони в свои, большой палец скользил по тыльной стороне ладони Ильи. Тот лишь поднимал взгляд на него, а после снова опускал на их руки. Грудная клетка сжималась от каждого маленького движения. Теплое и приятное чувство разливалось по всему телу, согревая. — Спасибо. — слово было пропитано благодарностью к этому человеку. — Пожалуйста. Надеюсь, тебе лучше. — не переставая держать его за руку в знак поддержки. Сидя среди всей этой безупречной красоты города, они смотрели лишь друг на друга под светом луны, которая, казалось бы, начала светить ярче. Илья резко сокращает и без того маленькое расстояние между ними и целует Петю со всей благодарностью и чувствами, которые он сумел зажечь в нем с первого появления на ледовой арене. Петя, растерявшийся сначала, оказался в ступоре, но сердце, что замерло вместе с чужим напротив, словно подсказывало, что это не зря. И он его послушал. Кажется, это было лучшим выигрышем на этой Олимпиаде, которое только могло быть. Разрывать мягкий и без напористый поцелуй почти сразу было бы преступлением, но никто не хотел этого. — Я, может, и проиграл там, но здесь я уж точно выиграл самое ценное. — почти в самые губы говорил Малинин, как только отстранился из-за нехватки воздуха в легких. — Иногда нужно проиграть что-то, чтобы получить большее. — сказал Гуменник и вновь прижался к Малинину. Их дуэт как явление «затмение», Малинин — солнце, которое, казалось бы, ничего не затмит. А Гуменник — луна.