Круги ада или как влюбить в себя монстра

Ржавый пояс. Сектор №5. 20:15. Бетонные лабиринты промзоны задыхались в колючей снежной пыли. Здесь, среди ржавых скелетов портовых кранов и глухих стен складов, тишина была обманчивой — она пахла мазутом, ледяным металлом и первобытным страхом. В глубине переулка хищно блеснул лак. Синяя Toyota Celica, припаркованная в тени ангара, казалась куском застывшего ночного неба. Двигатель едва слышно урчал — ровный, глубокий бас, обещающий мгновенный рывок. Станислав сидел за рулем, положив запястья на руль. В салоне тускло горела приборная панель, заливая его лицо мертвенным неоновым светом. — Пятый сектор, — коротко бросил он в рацию. Он не ждал ответа. Стас нажал на газ, и синяя Celica сорвалась с места, вгрызаясь шипованной резиной в обледенелый асфальт. Он вел машину с пугающей точностью, облизывая углы бетонных блоков так близко, что между кузовом и стеной не пролез бы и лист бумаги. В салоне, вопреки реву форсированного двигателя, царила гробовая тишина, нарушаемая только мерным попискиванием рации. — Стас, ебана в рот, ну имей совесть! — из динамика вырвался возмущенный голос, сопровождаемый визгом тормозов где-то на параллельной улице. — Ты зачем в дрифт ушел? У меня пакет с пончиками по всему салону разлетелся! Один теперь на лобовом висит, как трусы твоей подружки! — Меньше ешь, быстрее приедешь, — коротко отрезал Стас, не отрывая взгляда от красного пятна куртки, мелькнувшего в зеркале между грузовыми контейнерами. — Заходишь с фланга. Перекрой выезд на набережную. — Легко сказать «перекрой»! У меня тут фура разворачивается так медленно, будто она в депрессии! — Женя продолжал тараторить, но за его напускным нытьем Стас слышал уверенный рокот мотора — напарник, несмотря на возмущение и пончики, свое дело знал. — Иду на перехват, — Станислав резко вывернул руль, блокируя единственный узкий проезд. Выскочив из машины, он даже не захлопнул дверь — Celica осталась стоять в лучах прожекторов, как изящная стальная ловушка. Его бег не был суматошным преследованием — это была чистая, безжалостная геометрия. Он не гнался за целью, он отсекал углы, просчитывая маршрут жертвы на три хода вперед. Черная тактическая куртка скрывала широкие плечи, а низко надвинутый капюшон оставлял видимым лишь упрямый подбородок и пугающе спокойный, ледяной взгляд прозрачно-голубых глаз. В этом человеке не было ни капли лишнего движения: каждый шаг — выверенный, каждый вдох — расчетливый. Он напоминал породистого гончего пса, который знает, что добыча уже мертва, просто еще об этом не догадывается. Беглец — щуплый парень в ярко-красном пуховике — совершил фатальную ошибку: он обернулся. Увидев впереди тупик из колючей проволоки, он в панике метнулся в узкую щель между ангарами. Но Стас не пошел следом. — Жень, он в «щели» у третьего ангара. Принимай на выходе, — Стас на ходу запрыгнул на обледенелый выступ стены, вцепился в пожарную лестницу и взлетел на три метра вверх. — Оки-доки, красавчик, — отозвался Женя, и в трубке послышался характерный звук открываемой кобуры. — Слышь, ёбик! Остановись, блядь, я сегодня в новых кроссовках! Если я их в твоей луже испачкаю — я из тебя оригами сделаю! Стас уже был на крыше, бесшумной тенью скользя по краю и сливаясь с серым небом. Сверху промзона казалась шахматной доской, где красная фигурка металась в агонии, а синяя — ждала своего часа. Когда закладчик, задыхаясь и хрипя, выскочил с другой стороны ангара, он увидел перед собой не пустую улицу, а нависающий силуэт на фоне луны. — Спортом надо было заниматься, — низкий, вибрирующий голос Стаса заставил парня подпрыгнуть. — Сердце посадишь раньше, чем тебя упакуют. — Простите! Стойте! Не стреляйте! Я всё обьясню! Парень взвизгнул, лихорадочно выхватывая из кармана складной нож, но Стас уже обрушился на него. Это не был прыжок — это было обрушение ледяной глыбы. Он приземлился точно на плечи жертвы, гася инерцию техничным перекатом. В ту же секунду — один короткий удар в солнечное сплетение. Без замаха, просто взрывная волна сухих мышц и костей. Парень сложился пополам, выбивая легкими грязный снег. Стас мгновенно заломил ему руку за спину, впечатывая лицом в лед. В воздухе отчетливо запахло озоном и жженой резиной от стоявшей неподалеку Селики. — Семь минут, — Стас мазнул взглядом по электронным часам. — Семь минут моей жизни, которые ты мне не вернешь, мразь. — Стас! Твою маму через колено! — из-за угла, поскальзываясь на замазученной корке, вывалился запыхавшийся Женя. Он на ходу поправлял сбитую шапку. Женя был полной противоположностью Стаса: живой, шумный, с вечно растрепанными волосами и выразительной мимикой, которая частенько мешала ему на допросах, потому что он начинал сопереживать даже самым отбитым кадрам. Они работали в паре три года: лед и пламя УБН, зачищающие «Ржавый пояс»* от мусора. — Ты опоздал на сорок секунд, Жень, — не оборачиваясь, бросил Стас. — Да я эти сорок секунд Диме сообщение набирал! — Женя подошел ближе и с размаху влепил парню в красном пуховике подзатыльник. — Слышь, ты, марафонник ебаный! Знаешь, что я из-за тебя смайлик с сердечком забыл поставить? Сегодня я сплю на коврике у двери. Причем с внешней стороны! А?! Слышишь меня?! Женя щелкнул наручниками, продолжая тыкать в экран телефона. Закладчик, дрожа от ужаса, вдруг хрипло выдавил: — Слышь… командир… только не в отдел… Мне пацаны с «Хребта» сказали, если меня Вайс поймает, я до утра не доживу. Сдадут на органы или… Говорят, в отделе у Вайса свои люди. Пожалуйста, братан, я отдам всё, что у меня есть… Женя замер. Его плечи начали мелко подрагивать, и через секунду он разразился коротким, лающим смешком, едва не выронив телефон. — Вайс? — Женя согнулся пополам, хлопая себя по колену, кивая в сторону своего напарника. — Пиздец, тебе сегодня не везёт, пацанчик, потому что вон та Снегурочка с пушкой… Стас медленно повернул голову. Его взгляд — тяжелый, лишенный всякого намека на юмор — впился в Женю, заставив того тут же замолчать. Смех напарника мгновенно оборвался, застряв в горле сухим комом. Женя тут же выпрямился, картинно поправил воротник и сделал максимально серьезное лицо, будто последние пять секунд он медитировал, а не ржал как конь. — Кхм, всё. Молчу-молчу. В воздухе словно похолодало еще на десять градусов. Стас выпрямился, доставая из внутреннего кармана антисептическую салфетку. Он методично, с какой-то пугающей аккуратностью протирал пальцы, игнорируя скулеж у своих ног. Чистота была его манией. Стас ненавидел хаос — и в рапорте, и под ногтями. — Вайс? — Стас брезгливо швырнул салфетку в лицо парню. — Слишком много сказок ты слушаешь на ночь. Женя склонился к самому уху задержанного, понизив голос: — Ой, беда-а-а… Слышал, да? Вайс не любит, когда шумят. А ты тут так попал… Чё ж ты так неосторожно, а? — Жень, вези его «в отдел». — Прям в отдел? — Конечно, только, к сожалению, по дороге в отдел пацаны на фургоне перехватят вас у старого переезда. Скажешь им, что задержанный «оказал сопротивление» и страстно мечтает поговорить с Вайсом лично. — Нет, начальник! Нет, пожалуйста! Нет! Женя понимающе ухмыльнулся, пряча ствол с глушителем в кобуру, толкнув в спину орущего закладщика. — Сделаем в лучшем виде, шеф. Слышь, ты, преступный элемент, иди ровнее! Ах, да, Стас! Ты в «Лимбус» сразу? — Да. Надо успеть превратиться в человека. — Удачи тогда, — фыркнул Женя, уволакивая жертву в темноту. — Только лицо попроще сделай, а то Андрюха твой опять начнет предлагать взятки натурой! — Да куда уж нам к вашим высоким с Димочкой отношениям. — Ой, всё, Стас, не начинай! — Ты сам начал, — Стас проводил их взглядом, затем подошел к своей синей Селике. Он провел пальцем по капоту, проверяя, не осела ли на него копоть ангаров. Чисто. Машина была его единственным местом силы, его стерильным коконом в этом грязном городе. Сев внутрь, он нажал на кнопку запуска, и салон залил холодный синий свет, отражаясь в его глазах, которые сейчас были одного цвета с кузовом автомобиля.

***

Верхний хребет. Закрытый комплекс «Бэвэрли». 21:05 Внедорожник мягко, почти бесшумно разрезал свежий слой снега, паркуясь у массивных ворот. Двигатель заглох, и в ту же секунду в салоне воцарилась та самая вакуумная тишина, от которой у девятнадцатилетнего парня закладывало уши. Она была плотной, осязаемой, пропитанной запахом дорогого парфюма его преподавателя — смесью сандала и холодного табака — и горьковатым, животным ароматом кожаных сидений. За окном простирался элитный поселок, затерянный среди вековых сосен. Воздух здесь был другим — колючим, разреженным, пахнущим хвоей и надвигающейся метелью. От этого запаха чистоты щемило в носу, а легкие словно покрывались тонкой коркой льда. Особняки, скрытые за высокими заборами, стояли безмолвными глыбами. Лишь редкие оранжевые пятна фонарей выхватывали из темноты шальные хлопья снега, похожие на искры холодного пламени. Снаружи мир казался выбеленным и мертвым, пахнущим замерзшей рекой, которая протекала где-то неподалеку. А здесь, внутри машины, всё еще сохранялось избыточное, почти липкое тепло. В нос бил едва уловимый аромат свежесваренного кофе из термокружки Павла Андреевича. — Вот, собственно, мой дом. Юноша медленно повернул голову. — Ага, — как-то лениво отозвался парень, всё ещё находясь в своих мыслях. За окном, в густых синих сумерках, утопал особняк. Его строгий монохромный фасад, обнесенный высоким забором, казался надгробием над всей прошлой жизнью. Идеальное место для того, чтобы спрятать грех. Или совершить его, оставшись безнаказанным. Мират скользнул взглядом по ровным линиям крыши, и внутри шевельнулось гадливое желание разбить эту идеальную симметрию. — О чем думаешь? — голос Павла был приглушенным, почти интимным, он едва вибрировал в тесном пространстве машины. Аспирант сидел, не снимая рук с руля, и в этом жесте читалась какая-то странная, почти ученическая скованность. — Что-то не так, Мират? Это имя, произнесенное мягким, бархатным голосом Павла Андреевича, полоснуло по нервам, как лезвие. Мир вздрогнул внутри, хотя внешне лишь едва заметно сжал пальцы на коленях. В университете, в клубах, в постелях случайных девиц он был просто «Миром» — коротким, обтекаемым, космополитичным. Но «Мират»… это было совсем другое. Оно тянуло за собой шлейф пыльных казанских улиц и тяжелого отцовского взгляда. Имя-крючок, вытягивающее на свет всё, что он так старательно топил в себе. — Вы редко называете меня так, — отозвался холодно, и в его голосе впервые за вечер прорезалась едва уловимая хрипотца, та самая «червоточина», которую он скрывал. — Просто Мир. Это имя мне нравится больше — оно ни к чему не обязывает. — Хорошо, просто Мир. Но ты всё еще не ответил. Что-то случилось? Мират медленно перевел взгляд на Павла. Ему было скучно. Вот что случилось. Но сказать это вголос, естественно, не осмеливался. Эта тягучая, липкая забота Павла Андреевича, его привычка поправлять очки, когда он нервничает, и вечные вопросы «что не так?» начинали действовать на нервы. Мират смотрел на его безупречно выглаженный воротничок и чувствовал дикое искушение вцепиться в него и рвануть так, чтобы посыпались пуговицы. Мирату нравилось добиваться этого лощеного интеллектуала. Нравилось ловить его растерянный взгляд на лекциях, когда он намеренно расстегивал лишнюю пуговицу на рубашке или садился на первый ряд, демонстративно игнорируя конспекты. Ему доставляло почти физическое удовольствие видеть, как Павел сбивается с мысли, стоит ему просто усмехнуться. Но сейчас, когда трофей был уже почти в руках, когда дистанция сократилась до общего салона машины, Мират чувствовал лишь пустоту. Ему хотелось встряски, а не очередной лекции о чувствах. — Случилось, — сказал он шепотом, но звук получился тяжелым, как обвал. — Случилось то, что мы слишком долго ждали этого момента, Павел Андреевич. И тут же неожиданно резко, по-хозяйски сократил дистанцию, наваливаясь на Павла и вжимая его в водительское сиденье. Планшет с лекциями, лежавший на коленях преподавателя, с глухим стуком соскользнул на пол, но никто из них этого не заметил. — Ч-что… ты… Мир. Профессорский лоск Павла Андреевича треснул мгновенно: спинка кресла жалобно скрипнула, а из рук с тихим шелестом выскользнули распечатки со списками литературы — рабочие планы на семестр, которые он, чёрт побери, даже сейчас тащил с собой. Бумага разлетелась по салону, как сорванные крылья, подчеркивая капитуляцию разума перед инстинктом. Пальцы юноши, тонкие и сильные, бесцеремонно зарылись в идеально уложенные волосы, разрушая ту самую стерильную укладку, над которой тот трудился утром. Мират коснулся губами края челюсти аспиранта, чувствуя, как у того участился пульс — Павел весь был как натянутая струна, балансирующая между этикой и желанием. От кожи Павла пахло бумагой и чем-то безнадежно правильным, что Мирату хотелось осквернить прямо сейчас. — Знаешь, Паш… — прошептал юноша пошло, намеренно опуская официальное обращение, которое так пугало и заводило Павла. — У тебя в университете всегда такой вид, будто ты сделан из чистого, неприкасаемого льда. Читаешь свои лекции о вечном, и кажется, что тебя даже за руку взять — грех против науки, но вот сейчас… Мират склонился еще ближе, почти касаясь губами уха, задевая кончиком носа его висок. В салоне стало невыносимо жарко, запах парфюма окончательно вытеснился их общим, тяжелым дыханием. —… Сейчас хочется проверить, как быстро этот лед треснет. Хочется услышать, как ты начнешь скулить, когда поймешь, что твоя филология здесь бессильна. Павел не выдержал. Весь его самоконтроль, вся эта аспирантская выдержка рухнули. Он легко перехватил лицо этого наглого мальчишки ладонями — пальцы впились в скулы почти до боли — и впился в его губы жадным, отчаянным поцелуем. Это был их десятый поцелуй, их третий месяц странных, наэлектризованных отношений, где не было близости, но искры выжигали кислород в салоне. Мират отвечал жестко, со скучающей грацией хищника, который знает, что его жертва — уважаемый преподаватель — уже полностью в его власти. Павел целовал так, словно искал в губах юноши спасенье от собственной правильности, а Мират лишь позволял себя пить, лениво перехватывая инициативу. В этом поцелуе не было нежности — только борьба за то, кто первым потеряет голову. И в этот момент, когда мир сузился до двух сплетенных тел, тишину разорвал визг мобильника. Звук был резким, механическим, он ворвался в салон как ледяной ветер. Мир отпрянул так резко, что ударился затылком о стекло. Звук удара был коротким и звонким, мгновенно вышвырнув его из душного тумана близости. На дисплее, валяющемся в подстаканнике рядом с недопитым латте Павла, ядовито пульсировало одно слово: «ОТЕЦ». — Чёрт, — выругавшись под нос, он нажал на прием, и из динамика тут же вырвался грохот — звук удара чего-то тяжелого. Мират инстинктивно сжался, его плечи одеревенели, а в глазах погас остаток того ленивого огня, которым он только что пытал Павла. — Ты где, сука?! — отец не кричал, он захлебывался собственной желчью. — Я в твоей конуре! Ты думал, съехал от меня и стал свободным? Я здесь каждый угол перевернул, блядь! Где деньги, которые твоя дохлая бабка прятала? Где золото, выродок?! Мират сжал телефон так, что побелели костяшки, а пластик корпуса жалобно хрустнул. Его глаза сузились, превратившись в две черные, непроницаемые щели. Он чувствовал на себе испуганный, сочувствующий взгляд Павла, и от этого хотелось вскрыть вены прямо здесь, заляпав кровью кожаный салон. Ему было тошно от того, что этот стерильный аспирант становится свидетелем его личного ада. Маска хищника сползла, обнажая старые шрамы. — Я подожду на улице, — пробормотал Павел, неловко задев плечом дверную стойку. Мир лишь одобрительно кивнул, даже не глядя на него, и Павел поспешил выйти из машины, оставляя за собой шлейф холодного уличного воздуха. — Выйди из квартиры, отец, — голос Мирата стал ледяным. Никаких криков, никакого надрыва — только мертвый, режущий металл, который он обычно прятал под маской ленивого студента. — Уходи оттуда. Сейчас же. Ты не имеешь права там находиться. — Чё ты вякнул?! — взревел отец, и на заднем фоне снова что-то рухнуло. Мират представил, как на пол летит старый бабушкин сервиз, разлетаясь в фарфоровую крошку. — Ты кровью давно не умывался, сука?! Забыл, чья в тебе порода течет?! Мират устало потер веки пальцами, чувствуя, как под кожей пульсирует нарастающая мигрень. Он до боли закусил губу, лишь бы не сорваться на крик при Павле. Ему хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого жалостливого «Павел-Андреевич-взгляда», который ловил его даже сквозь тонированное стекло. Павел снаружи возился с тяжелыми створками ворот, прикладывая ключ-карту, но движения его были дергаными, рваными — он постоянно оборачивался на салон, как на клетку с раненым зверем. — Ты опять пил? — тихо, почти бесцветно спросил Мир. В этом вопросе было столько измотанности, сколько не бывает в девятнадцать лет. Это был голос человека, который годами выгребает чужое дерьмо. — Не твоё собачье дело! — голос в трубке сорвался на визг. — Деньги, спрашиваю, где?! Где?! Говори, блядь, или я снесу к хуям эту грёбанную квартиру! Я стены по кирпичу разберу, ты меня знаешь! Мират снова прикрыл глаза ладонью. Он не хотел этого унижения. Не здесь. Не перед человеком, которого он только что пытался соблазнить. Он наблюдал, как Павел пытается убрать налипший снег с датчика, нелепо взмахивая руками в своем дорогом пальто. В голове Мирата всплыл абсолютно сюрреалистичный вопрос: «Хочу я его сейчас или нет?». Единственный способ не сойти с ума от лая в трубке — переключиться на похоть. Но Павел выглядел таким хрупким, таким… комнатным на фоне этого черного заснеженного леса. Он был домашним псом, который случайно забрел на территорию волкодава. — Выйди. Из. Моего. Дома, — каждое слово он выталкивал через силу, разделяя их рваными паузами. — Отец, это моё наследство. Слышишь? Положи ключи и просто уйди. Пожалуйста. Последнее слово далось ему особенно тяжело, оно горчило на языке, как яд. Павел наконец справился с воротами, те начали медленно, со стоном расходиться, и аспирант замер у капота, поглядывая внутрь с таким лицом, будто ждал, что Мират сейчас взорвется. — Твое наследство?! — из трубки вырвался дикий, издевательский хохот, перемежаемый кашлем и звоном пустых бутылок. — Ты — ничтожество! Жалкое ничтожество! Пыль под моими ногами! Ты думал, бабкин ключ делает тебя хозяином? Ты позорище нашего рода, ошибка природы. Если бы не ты, если бы не твоя авария в шестнадцать, когда я все пороги обил, чтобы тебя, суку, в колонию не закрыли… я бы сейчас в министерстве кресло полировал! Я из-за тебя, твари, карьеру в унитаз спустил. Мои друзья на служебных мерседесах ездят, а я в твоем клоповнике золото ищу, чтобы долги закрыть! Ты мне жизнь сломал, ты мать в могилу свел своими закидонами! Ты мне по гроб жизни должен, ты слышишь меня?! Ты даже фамилию мою носить не достоин, сука! Мир обречённо выдохнул. Его всё ещё мучает единственный вопрос: «Возбуждает ли его этот филолог?» За стеклом Павел зябко потирал плечи, переминаясь с ноги на ногу. Мират смотрел на его ровный профиль и думал: «Вроде как всё еще хочу. Просто чтобы вытравить из себя этот яд. Перебить вкус гнили чем-то стерильным». Павел был его антидотом, медицинским спиртом, которым хотелось залить открытую рану. Каждое слово в трубке — укол. Но он так привык к этой дозе унижения, что они превращались не больше, чем в фоновый шум. Мират нажал на кнопку блокировки дверей, отрезая себя от внешнего мира и заставляя Павла снаружи вздрогнуть от резкого щелчка замков. — Па, я отдаю тебе всё, что могу, — отозвался совершенно спокойно, но его пальцы так сильно впились в ручку двери, что кожа на костяшках натянулась до треска. — Завтра я сам принесу тебе деньги, сейчас пока нет. Серьезно. Завтра, пап. — Гроши! Ты мне кости бросаешь, как собаке?! Мне сорок штук нужно завтра до полудня! — Сколько?.. — Да, сука, сорок! Кредиторы мне уже не звонят, они под дверью стоят, ты понимаешь своим куриным мозгом?! А ты, сука, хвостом крутишь, развлекаешься, блядей ебёшь! Где ты сейчас, я спрашиваю?! Слышь… это чё за хлам? — послышался резкий звук расстегиваемой молнии кофра, скрежет металла о металл. — Фотик какой-то? Стекла эти твои? Это на это ты мои бабки тратишь, холуй?! Пока отец без куска хлеба сидит, ты картинками балуешься?! Сердце юноши сделало кульбит, ударив в ребра изнутри. Скука мгновенно испарилась, сменившись животным, парализующим страхом за то единственное, что связывало его с реальностью. — Не трогай камеру! — Мират побледнел до синевы. Он подался вперед, почти вжимаясь лбом в холодное стекло, будто пытался прорваться сквозь пространство и вырвать кофр из потных, дрожащих рук отца. — Положи её на место. Слышишь? Положи! Это не моя вещь, я завтра свадьбу снимаю… Если ты хоть царапину на объективе оставишь — я клянусь, я приеду и сам тебе глотку перегрызу, и плевать мне на твой род и твои традиции! Как никак, но единственное, что приносило удовольствие и хоть какие-то деньги — это фотографии. И даже сюда его создатель ногой пытался раздавить то сокровенное, которое он берег. Мират зажмурился, представляя, как тяжелый армейский ботинок отца опускается на хрупкий магниевый корпус «Кэнона». — Свадьбу? — отец сплюнул, и Мир отчетливо, до тошноты услышал, как вязкий плевок ударился об пол его квартиры. — Обслуга ебаная. Холуй с камерой. Позорище татарское. Значит так: завтра в десять чтобы сорок тысяч были на счету. Мне плевать, у кого ты их отсосешь или украдешь. Если денег не будет — я этот кофр тебе об голову разобью и квартиру спалю к чертям. Будешь на вокзале жить, как крыса, которой ты и являешься. Время пошло, сынок. И смотри, не еби всех курв подряд, ещё отпрыска приведёшь домой! Звонок оборвался. В салоне BMW воцарилась такая тишина, что было слышно, как остывает двигатель — мерное, издевательское пощелкивание металла в пустоте. Мир продолжал держать телефон у уха, глядя в темноту перед собой. Фраза про «курв» отозвалась в нем странным, горьким эхом — отец даже не догадывался, что его сын сейчас сидит в машине с «красивым преподавателем», и это добавляло ситуации еще больше абсурдного сюрреализма. Мир медленно опустил руку. Пальцы, всё еще мелко дрожащие, он поспешно спрятал под бедро, вдавливая их в мягкую кожу сиденья, наблюдая как Павел уже вновь торопится к машине. Он выглядел как герой дешевой мелодрамы — слишком взволнованный, слишком чистый, слишком некстати. Даже его дорогое пальто сейчас казалось Миру каким-то нелепым маскарадным костюмом. — Блядь, — выругался сквозь зубы, Мир устало откинулся на спинку сиденья, ожиданя опять обеспокоенных вопросов преподавателя. Он почувствовал, как щелкнул центральный замок — Павел потянул ручку снаружи. — Всё хорошо? — тот заглянул в салон, и его пальцы коснулись щеки юноши. Осторожно, почти невесомо, словно он боялся разбить драгоценный фарфор. От этого жеста Мира передернуло. Нежность сейчас ощущалась как липкая вата, которой пытаются заткнуть пулевое ранение. И опять этот вопрос, от которого тошнило. — Конечно, милый, — легко соврал в ответ, натянув маску. Внутри всё выло, но бежать было некуда: в его собственной квартире сейчас вскрывал полы пьяный отец. — Я могу тебе чем-то помочь? — Вы рядом, большего мне и не надо, — продолжая сладко льстить, Мир позволил себе податься навстречу этой ладони, имитируя трепет, хотя кожа в месте касания оставалась ледяной. Он чувствовал, как от Павла исходит жар — настоящий, лихорадочный жар мужчины, который слишком долго застегивал душу на все пуговицы. Ему было всего девятнадцать, но он виртуозно давал людям иллюзию близости, пряча память о тяжелых руках отца под слоем фальшивой хрупкости. Охота на Павла Андреевича была самой долгой партией. Три месяца «прикормки»: безупречные рефераты, тонкие вопросы после пар, случайные встречи в библиотеке с книгой на оригинале. Мир методично бил в одну точку — в желание Павла быть спасителем. И вот сегодня — финал. Для него этот аспирант был экспериментом. Простым вопросом: даст ли обладание мужчиной ту искру, которой не дали десятки женских тел? Станет ли внутри хоть на градус теплее? Но, чёрт возьми, звонок отца выпил из этой игры весь азарт. В голове, как заезженная пластинка, крутилось только одно: где взять сорок штук до полудня? — Выглядишь так, будто решаешься на что-то важное, — прошептал Павел, придвигаясь ближе. В салоне стало невыносимо тесно. Запах его парфюма теперь казался Миру удушливым, как хлороформ. — Конечно, решаюсь утонуть в тебе, — легко улыбнулся, выдавил очередную ложь Мир, глядя прямо в расширенные зрачки аспиранта. Он чувствовал себя сапером, который аккуратно перерезает не тот провод, просто чтобы посмотреть на взрыв. — Ты с ума меня сведёшь, — Павел на мгновение задержал руку на его затылке, запуская пальцы в темные волосы. — Пойдем в дом. Мороз крепчает. Как только рука Павла соскользнула, Мир незаметно выдохнул. Холодное облегчение. Эти жалкие прелюдии в кожаном кресле машины начали уже подбешивать. Мир лениво вышел из внедорожника и замер. Особняк окружал до тошноты правильный ландшафт. Ровные ряды туй и гранитные дорожки дышали тотальным контролем. Даже снег здесь казался элементом декора, лежащим строго по уставу. В голове невольно всплыл образ отца, крушащего его «конуру», и контраст был настолько болезненным, что Мират на мгновение зажмурился. Там — хаос и нищета, здесь — стерильность и ложь. Взгляд зацепился за дальний край участка. Там, за ажурной кованой оградой вольера, металась крупная тень. Огромный доберман — черный, похожий на сгусток ночной тьмы — захлебывался в хриплом лае. Пес рвал воздух, кидаясь на прутья, и его глаза в свете прожекторов вспыхивали безумным огнем. — Цезарь, замолчи! — властно бросил Павел, даже не обернувшись. Пес мгновенно затих, лишь тихо, обиженно заскулил, забиваясь в глубину своей клетки. Павел снова стал «хозяином положения», а Мир лишь криво усмехнулся про себя. Эта демонстрация власти над животным показалась ему дешевым трюком. Мир чувствовал себя зрителем на спектакле, сценарий которого он знал назубок. — Красивый пес, — равнодушно обронил, когда они подошли к дверям. — Твой? — Нет. Старый… знакомый попросил присмотреть. Павел долго в голове подбирал роль владельцу собаки, но Миру было слишком плевать, что бы сейчас об этом заморачиваться. Единственное, определённо ясно, что это не просто «знакомый». — Вот как. Голос у него такой… дрессированный. — Это, опять же, не моя заслуга. «Конечно, ты на такое не способен. Ты можешь дрессировать только студентов и свои галстуки», — подумал Мир, но вслух лишь дружелюбно усмехнулся. Павел открыл массивную дверь, и они вошли в холл. Дом встретил их тихим гулом системы отопления и мягким светом приглушенных ламп. Здесь пахло воском, лимоном и тишиной, которая стоила целое состояние. Мир медленно расстегнул пальто, оглядывая этот храм порядка. — Располагайся, — Павел помог повесить пальто, и его руки снова, как бы невзначай, задержались на плечах юноши. Мир промолчал, вдумчиво осматриваясь. Его взгляд скользил по идеальным углам и лишенным пыли поверхностям, вызывая зудящее желание что-нибудь разбить. Он представил, как на этот безупречный паркет выплескивается сок или кровь — что угодно, лишь бы нарушить эту мертвую гармонию. — Красное или белое? — мужчина уже стоял у барной стойки, откупоривая бутылку. Его движения были точными, академичными. — Красное. Как вино из твоих лекций о французской истории, — отозвался Мир, присаживаясь на край дивана и принимая самую смиренную позу. — Знаешь, я три месяца гадал, какой ты дома. Думал, здесь всё завалено черновиками диссертаций. — А оказалось? — Павел подошел ближе, протягивая бокал. В свете ламп его лицо казалось еще более бледным, а взгляд — темным, подернутым той самой жаждой, которую он больше не мог скрывать за профессорской мантией. — А оказалось, что ты живешь в музее, — Мир сделал глоток, ощущая терпкий вкус ягод. — Здесь так чисто, что мне страшно даже дышать, чтобы ничего не испортить. Павел не понял иронии, продолжал улыбаться. Тепло и по-домашнему, но в этой улыбке сквозило что-то пугающе собственническое, словно он уже мысленно поставил Мира на одну из своих полок. — Я что-нибудь приготовлю. Ты пока располайся, наслаждайся вином, ну и… Чувствуй себя как дома. — Ага, ну давай, — с усмешкой проговорил юноша, вновь лениво пригубив вино, провожая взглядом своего учителя. Пока Павел суетился у плиты, Мир остался в гостиной, чувствуя, как мягкий ворс ковра поглощает все звуки. Он поднялся с дивана — «смиренная поза» давила на него, как тесный пиджак. В нем было слишком много неукротимой энергии, которая требовала пространства. Он еще раз обвел взглядом комнату. Каждая массивная рамка, коллекционная ваза или безвкусная статуя в углу стоили намного больше «сорокушки». Они просто покрывались пылью, пока он ломал голову, где достать эти деньги. Мир почувствовал глухое, злое раздражение: эта роскошь была для Павла фоном, а для него — недосягаемым спасательным кругом. — Да я урвал себе прям папика, чё ж ты не радуешься, Мируш? — шепнул он самому себе, подходя к высокому зеркалу в золоченой раме. В этом интерьере он выглядел вызывающе. Черная рубашка из тончайшего хлопка при каждом движении обрисовывала рельеф тела, подчеркивая кожу цвета топленого молока — то самое наследие татарских степей, которое не смогла вытравить городская бледность. Широкие плечи, узкая талия — Мир казался эскизом художника, решившего воплотить в одном человеке грацию хищника и хрупкость юности. Он был здесь чужеродным элементом, опасным вирусом в стерильной системе. Он медленно поднес бокал к губам. В золоченом багрянце рамы его глаза на мгновение вспыхнули чем-то нечеловеческим. Его лицо было полно противоречий: высокие мраморные скулы античного бога и чуть раскосый разрез глаз с тяжелыми веками, выдававший смешанную кровь. Взгляд этих глаз был слишком глубоким для девятнадцати лет — в них не было детской радости, только холодный блеск и расчет. — Малыш, можешь идти ко мне, я почти всё! — донеслось из кухни. — Мгм, — лениво выдавил Мир. Он поставил бокал и не спеша расстегнул манжеты. Тонкие, длинные пальцы двигались с завораживающей точностью. Он засучил рукава, обнажая предплечья с едва заметными, тугими венами. Его руки не были руками изнеженного студента; в них чувствовалась скрытая, сухая сила — память о том, как он годами выгрызал себе право на жизнь. «Ну что, Павел Андреевич», — насмешливо подумал он, глядя на силуэт аспиранта в дверном проеме. — «Показывай, на что способен и как долго сможешь держать себя в руках». Он провел ладонью по волосам, окончательно открывая лоб. В этом жесте было столько небрежного самолюбования, что воздух вокруг него, казалось, начал вибрировать. Мир был готов к финалу этой пьесы. — Почти готово, — отозвался Павел из кухни глухо, будто он сам боролся с нарастающим волнением. Мират слышал, как звякает нож о доску — Павел старался быть безупречным хозяином, но его выдавали слишком резкие, суетливые звуки. Столовая была выдержана в тех же стерильных тонах: массивный стол из светлого дуба, серебряные приборы, тяжелые льняные салфетки. Павел подал курицу под ягодным соусом — блюдо выглядело так, словно сошло со страниц гастрономического журнала. Кроваво-красный соус на ослепительно белом фарфоре напомнил Мирату брызги на асфальте той ночью в шестнадцать. Он на мгновение задержал дыхание, подавляя подступившую тошноту. Первые пятнадцать минут они провели в светской беседе. Павел рассказывал о предстоящей конференции в Сорбонне, о бюрократии на кафедре и о том, что у Мира есть потенциал стать блестящим переводчиком и политиком, если он «приложит чуть больше усердия». Мир ел медленно, безупречно копируя манеры филолога. Он слушал этот монолог, как фоновый шум леса, изредка кивая. Разница между ними была почти комичной: Павел — воплощение предсказуемости, и Мир — сгусток темной материи, который едва сдерживался, чтобы не вогнать серебряный нож в этот дубовый стол просто ради того, чтобы посмотреть, как треснет эта идиллия. Ему хотелось выкрикнуть Павлу в лицо, что прямо сейчас его жизнь идет с молотка, но он лишь продолжал изящно орудовать вилкой. Сталь ножа скрежетнула по тарелке чуть громче, чем следовало. — Ты сегодня подозрительно молчалив, — Павел отпил вина, глядя на Мира поверх края бокала. Взгляд стал тяжелым, собственническим. — Всё еще привыкаешь к тому, что мы… в отношениях? — Привыкаю к тому, что ты не читаешь мне лекцию, — Мир улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула искра привычного яда. — Хотя о Сорбонне ты рассказываешь так же страстно, как о королях. Значит, лекция всё-таки состоялась. Павел усмехнулся, но быстро посерьезнел. Он отставил бокал и подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Прости, меня опять занесло… Кстати, ты очаровательно выглядишь. Черный тебе к лицу. — Знаю, — отрезал юноша, но тут же смягчил тон, натягивая привычную маску. — Ты… тоже. — Мир… я хотел спросить. Это, возможно, слишком прямолинейно, но… — он замялся, смакуя момент. — Был ли у тебя когда-нибудь… мужчина? Ну, ты понимаешь. В плане секса. Мир почувствовал, как внутри него что-то холодно лязгнуло. Интерес Павла был липким, как этот соус. Наконец-то маски сброшены, но этот вопрос был пропитан тем самым снисхождением, которое Мир ненавидел до судорог. Павел не спрашивал — он надеялся услышать «нет», чтобы занять трон первого учителя, великого первооткрывателя чужого тела. Мират медленно откинулся на спинку стула. Его янтарные глаза потемнели, становясь похожими на два куска застывшей смолы. В голове снова всплыл голос отца: «Обслуга ебаная. Холуй». — А вы, Павел Андреевич, спрашиваете это как мой наставник или как коллекционер, который хочет узнать, насколько «нетронутым» оказался его экспонат? — голос Мирата стал тягучим, как патока, в которой спрятано бритвенное лезвие. — Как твой новый мужчина. Мир не вспыхнул страстью и не смутился. Напротив, он посмотрел на «мужчину» напротив с мягкой, почти отеческой снисходительностью. В этот момент он почувствовал себя на десятилетия старше этого теоретика. — Был. Разок или два, — уверенно соврал юноша, не сводя пристального взгляда. — Разок или два? — Павел едва заметно качнул головой, и в уголках его губ затаилась покровительственная улыбка. — Как о таком можно забыть? — Если бы было что-то стоящее, думаю, я бы запомнил. Преподаватель снова взял бокал, его движения стали более уверенными, почти нравоучивыми. — Значит, ты уже… знаешь правила игры, — Павел сделал глоток и добавил как бы невзначай. — И каков твой опыт? Я имею в виду… ты предпочитаешь подчиняться? Быть тем, о ком заботятся? Мир едва не поперхнулся вином. Он на мгновение растерялся, не сразу сообразив, к чему клонит этот «гуру взросления». До него не сразу дошло, что Павел, окинув взглядом его молодое тело, тонкие запястья и изящные черты лица, уже отвел ему роль. Роль ведомого. Роль красивой куклы в руках мастера. Кровь отца внутри закипела, отзываясь в висках глухими, тяжелыми ударами. Стены этой стерильной столовой начали смыкаться. Ему, который привык брать то, что хочет, который доминировал над каждой женщиной в своей жизни, сейчас предлагали… что? Быть удобным? — Ты спрашиваешь, люблю ли я, когда за меня решают, что мне делать? — голос Мира стал на тон ниже, а хватка на ноже усилилась. — Знаете, Павел Андреевич, в постели, как и в истории, роли иногда меняются самым неожиданным образом. Иногда тот, кто кажется добычей, просто ждет момента, чтобы перегрызть горло. В холодном свете люстры Павел выглядел иначе. Ему было около двадцати пяти, но он упорно набрасывал себе лишний десяток за счет этих безупречных рубашек и выверенной, почти застывшей мимики. Но за этой маской академического лоска Мир заметил детали, которые раньше ускользали: темные тени под глазами от вечного недосыпа и то, как нервно пульсировала жилка на его шее, чуть выше туго затянутого воротника. Павел не был святым. Мир видел это в том, как хищно вспыхнули его глаза при упоминании «опыта», и в том, как он судорожно сглотнул. Его внешняя «чистота» была лишь результатом тщательной полировки, за которой скрывалось нечто гораздо более темное и хаотичное — то, что он отчаянно пытался подавить. И сейчас этот подавленный хаос жадно тянулся к Миру. — Не обижайся, — Павел мягко улыбнулся, не замечая опасного блеска в глазах парня. — Послушай, Мир, в этом нет ничего постыдного. Ты всё еще… — он сделал паузу, подбирая слово, которое ударило хлеще пощечины, — ты всё еще чистый лист. И, честно говоря, я рад. Это значит, что мне не придется переучивать тебя после чьих-то рук. Мир замер. Внутри него что-то оборвалось с сухим хрустом. — Я говорю о том, что тебе нужен кто-то, кто направит твою энергию, — Павел, не замечая, как атмосфера в комнате начала густеть, продолжал гнуть свою линию. — Кто-то зрелый. Ты ведь по природе своей… ведомый. Это видно в том, как ты смотришь, как ты ищешь одобрения. Тебе идеально подходит роль того, кого оберегают. Того, кто принимает ласку, не задавая лиш… — А ты? — Мир резко перебил, медленно отложив приборы. Звук металла о фарфор в тишине столовой прозвучал как щелчок предохранителя. Он не отвел взгляда, не смутился. Напротив, он подался вперед, вторгаясь в личное пространство мужчины. — Расскажи о своем опыте, Павел Андреевич. Ты ведь тоже когда-то был «чистым листом». Или ты родился с этим знанием того, как правильно «вести»? Так что? Ты трахаешь? Или предпочитаешь, когда тебя укладывают на лопатки и ебут до потери сознания? Павел осекся. — Что… Ты… Мир! Подбирай слова! — он тут же запнулся, и на его бледных скулах проступил едва заметный лихорадочный румянец. Первое, что его застопорило — резкая, граничащая с оскорблением фамильярность. Его рука, тянувшаяся к бокалу, замерла в воздухе. В эту секунду Мир смотрел на него не как на непосягаемого аспирантка-филолога, а как на мужчину, который всего на пять лет старше него самого — разница, которая в университете казалась пропастью, а здесь, за этим столом, вдруг съежилась до размеров мелкой лужи. Павел Андреевич ещё собирался что-то промямлить, он пытался подобрать слова, но мысли тут же прервал громкий звук. Мир резко поднялся. Ножки стула с противным скрежетом полоснули по паркету, разрезая стерильную тишину. — Хватит, Паш. Эта тягомотина меня утомляет. Мират не пошел — он двинулся на него, как хищник, сокращая дистанцию рваными, уверенными шагами. В нем проснулась та самая степная прямолинейность, которая не терпела полутонов. Ему было плевать на правила приличия, на академический этикет и на то, кто из них «ведущий». Ему хотелось разряда. Электричества, которое выжжет эту фальшивую вежливость. Он не стал обходить стол. Одним резким движением он смахнул со стола приборы. Дорогой фарфор жалобно звякнул, серебряный нож отлетел к стене с тяжелым металлическим стуком. Павел вздрогнул, вжимаясь в спинку кресла. Маска «мудрого наставника» осыпалась трухой. — Мират, что ты… — начал было Павел, но парень перехватил инициативу. Он навис над ним, упираясь ладонями в подлокотники кресла, запирая Павла в кольцо. От него пахло морозным воздухом и вызовом. Он смотрел в глаза профессора сверху вниз — холодное, янтарное пламя против растерянного страха. — Мы ведь приехали сюда не ради курицы под соусом, правда? — выдохнул он прямо в губы Павлу. — Ты так долго строил из себя знатока человеческих душ. Так покажи мне хоть что-то, кроме своих лекций. Одним плавным движением Мир запрыгнул на стол, садясь прямо перед лицом Павла. Это было грубо, пошло и пугающе красиво. Он начал расстегивать пуговицы рубашки, не глядя на пальцы, сверля Павла взглядом. Р-раз — и пуговица вылетает из петли. Два — ткань расходится, обнажая острые ключицы. Павел сидел неподвижно, завороженный этой агрессивной наготой. Его дыхание стало свистящим, неровным. — Какой же ты красивый… Его руки, наконец, лихорадочно поднялись. Пальцы коснулись горячей кожи юноши — сначала робко, а потом всё более жадно, сминая тонкую ткань черной рубашки. Он начал оглаживать его ребра, поднимаясь к шее. Павел смотрел на него так, словно перед ним открылся алтарь. Но чем больше Павел проявлял своей «нежности», тем сильнее Мирата накрывало осознанием: ему, блядь, все-таки скучно. Эта скука была почти физической, тошнотворной, липкой. Прикосновения мужчины были слишком легкими — они не оставляли следа, не пробивали броню. Они были как шелест страниц в пустой библиотеке, в то время как Миру был нужен рев шторма. Чтобы не провалиться в эту сонную одурь, Мир намеренно вызвал в памяти то, что когда-то по-настоящему вывернуло его наизнанку. Ему было десять. Отец привез его к реке в самый разгар ледохода. «Прыгай, щенок», — коротко бросил он, указывая на черную, бурлящую воду между серыми льдинами. Мальчик дрожал, а отец лишь сильнее сжал его плечо — его хватка была грубой, пахнущей кожей и табаком, лишенной всякой жалости. «В этой жизни согреться можно только через борьбу. Не ищи тепла в чужих руках — ищи его в собственной крови». Мират прыгнул. И тогда, в ледяном аду, он впервые почувствовал, что живет. Да, вот тогда было не скучно. Была и другая память. Более горькая, пахнущая жженой резиной и дешевым коньяком. Шестнадцать лет. Ночь, пропитанная адреналином и запахом стащенного из отцовского бара алкоголя. Он гнал по мокрому шоссе, выжимая из старого байка всё, на что тот был способен. В ушах свистел ветер, а в голове билась только одна мысль: «Быстрее». Он не заметил ту машину на перекрестке. Только яркий свет фар в глаза и дикий, нечеловеческий скрежет металла. Мир помнил, как летел над асфальтом, как ударился о землю… и как, превозмогая боль в раздробленном бедре, увидел на дороге силуэт. Это был человек. Старик или просто случайный прохожий — он не знал. Он видел только, как тот неподвижно лежит в луже света, и как из-под него медленно растекается черная, маслянистая кровь. Отец появился как призрак. Он не вызвал скорую и полицию. Он просто заставил Мира смотреть на это. — Смотри, сука, — прошептал он, и в его голосе не было ужаса, только ледяной расчет. — Если он сейчас подохнет, ты станешь убийцей. И если я сейчас не улажу это, ты сгниешь в колонии. — Пап, пожалуйста, давай вызовем скорую! Пап, он дышит! Я не хотел, правда! Я не хотел! Пап! — Заткнись! Какая нахер скорая, убирайся! Я всё улажу! — Но, пап… — Убирайся, блядь! Отец «уладил». Огромные взятки, подкупленные свидетели, исчезнувшие протоколы. Но за это спасение Мир заплатил душой. Отец выставил ему счет: каждый рубль, потраченный на «подчистку», стал кредитом под бешеные проценты. Из-за этого дела отец потерял место в органах, выставив сына виноватым во всех своих бедах. Карьера в полиции, о которой Мир мечтал, закрылась навсегда — отец лично позаботился, чтобы на личном деле сына стояла невидимая, но жирная черная метка. Мир посмотрел в потолок, на безупречную лепнину. Воспоминание оставило во рту вкус дорожной пыли и запекшейся крови. Ему внезапно стало невыносимо холодно, несмотря на тепло столовой. Ладони Павла, скользившие по его телу, теперь казались мерзкими насекомыми. В них не было силы, способной обуздать его собственную тьму. Это были руки человека, который привык листать пожелтевшие страницы, а не ломать чужую волю. Мир почувствовал, как внутри него что-то окончательно схлопнулось, превращаясь в плотную, непроницаемую сингулярность. Когда рука Павла скользнула ниже, намеренно и тяжело накрывая пах, Мират даже не вздрогнул. Он просто зафиксировал это движение как факт. Никакого электричества. Никакого взрыва. Только механическое трение ткани о ткань. В этот момент Миру расхотелось абсолютно всего. Ему не хотелось секса, не хотелось мести, не хотелось даже дышать этим стерильным воздухом. Ему захотелось исчезнуть, стереть себя из этой комнаты, из этого сценария, где его снова пытались сделать «ведомым» и «чистым». Эксперимент провалился с треском. Вместо ожидаемого возбуждения внизу живота заворочалась глухая, черная тошнота. — Хватит, — отрезал Мират. Его голос прозвучал неестественно ровно, почти безжизненно. Павел моргнул, его лицо, искаженное страстью, в секунду превратилось в маску непонимания. — Что не так? — Всё так, Павел Андреевич. Слишком «так», — Мират соскочил со стола. Ему было плевать, что он оставляет мужчину на пике желания. Сейчас он видел в Павле лишь очередного человека, который хочет от него чего-то, чего Мир больше не может дать. — Тишина в этом доме начала на меня давить. Мне нужно в душ. — Эй, Мир, ты серьезно?! С этим мне что теперь делать?! Скорее всего, Павел Андреевич имел в виду свой стояк, но Мир пошел прочь, даже не оглянувшись на Павла, который остался сидеть в своем кресле, словно сломанная марионетка. Единственное, уходя, намеренно задел бокал с вином — тот не разбился, но багровая жидкость медленно поползла по белоснежной скатерти, как кровь по бинту. Это было маленькое, злое приношение этому «музею» перед тем, как он окончательно его покинет.

***

Сердце неона. Клуб «Лимбус». 23:15 Контраст ударил по легким еще на парковке. Если промзона была ледяным склепом, то «Лимбус» — это пульсирующая вена города, извергающая неон, тяжелый бас и запах дорогого греха. Клуб принадлежал Андрею Рюстову: подарок отца на совершеннолетие, превращенный в личный вертеп, где законы страны дохли у входа, уступая место прихотям сына мэра. Андрей правил здесь как капризный бог: он был воплощением наглой, не знающей тормозов раскрепощенности. Сын первого лица города, он сочетал в себе порочную эстетику и манеры дворового пса, который точно знает, что ему всё сойдет с рук. Для него не существовало запретных тем, слов или веществ — всё в этом здании, от элитного спирта до людей в VIP-зоне, было лишь фоном для его нескончаемого трипа. Внутри воздух был настолько густым от парфюма, вейпа и сладковатой кокаиновой пыли, что его можно было жевать. Ритм техно ввинчивался в череп, заставляя внутренности вибрировать. На танцполе в лихорадочном экстазе извивались тела: «золотые» мальчики с челюстями, гуляющими от химии, и эскортницы, чьи платья стоили больше, чем годовая зарплата учителя. Свет стробоскопов нарезал реальность на рваные кадры, превращая толпу в единую, потную, стонущую массу. Двое пробирались сквозь толпу как два боевых ледокола. Стас не сбавлял шага. Его массивные плечи рассекали пространство; если на него натыкались пьяные девицы, он просто отодвигал их в сторону с таким холодным равнодушием, будто расчищал путь от сухих веток. Его лицо оставалось непроницаемым, но взгляд сканировал каждый угол — привычка хищника, который не расслабляется даже на собственной территории. В его глазах отражались неоновые вспышки, но в них не было ни капли азарта — только глухое раздражение. Вип-зона возвышалась над общим залом за тяжелым панорамным стеклом с зеркальным напылением: те, кто был внутри, видели всё, оставаясь для толпы лишь размытыми тенями. Это был «аквариум» для избранных, выстланный глубоким изумрудным бархатом и обставленный мебелью из черного матового антрацита. Под потолком вместо люстр змеились неоновые нити, пульсирующие в такт басам, а по стенам стекали каскады воды, подсвеченные ядовито-розовым, создавая иллюзию вечного движения. Здесь не было случайных людей. Воздух в VIP-ке был охлажден до арктической свежести мощными кондиционерами, но всё равно казался тяжелым от дыма элитных сигар и металлического привкуса кокаина, который здесь раздавали на серебряных подносах, как обычные закуски. Этот холод не давал облегчения — он лишь консервировал гниль, витавшую в воздухе. У входа замерла цепь амбалов — безликие шкафы в одинаковых костюмах с микрофонами в ушах. Увидев Стаса, они синхронно вытянулись, вжимая подбородки в грудь. Они знали: Стас — это не просто гость, это человек, который может стереть их в порошок, не меняя выражения лица. Его простая футболка на фоне их дорогих пиджаков выглядела как высшая степень доминирования — ему не нужно было ничего доказывать шмотками. Он сам был оружием. За столом в окружении полупустых бутылок «Кристалла», плавающих в ведрах с полурастаявшим льдом, сидел Дима. На фоне этого содома он выглядел как хрупкая фарфоровая кукла, брошенная в сточную канаву: белоснежная шелковая рубашка, ни одной лишней складки, и лицо, полное такой ледяной скорби, будто он присутствовал на собственных похоронах. Перед ним на столе лежала раскрытая книга в кожаном переплете — он демонстративно читал классику, пока в метре от него кто-то вдыхал «дорожки» через скрученную купюру. — Ди-и-има! Свет очей моих неприкаянных! — Женя буквально рухнул на диван, обдавая Диму запахом улицы. — Глянь, чего принес! Женя выудил из кармана маленькую коробочку с лавандовыми пончиками. Это выглядело нелепо и трогательно: среди бутылок за тысячи долларов он ставит картонную коробочку из кондитерской за углом. Запах сахарной пудры и лаванды смешался с едким химическим духом VIP-зоны, создавая тошнотворный коктейль. Дима медленно перелистнуть страницу книги. Его взгляд, наполненный густой ненавистью, когда он перевел его на Стаса, заставил воздух между ними затрещать. — Евгений, ты опять притащил в этот дом запах дешевой крови и государственного рвения, — голос Димы был тихим, пропитанным ядом. — Ты хотя бы руки помыл после того, как паковал очередную гниль в свой фургон? Или надеешься, что пудра на этом пирожном перебьёт запах твоей «службы»? Женя виновато улыбнулся, не обращая внимания на колкость, и попытался закинуть руку Диме на плечо, но тот мгновенно увернулся, смотря сподлобья. — А твой «хозяин» сегодня особенно мрачен, — Дима в упор уставился на Стаса. — Что такое? Не всех крыс сегодня удалось задушить? Или ты пришел лично убедиться, что завтра в полдень твой любимый мальчик наденет кольцо на палец дочери министра связи? Говорят, платье расшивали вручную полгода. Столько невинности в шелке… тебе не кажется это ироничным? Стас сделал шаг вперед, и Дима невольно вжался в спинку дивана, хотя на его губах всё еще играла торжествующая ухмылка. Стас взял со стола стакан с чьим-то недопитым виски, покрутил его, наблюдая, как бьется о стенки мутный лед. — У тебя слишком длинный язык для человека, который живет на подачки Жени, — голос Стаса был обманчиво спокойным, но в нем лязгнул металл. — Смотри, как бы ты не захлебнулся своим красноречием раньше, чем Андрей произнесет «да» у алтаря. — Ой, Дим, ну не начинай, — Женя вклинился между ними, чувствуя, как у Стаса начинают белеть костяшки кулаков. — Свадьба — это просто бизнес. Андрей сам сказал: «Отец хочет союз — отец его получит». Ему плевать на эту девчонку. — Плевать? — Дима рассмеялся, и этот смех был похож на хруст битого стекла. — Пока вы доганялки с мусором играли, Андрей пошёл во все тяжкие. Посмотри на штору, Женя. Там так «плевать», что стены потеют. Андрей сегодня прощается с холостяцкой жизнью так, будто хочет вытрахать из себя саму память о… некоторых привязанностях. Стас резко поставил стакан на стол — фарфор жалобно звякнул, и несколько капель алкоголя брызнули на белоснежную рубашку Димы. Тот брезгливо дернулся, но Стас уже не смотрел на него. Его взгляд, тяжелый и абсолютно трезвый, уперся в занавеску. Он ненавидел вещества и всё, что лишало человека контроля. Контроль был его религией, его броней. Пить там, где каждый второй мечтает всадить тебе нож в спину, было верхом идиотизма. Но то, что творил Андрей, переходило границы даже его терпения. Стас резко шагнул к нише и одним рывком, без предупреждения, рванул тяжелую бархатную ткань. Штора с сухим треском разошлась, открывая изнанку «праздника». Картина была грязной. Андрей вжимал в стену хрупкую блондинку, Лизу, буквально задыхаясь в её шее. Его пальцы были грубо запутаны в её волосах, а пуговицы на его рубашке были вырваны с мясом. Будущая жена выгибалась под ним, впиваясь ногтями в его плечи, и её бриллианты поблескивали в такт их лихорадочному дыханию. В воздухе пахнуло смесью дорогого шампанского и потной кожи — животный запах, который ударил Стасу в лицо сильнее, чем бас из колонок. Стас молча, стальным захватом схватил Андрея за плечо и рванул на себя. Рванул так, будто выдирал сорняк с корнем. Андрей едва не снес столик с кальяном. Красные угли брызнули на ковер, рассыпаясь искрами, но на них никто не взглянул. Андрей отлетел к дивану, тяжело дыша. Он был чертовски хорош собой — той порочной, изматывающей красотой, которая бывает у людей, знающих, что им дозволено всё. Его каштановые волосы были спутаны, на шее багровели свежие следы от помады и зубов Лизы, а тонкие черты лица исказила дерзкая, пьяная ухмылка. Зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в тонкий ободок — кокаиновый кайф смешался с адреналином от близости. — Блять, Стас! — Андрей хрипло рассмеялся, поправляя разорванную на груди шелковую рубашку. — Ты врываешься вечно, будто у тебя ордер на мой анус выписан. Лизок, глянь, это наш святой Стасик. Завтра он будет стоять в церкви с таким лицом, будто его принудительно кастрировали, а не меня венчают. Лиза, чья тушь слегка поплыла, испуганно прикрыла грудь ладонью, смотря на Стаса как на оживший кошмар. От него веяло холодом, который буквально выветривал запах секса и кокаина из ниши. Стас проигнорировал девушку, будто она была частью интерьера. Он вплотную подошел к Андрею, нависая над ним всей своей мощью. — Опять? — коротко бросил Стас. Голос прозвучал как хруст льда под тяжелым сапогом. Стас почувствовал, как челюсти сводит от бешенства. В ушах пульсировало техно, но он слышал только этот липкий шепот. Он ненавидел Андрея за его длинный язык, за его пороки, за маты, которые вылетали из этих порочных губ… и он был чертовски, до дрожи в коленях зависим от этого тела. Он приехал сюда, сорвавшись с дежурства, надеясь запереться с этим подонком в его пентхаусе и вытрахать из себя всю недельную усталость. А вместо этого получил грязный спектакль с «невестой». — Чё «опять»?! — Ты под кайфом, — Стас перехватил запястье Андрея, когда тот попытался коснуться его лица. Хватка была такой, что кости парня жалобно хрустнули. — Твой отец спустит с тебя шкуру, если ты завтра не сможешь связать двух слов перед прессой. — О-о-о, — Андрей прикрыл глаза, ловя кайф даже от этой боли в запястье. — Включаешь «папочку»? Как это сексуально, Стас. Но ты ведь не скажешь ему… — он резко вырвал руку и, вместо того чтобы отстраниться, рванул Стаса за ворот футболки на себя. — Потому что ты ценишь наше… «сотрудничество». Потому что ты до утра будешь ждать, когда я вышвырну Лизу в такси, чтобы залезть на меня. Андрей обернулся к Лизе, которая всё еще дрожала в углу, и грубо притянул её к себе за талию, не сводя глаз со Стаса. — Иди к мальчикам, Лизок. Нам со Стасом нужно… обсудить детали моей «верности». Он подтолкнул девушку к выходу и, проходя мимо Стаса, намеренно задел его плечом, обдавая запахом пота и «снега». — Пойдем за стол, — бросил Андрей через плечо, его походка была обманчиво легкой, танцующей. — Выпьем за мою систему и твою верность. Посмотришь, как я умею праздновать финал свободы. Они вышли к общему столу. Стас шел следом, и каждый его шаг был похож на удар молота. Он видел, как Дима приподнял бровь, оценивая растерзанный вид Андрея, и как Женя вжался в диван, почуяв исходящую от Стаса угрозу. Андрей рухнул в центр изумрудного дивана, широко раздвинув ноги и по-хозяйски закинув руки на спинку. — Шампанского всем! — крикнул он, ударив ладонью по столу так, что бокалы подпрыгнули. — Дима, закрой свою книжку, сегодня мы читаем по губам! Стас, чё ты стоишь как конвойный? Сядь. Прямо. Напротив. Андрей схватил бутылку «Кристалла», зубами сорвал фольгу и, не разливая по бокалам, сделал длинный глоток прямо из горла. Пена потекла по его подбородку, капая на разорванную шелковую рубашку. Он вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Стаса в упор, его глаза горели безумным, дразнящим огнем. — Знаешь, о чем я думал, пока был там, за шторой? — Андрей подался вперед, ставя бутылку на стол с тяжелым стуком. Лиза попыталась сесть рядом, но он грубо пересадил её к себе на колени, лицом к Стасу. — Я думал о том, что завтра в это же время я буду официально женат. Лизонька будет спать в нашей спальне, а я… я буду звонить тебе. И ты приедешь. Даже если я буду в свадебном костюме. Даже если на мне еще будет её запах. Приедешь ведь, Стасик? Стас чувствовал, как внутри него закипает свинец. Он смотрел на Лизу, которая испуганно ерзала на коленях Андрея, и на самого Андрея, который буквально втирал свое предательство ему в лицо. — Ты ведешь себя как конченная мразь, — тихо сказал Стас. В этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Я и есть мразь! — Андрей расхохотался, его смех был звонким и пустым. — Но я мразь, которую ты хочешь больше жизни. Андрей запустил руку в волосы Лизы, заставляя её голову откинуться назад, и демонстративно поцеловал её в шею, продолжая сверлить Стаса вызывающим, почти умоляющим взглядом: «Ну же, сорвись. Ударь меня. Покажи, как тебе больно». — Дешёвая шлюха. Андрей замер. На секунду в VIP-ложе стало так тихо, что было слышно, как тает лед в ведерках. Лиза всхлипнула, пытаясь отстраниться, но хватка Андрея на её затылке только усилилась. Он медленно перевел взгляд на Стаса, и на его губах заиграла пугающая, почти нежная улыбка. — Уверен что «дешёвая»? Дима при их перепалке демонстративно, с сухим хлопком захлопнул книгу. Кожаный переплет глухо отозвался в тишине вип-ложи, которая на секунду перекрыла даже грохот техно снизу. — Посмотрите, какая идиллия, — подал он голос, кривя бледные, идеально очерченные губы. — Главный мусор города и его ручной доберман. Жень, убери от меня свои руки! — он резко, как от ожога, огрызнулся на Женю, который попытался погладить его по колену. — Вы когда-нибудь бываете… чистыми?! — Блин, пацаны, завязывайте, — Женя засуетился, пытаясь впихнуть в пространство между ними бокал с виски. — Стас, не слушай его, он же в хлам. Андрей, ты тоже хорош, Лизу вон довел до икоты. — Поебитесь давайте ещё при нас, что уж там, — никак не унимался Дима. — Дим, ну хорош, не при дамах же, — Женя виновато улыбнулся и, вопреки протесту, всё-таки придвинул к Диме коробочку с лавандовыми пончиками. — Стас просто взвинчен, у нас была смена — врагу не пожелаешь. Давай выпьем? Андрей завтра в кандалы, Лиза вон какая красавица… Дим, ну глянь, реально как с обложки. Лизок, не слушай его, он просто сегодня забыл выпить свой яд вовремя. Стас промолчал. Он сел на край кресла, выпрямив спину так, будто в позвоночник ему вставили стальную спицу. Контроль был его богом. Он ненавидел алкоголь и вещества, панически боясь, что однажды дрянь, подсыпанная в бокал, развяжет ему язык или лишит воли. Под столом нога Андрея, обутая в дорогую кожу, мгновенно нашла колено Стаса. Носок медленно, с нажимом, пополз вверх по внутренней стороне бедра. Стас почувствовал, как челюсти свело судорогой, а костяшки пальцев, лежащих на колене, побелели. Андрей смотрел ему прямо в глаза — нагло, безумно, почти умоляюще. Он специально впился в губы Лизы, кусая её до стона, но взгляд его не отрывался от лица Стаса. Он заставлял Стаса смотреть на свою «невесту», пока его нога упиралась Стасу прямо в пах, выбивая из него остатки самообладания. — Ты такой напряженный, — пробормотал Андрей в губы Лизы, обдавая её перегаром и «снегом», но голос предназначался только одному человеку. — Может, тебе тоже вдуть? В туалете отличный стафф. Или боишься, что твоя стерильная душонка окончательно почернеет? — Стас, — Женя, заметив, как у друга дернулась жилка на виске, попытался всунуть ему в руку бокал с водой. — Попей, братан. Жарко тут. Дим, скажи ему, чтоб не смотрел так, а то у меня сейчас шнурки на берцах расплавятся. — Пусть смотрит, — Дима пригубил свой коктейль, глядя на Стаса с триумфальным блеском. — Станислав у нас эстет. Любит смотреть, как рушатся империи. Или как его единственная зацепка за «высший свет» уходит под венец с другой. — Прекрати, Андрей, — процедил Стас. В его голосе было столько угрозы, что мажоры за соседним столом притихли. — О-о-о, приказ? — Андрей оскалился. Под столом он надавил сильнее, вызывая у Стаса волну ярости, смешанной с позорным возбуждением. — Ты здесь никто, Стасик. Ты — инструмент. Мой отец купил тебя с потрохами. И ты будешь смотреть, как я её трахаю, и будешь улыбаться в камеры. Потому что ты просто… моя любимая подстилка в погонах. Это была точка. Слово «подстилка», брошенное в лицо при Диме и Лизе, разрушило внутреннюю плотину. Стас никогда не пил на «рабочих» вылазках, но сейчас внутри полыхала такая черная лава, что тишина была необходима любой ценой. Чтобы не встать и не свернуть Андрею шею прямо здесь. Стас молча, пугающе медленно потянулся к столу. Его рука не дрогнула, когда он перехватил бокал с чистым виски, который Андрей приготовил для себя. Он осушил его залпом. Алкоголь обжег горло, смешиваясь с ненавистью. — Ого! — Женя аж подпрыгнул, роняя пончик. — Стас выпил! Всё, пацаны, вызывайте ОМОН и священника, сейчас будет десантирование в ад! Дим, ложись, сейчас рванет! Стас поставил стакан на стол. По толстому стеклу с тихим звоном пошла рваная трещина. — Хорошего вечера, — бросил он, поднимаясь. — Э! Вернись! — Андрей вскочил, едва не сбросив Лизу. — Я не договорил! А как же вечер?! — Пошел нахуй, Андрей. Завтра встретимся у алтаря, — Стас развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь на этот вертеп. Он вылетел на парковку, и морозный воздух ударил в лицо. Виски быстро начал свою работу, превращая гнев в холодную, звенящую решимость. Ему нужно было смыть этот день. Ему нужна была стерильная, скучная тишина уютного дома. Тихий шелест страниц, запах кофе и негромкий голос аспиранта филологического университета, который не будет колоть словами и тереться ногами под столом. Стас вдавил педаль газа в пол, не зная, что в доме, куда он так спешит уже давно нет тишины, а на белой скатерти расплывается пятно, похожее на кровь.

***

Верхний хребет. Закрытый комплекс «Бэвэрли». 01:15 Стас затормозил у ворот особняка, едва не оставив на заснеженном асфальте полосы жженой резины. Вонючий, едкий дым от покрышек на мгновение смешался с ледяным воздухом, создавая ядовитую завесу. Виски, выпитый в «Лимбусе», больше не грел — он застыл в желудке холодным камнем, превращаясь в чистую, концентрированную ярость. Ему нужно было смыть с себя этот вечер, вытрахать из головы Андрея и липкий образ его будущей жены Лизы. Стас держался до последнего, ему не свойственно ревновать, но, чёрт побери, одна мысль о том, что это чертовски прекрастное тело, губы, глаза будут теперь официально пренадлежать другому человеку, заставляла чувствовать себя омерзительно. Стас знал, Андрей спать с ним не перестанет даже после свадьбы, но чувство собствиничества взяли верх. Эта свадьба была как кость, вставшая поперек горла — ни проглотить, ни выплюнуть. Он вышел из машины, не заглушив двигатель. Синяя Селика продолжала утробно урчать, подсвечивая фарами снежную пыль, которая кружилась в ледяном воздухе, словно мелкое битое стекло. Особняк Павла был чем-то вроде места, где появлялся Стас, когда на душе искренне хреново. Такое было не часто, редко, исключительно, но дом и жившего в нём человека можно было назвать чем-то сокровенным и семейным. Они познакомились больше десяти лет назад, пробовали что-то вроде отношений, но слишком свободолюбивый гонор сломал хрупкость Павла Андреевича в пух и прах. Но дружбу и секс для потребности никто не отменял. Павел был единственным, кто принимал его любым — даже таким, пропитанным чужим парфюмом и ненавистью к самому себе. Стас не пошел к главному входу. Его тянуло туда, где в темноте за углом дома, за кованой оградой вольера, слышалось тяжелое, нетерпеливое дыхание. Он слышал этот звук как зов. Ещё одно живое существо, которое для него было семьей. Единственное существо, чья преданность не зависела от денег или чинов. Стас шел к вольеру, и каждый его шаг по скрипучему гравию звучал как приговор. Мороз кусал лицо, но он его не чувствовал — его внутренняя температура сейчас была близка к точке кипения. В глубине клетки металась крупная тень — Цезарь. Доберман не лаял на него — он знал хозяина. Но в этом молчании пса было больше агрессии, чем в любом лае. Это было родственное бешенство. Его глаза, два горящих угля, были прикованы к приближающейся фигуре. Пес не просто вилял хвостом — он дрожал всем мощным, мускулистым телом, выбивая дробь когтями по бетонному полу вольера, словно предвкушая охоту, на которую они вот-вот отправятся вдвоем. — Ну привет, малыш. Заждался? — Стас подошел к прутьям, его голос смягчился, приобретая те низкие, вибрирующие ноты, которые он никогда не позволял себе в присутствии людей. — Пашка опять тебя закрыл в этой тюрьме? Сколько раз ему говорить, что тебе нужна свобода. Или ты опять что натворил? В ответ пёс громко залаял — резкий, оглушительный звук ударился о стены особняка и замер в морозном воздухе. Это определённо означало согласие. — Молодец! Нечего ему расслабляться, — Стас рванул тяжелый засов, и стальные прутья жалобно скрипнули, отдаваясь неприятным скрежетом в зубах. Цезарь вылетел из клетки как сгусток черной ртути, на мгновение замер, вдыхая запах хозяина — смесь виски, пороха и стальной решимости. Для добермана этот коктейль был ароматом самой жизни. — Пошли в дом, малыш. Сегодня спишь со мной, но будь хорошим мальчиком, пока я Пашкой займусь. Понял меня? Но команды пёс не послушал. Он глухо зарычал, глядя в сторону заднего двора. Его мускулистая спина выгнулась, а верхняя губа медленно поползла вверх, обнажая влажные клыки. — Ты чего? Что случилось? В ответ собака как сумасшедшая тут же сорвалась с места, вырывая когтями куски замерзшего дерна из-под лап. Стас почувствовал кожей: пес учуял чужака. Запах чужака. Там, где его быть не должно. — Цезарь! — коротко бросил Стас. Голос его был низким, почти звериным, но было уже поздно. Адреналин, дремавший в крови, мгновенно вспыхнул, протрезвляя голову лучше любого рассола. Стас намеренно шел бесшумно, его рука привычно легла на рукоять пистолета, скрытого под курткой. Холод металла под пальцами успокаивал, возвращая привычный контроль. На террасе заднего двора, подсвеченный тусклым, желтоватым светом из окна кухни, стоял юноша. Босой, его пальцы на ногах уже начали краснеть от контакта с ледяным камнем, но он словно не замечал этого. В одной лишь расстегнутой рубашке — безупречно белой, пахнущей крахмалом и чужим, слишком правильным бытом Павла. Он лениво пускал дым в морозный воздух, наблюдая через стекло, как Павел внутри кухни мечется между плитой и столом, словно запертая в банке муха. Его движения были рваными, суетливыми, жалкими. Видимо, всё-таки то, что его обломали, рассердило преподавателя. От этой мысли на губах Мирата появилась лёгкая, почти неосязаемая усмешка. Мират затянулся, чувствуя, как горький дым оседает в легких. В голове было мутно. Он смотрел на Павла и пытался представить, как через час эти руки будут вновь касаться его кожи. Представил длинные, сухие пальцы филолога на своих плечах и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Мысль об этом вызывала не возбуждение, а глухую, черную тошноту. Сможет ли он пересилить себя? Лечь под этого человека, притвориться «чистым листом», когда внутри — выжженная пустыня и запах жженой резины с того самого шоссе? Когда каждая клетка тела требует не уютной спальни, а новой дозы опасности? «Может, просто уйти? — мелькнуло в сознании. — Прямо сейчас, босиком по снегу, раствориться в этой промзоне, стать тенью среди теней». Свобода казалась такой близкой, за чертой света от кухонного окна, там, где начиналась непроглядная тьма зимнего сада. Но тут же эта мысль растворилась, когда он вспомнил, что в его квартире, скорее всего всё верх дном, а отец стопроцентно нашёл припрятанное в серванте виски и спит где-нибудь на полу мёртвым сном, провоняв перегаром всю бабушкину квартиру. Эта реальность была хуже любого ледяного двора. Мир прикрыл глаза, подставляя лицо ледяному ветру. Снежинки таяли на его горячих веках, превращаясь в колючие капли. Вдруг, в этой мертвой тишине он вдруг отчетливо услышал звук, который не вписывался в шелест деревьев. Скрип снега. Тяжелый. Ритмичный. Он открыл глаза и замер. Там, где заканчивался свет террасы и начиналась бездна сада, зажглись две точки. Мутные, ядовито-желтые огни, расположенные слишком низко для человека. Они не мигали. Они плыли к нему, медленно увеличиваясь в размерах. — Блядь, что за… Мират почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. Секунда превратилась в вечность. Он не успел даже выронить сигарету, когда из темноты, словно кусок самой ночи, отделился массивный силуэт. Из тени сада, прямо на свет, выскочил Цезарь. Огромный доберман не стал нападать сразу — он застыл в шаге от Мирата, припав к земле, готовый к решающему броску. Его челюсти были приоткрыты, обнажая влажно поблескивающие клыки, а из горла вырывался звук, похожий на работу неисправного трансформатора. Низкое, утробное рычание вибрировало в воздухе, заставляя виски Мирата пульсировать в такт этой животной жажде крови. От пса несло диким, первобытным жаром и сырым мясом. — Ты же был заперт, чёрт побери! Мират застыл, боясь даже вдохнуть. Пепел с сигареты упал ему на голую ногу, но он не почувствовал ожога. Всё его существование сузилось до этих желтых глаз и оскаленной пасти. Он понял: это не просто собака. Это каратель, пришедший за ним из той самой тьмы, в которой он так хотел скрыться. Смерть смотрела на него в упор, и она была чертовски красивой в своей ярости. — Так, спокойно, — тихо проговорил юноша, пристально смотря, как рычащий пёс приближается. — Тише, я свой. — Своих он знает, — голос Стаса раздался прямо за его левым ухом, глухой и ровный, как раскат грома вдалеке. — А ты чужак. Не двигайся. Звук был сухим, как щелчок предохранителя. Мират почувствовал, как в затылок, чуть выше первого позвонка, уперлось холодное, тяжелое дуло. Металл ствола обжег кожу холоднее, чем февральский ветер, а запах стали и оружейного масла мгновенно перебил аромат дорогого табака. Он почувствовал, как по позвоночнику пробежала электрическая судорога — это было то самое. Опасность. Настоящая. — Ты кто такой? — процедил Стас, и в его голосе лязгнула сталь. — И что ты делаешь в этом доме в таком виде? Стас стоял вплотную позади, нависая над юношей мощной, непреодолимой стеной. Мират чувствовал спиной жар его тела и исходящую от него угрозу, которая была почти осязаемой. Стас видел мокрую кожу на его ключицах, которая переливалась на морозном ветре, видел ещё не до конца высохшие спутанные волосы. Взгляд Стаса скользнул по расстегнутой рубашке, по тонким запястьям, по едва заметным следам на шее — по всем этим деталям, кричащим о чужом присутствии. Это был запах вторжения в его единственный безопасный тыл. Стас почувствовал, как пальцы на рукояти пистолета свело судорогой от желания нажать на курок просто из брезгливости. Его Паша. Его убежище. И этот пацан, который выглядел здесь как ядовитый цветок на заснеженной клумбе. — Я? — Мират выдохнул облако дыма прямо в сторону Цезаря, заставив пса снова клацнуть зубами и сделать короткий выпад. В его голосе не было страха, только странный, лихорадочный азарт. — Меня больше интересует, кто ты такой, что в столько познее время пожаловал в гости к Павлу Андреевичу, не побоявшись, что человек, возможно… занят. — Занят? — Стас осклабился, и в этом оскале было не больше человеческого, чем в рычании Цезаря. — Пора бы Пашку научить не тащить всякий мусор в дом. Убирайся, пока я не сказал Цезарю «фас». Что бы я тебя в этом доме больше не видел. Стас надавил стволом сильнее, заставляя Мирата чуть наклонить голову вперед. Металл вгрызался в кожу, обещая мгновенную пустоту вместо мыслей. Дыхание Стаса стало тяжелым, он чувствовал, как внутри него закипает черная лава. — Пошёл. Вон. — А ты скажи, — Мират медленно, с вызывающей медлительностью, начал разворачиваться. Ствол пистолета со скрежетом проехался по его затылку, запутавшись в мокрых прядях, но юноша не остановился, пока не оказался лицом к лицу со Стасом. Пистолет теперь упирался ему прямо в переносицу, четко между горящих янтарных глаз. В этот миг время для обоих заложило уши. Стас замер, подавившись собственной яростью. Он ожидал увидеть испуганного мальчишку, случайную жертву Пашиной доброты, но столкнулся с чем-то запредельно неправильным. Перед ним стоял парень с лицом ангела-разрушителя. Взгляд Мирата — лихорадочный, наглый, пропитанный адреналином — врезался в глаза Стаса, выбивая воздух из легких. Это не был страх. Это был вызов, от которого по коже Стаса, привыкшей к боли и подчинению, пробежал странный, забытый холод. Мират тоже замер. Он смотрел на Стаса снизу вверх, но при этом казался выше. Он видел перед собой мужчину, чей силуэт казался вылитым из мокрого бетона: тяжелая челюсть, жесткие скулы и глаза — холодные, как дно проруби, в которых сейчас плескалась неприкрытая жажда насилия. От Стаса пахло опасностью, кровью и тем самым типом силы, который Мират искал всю свою жизнь в темных переулках и на ночных трассах. — Ну же, давай. Скажи «фас», — Мират специально прошептал это выразительно, подавшись вперед так сильно, что дуло пистолета едва не вошло в кожу на переносице. Он обдал губы Стаса горьким табачным дыханием, почти касаясь своими губами его щетины. В этот момент между ними, прямо над стволом оружия, прошила искра — короткая, злая, узнаваемая. Встреча двух хищников, которые почуяли друг в друге родственную тьму. Цезарь, услышав знакомую команду, тут же залился в лае, клацая зубами возле ног юноши, готовый по первому кивку разорвать эту наглую плоть. — Цезарь, фу! — рыкнул Стас. Его голос дрогнул — едва заметно, на грани восприятия, потому что близость этого парня, его наглая нагота под тонкой рубашкой и этот взгляд «убей меня, если сможешь» сбили все настройки. Он с силой толкнул дулом пистолета в лоб незнакомца, заставляя того отстраниться, пытаясь восстановить между ними хоть какую-то дистанцию, которая защитила бы его от этого необъяснимого магнетизма. — Ты думаешь, я шучу? Ты думаешь, эта ссаная рубашка в полуголом виде дает тебе право голоса в этом доме? Думаешь, я не выкину тебя отсюда, шлюха? — Эта рубашка дает мне право напомнить, что ты — опоздал, — Мират сделал шаг вперед, буквально насаживаясь лицом на дуло пистолета, вынуждая Стаса чуть отступить. Это было похоже на безумное танго, где ведущий внезапно потерял уверенность. — Шлюха, говоришь? Сам-то давно в зеркало смотрелся? Юноша опустил взгляд на тяжелые ботинки Стаса, медленно поднял его вверх по кожаной куртке и снова впился в зрачки. В его глазах не было ни капли страха — только порочное, болезненное любопытство. — Весь в чужой грязи, пахнешь дешевым виски, обидой и разбитым сердечком. Дай угадаю, пришёл в плечо поплакаться? За утешением? К Пашеньке? — Мират склонил голову набок, и его мокрая прядь мазнула по холодному стволу пистолета. — Огорчу тебя: сегодня место «любимой грелки» уже занято. Так что пугалки свои вместе с шавкой оставь при себе. Глаза Стаса потемнели, становясь почти черными. Тишина в его голове взорвалась звоном разбитого стекла. Он резко перехватил наглого парнишку за горло свободной рукой, впечатывая его спиной в ледяные перила террасы. Раздался глухой удар — дерево хрустнуло, а из легких Мира со свистом вырвался воздух. Цезарь взвился на задние лапы, захлебываясь лаем в сантиметре от колена Мирата. Пес чувствовал, что хозяин на грани того, чтобы спустить курок, и сам дрожал от жажды крови. — Ты сейчас сдохнешь, — прошипел Стас, и его лицо оказалось так близко, что Мират почувствовал жар его ярости. От Стаса пахло морозом и копотью, его кожа горела, контрастируя с ледяными пальцами, сжимающими горло парня. — Я прикопаю тебя в этом саду, а Паша даже не пикнет. Он знает, кому на самом деле принадлежит эта земля. Я тут хозяин, я решаю, что и кто принадлежит мне. Тебя в этом списке нет. Мне плевать, что тебя с ним связывает, но я уже решил, что ты, сука, ему не подходишь. Собрал свои шмотки и свалил нахер! У тебя минута, иначе вышибу мозги прямо тут. Понял меня? Стас вдавил большой палец в сонную артерию юноши, заставляя того видеть темные пятна перед глазами. Но тот только шире оскалился в безумной, изломанной улыбке. Его пальцы, тонкие и бледные, вцепились в запястье Стаса, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть его еще ближе. Он подался вперед, почти слизывая ярость с губ напротив, сокращая расстояние до критического. — Так нажми, — прохрипел Мир. Его голос превратился в клокочущий шепот, от которого по коже пробежал электрический разряд. Он смотрел прямо в зрачки палача, и в этом взгляде было столько голодного, извращенного приглашения, что воздух между ними начал плавиться. — Ну же. Покажи мне свою «власть». Давай, нажимай, ну же! Если это всё, на что ты способен… Стас почувствовал, как внутри всё перевернулось. Этот пацан, мать твою, не просто не боялся — он упивался моментом. — Не играй с огнем, мелкий, предупреждаю… В груди Стаса ворохнулось что-то темное, дикое, требующее либо немедленно раздробить этот оскал, либо впиться в эти губы в костоломном поцелуе. На мгновение его взгляд соскользнул на бледные губы юноши, и это было опаснее, чем заряженный ствол. — Ты даже не представляешь, на что я способен, — выдохнул Стас, и его хватка на горле стала почти любовной в своей жестокости. Он прижал колено к бедру Мирата, фиксируя его, лишая малейшего пространства для маневра. Стас замахнулся пистолетом, его лицо исказилось от нечеловеческого напряжения, словно он боролся с собственным телом. Он уже видел, как рукоять дробит эту идеальную кожу, чувствовал этот фантомный удар всем своим существом, и это предвкушение было почти оргазмическим. Он собирался раздробить Мирату челюсть тяжелой рукоятью, поставить финальную точку в этом безумном танце, но в этот момент дверь террасы с грохотом распахнулась. — Стас! Нет! Умоляю! — Павел вылетел на улицу, его голос готов был сорваться на рыдания. Он вцепился в мощное плечо Стаса, пытаясь оттащить его от Мирата. — Это мой студент! Стас, отпусти его! Ты что здесь делаешь вообще?! Слышишь меня?! Отпусти, сказал! Стас медленно, дюйм за дюймом, разжал пальцы на горле юноши. — Сейчас, же Стас! Отпускай! — никак не унимался Павел. Наконец, почувствовав свободу, Мир судорожно вдохнул морозный воздух, но взгляда не отвел. В этом взгляде была победа — грязная, горькая, но победа. Он облизнул губу, чувствуя вкус железа — его задело рукоятью или он сам прикусил язык от удара, было уже не важно. Мират не шелохнулся. Даже когда пальцы Стаса разжались, оставляя на бледной коже шеи багровые, наливающиеся синевой пятна, он продолжал стоять, прислонившись к ледяным перилам. Он поправил воротник рубашки с такой небрежной грацией, будто они только что закончили светскую беседу, а не стояли на краю убийства. Он смотрел на Стаса в упор — не как на угрозу, а как на редкий, смертельно опасный вид, который наконец-то решился показать клыки. — Студент? — Стас выплюнул это слово, как порченую кровь. Он перевел взгляд на Павла, и в этом взгляде была такая густая смесь предательства и отвращения, что воздух вокруг них, казалось, стал серым. — Давно ты начал студентов трахать? Сесть не боишься? Могу организовать. Это будет быстрее, чем ждать, пока эта тварь перережет тебе горло во сне. — Стас, прекрати! — Павел подлетел к Мирату, загораживая его своим телом, как щитом. Его руки лихорадочно порхали над юношей, он судорожно пытался запахнуть на нем рубашку, пальцы путались в пуговицах. От Павла пахло страхом, дорогим парфюмом и домашним уютом — этот запах казался пресным, почти тошнотворным по сравнению с тем резким, мужским ароматом виски и оружейного масла, который всё еще стоял в его ноздрях.— Мир, ты в порядке? Не замерз? Иди в дом, согрейся. Пожалуйста, Мир, ради бога, зайди внутрь! Я сейчас вернусь. Павел действовал как наседка, чьи движения выглядели жалкими на фоне застывшей, монументальной ярости Стаса. Мират позволил аспиранту застегнуть пару пуговиц, но его глаза, не мигая, продолжали буравить чужака напротив. Он видел, как вздымается широкая грудь мужчины, как под кожей его челюсти все еще ходят желваки. Стас стоял, сжимая пистолет так сильно, что тот казался продолжением его кулака. Павел буквально вталкивал его в дверной проем, его ладони на плечах Мирата были мягкими и дрожащими — они не оставляли следов, в отличие от тех багровых клейм, что теперь пульсировали на шее юноши. Мират подчинился не из страха — ему вдруг стало противно от этой суетливой, «куриной» заботы профессора, противно от того, что тот оказывается не такой уж святой, и вопрос, кто этот человек, который ему угрожал, тоже не выходил из головы. Мират чувствовал, что за этим «карателем» стоит целая бездна, в которую ему до смерти захотелось заглянуть. Но перед тем как скрыться за стеклянной дверью, он обернулся. Его взгляд скользнул по фигуре Стаса сверху вниз, задерживаясь на расставленных ногах и руках, а затем вернулся к лицу, выплескивая последнюю порцию ядовитого торжества. Он медленно, демонстративно коснулся кончиками пальцев своей истерзанной шеи, словно поправляя невидимое ожерелье. Его глаза встретились с глазами Стаса на долю секунды. Это был не просто взгляд — это была детонация. Без слов, без жестов — безмолвный уговор, обещание новой, еще более грязной встречи. «Ты пометил меня, — читалось в глазах Мирата, — теперь ты мой». Внутри дома было удушающе тепло. — Вот же сука, — прошептал сквозь зубы Мират, сбрасывая с плеча остатки Пашиного прикосновения. Он отошел вглубь кухни, но не включил свет. Он встал у окна, скрытый тенью тяжелой портьеры, наблюдая за тем, как две мужские фигуры на крыльце — одна сломленная, другая сокрушительная — начинают свой разговор. — Хозяин, блядь. Че ты несешь, какой, нахер, хозяин… — Его пальцы медленно, почти любовно поднялись к горлу. Он нащупал пульсирующую жилку под кожей, там, где еще чувствовался жар чужой ладони. Боль была острой, честной. Она была настоящей. Удушающе… сладкой. Снаружи, на крыльце, ярость Стаса начала оседать, как пыль после взрыва. — Ты тоже меня бортануть сегодня решил, значит? — Стас тяжело опустился на деревянные ступеньки, устало спрятав лицо в ладонях. Его плечи, только что казавшиеся гранитными, сейчас поникли. Кожа на костяшках саднила — он даже не заметил, когда успел их сбить. — Блядь, что за день сегодня… Сначала Рюстов, теперь эта шлюха у тебя дома… Пистолет теперь сиротливо лежал рядом на досках, его вороненая сталь тускло поблескивала в свете уличного фонаря, выглядя неуместно в этом интеллигентном саду. Цезарь, почувствовав, что приказ «фас» отменен, улегся у его ног, положив морду на берцы хозяина. Пес тихо вздохнул, разделяя его опустошение. Павел сел рядом, не торопясь, на приличном расстоянии — он уважал личное пространство Стаса, особенно когда тот был ранен физически или морально. Он достал пачку сигарет, выудил одну и протянул Стасу. Он знал, как с ним говорить и знал, что Стас пришёл к нему не столько за сексом, сколько за утешением. Тот взял, не глядя. Щелкнула зажигалка, выхватив из темноты их лица: одно — осунувшееся, прорезанное глубокими морщинами усталости, другое — мягкое, интеллигентное, полное тихой скорби. В этом свете они выглядели как два ветерана проигранной войны. — Он не шлюха, Стас, — тихо сказал Павел, выпуская дым, который тут же съедало ледяное дыхание ночи. — Это Мир. — М? — Стас не сразу понял о чем рёчь, посмотрел на профиль Павла, выдыхая носом дым. — Тот, кого ты только что пытался придушить. — Да хоть Папа Римский, мне он не нравится, — Стас ухмельнулся, вновь смотря на собаку у своих ног, лениво забустив пальцы свободной руки в короткую шерсть. — Цезарь, мальчик мой, папочка скоро тебя заберёт, дай мне всё уладить. Прости, что втянул тебя в это дерьмо. — Я… я впервые за очень долгое время почувствовал, что живой рядом с кем-то. Не как декорация, не как удобная спина, в которую можно поплакаться. Он другой. Сложный. И безумно красивый. Стас хрипло рассмеялся, затягиваясь так сильно, что огонек сигареты ярко вспыхнул, на мгновение осветив его жесткий, почти хищный оскал. — Сложный? Паша, он тебя сожрет и не поперхнется. От него за версту несет той же дрянью, что от Рюстова. Породой и гнилью. Он тебе не подходит, поверь мне. — Только не говори, что ты ревнуешь. — Кто, я? — Стас усмехнулся. — Паша, я знаю тебя вдоль и поперёк. Потрепает тебе нервишки и съебётся. А ты будешь сидеть с разбитым сердцем и страдать. — Кто же мне тогда подходит? Ты? Ты же мне ни разу сердце не разбивал, правда, Стас? Паша улыбнулся, на что Стас виновато хмыкнул. В этой шутке было слишком много правды, которую они оба привыкли задвигать на задворки сознания. — Вспомнишь мои слова. Он окажется редкостной сукой. — На себя посмотри, — Павел мягко коснулся плеча друга. Пальцы Стаса под этим прикосновением непроизвольно дернулись, вспоминая недавнее сопротивление Мирата. — На тебе лица нет. Что случилось? Что опять натворил твой Андрей? Стас замер. Имя «Андрей» ударило его сильнее, чем холодный ветер, выбивая последние остатки адреналина и оставляя лишь серую, липкую пустоту. Он откинул голову назад, подставляя лицо падающим снежинкам и глядя на равнодушные зимние звезды. — Завтра свадьба, Паш. Всё. Финал истории. Андрей женится на этой кукле, а я буду стоять в первом ряду, лицезреть этот фарс и давить из себя радостную улыбку. Буду стоять, как верный пес, пока мне в морду швыряют свадебный торт. Потом, возможно, пожму руку его папаше и кину пару поздравлений, подарю букет его невесте, а к нему… вряд ли смогу даже прикоснуться. Буду смотреть, как он клянется ей в верности с надеждой, что через час после банкета он приедет ко мне, чтобы вытрахать из себя этот «союз». Смыть её запах моим потом. Омерзительно. Они сидели в тишине, два человека, связанных годами странной, поломанной дружбы и редким, механическим сексом, который не давал тепла, но помогал не сойти с ума. Тишина была такой плотной, что слышно было, как догорает сигарета в пальцах Павла. — Мне жаль, Стас, — прошептал Павел, и в его голосе было столько искреннего сочувствия, что Стасу захотелось взвыть. — Себя пожалей, — Стас швырнул окурок в снег, где тот с шипением погас, оставив черную дыру. — Ты дома редкостную змею пригрел. — Да пошёл ты! — Пойду. Секса мне сегодня не видать, как я понял. Стас тяжело поднялся, кости хрустнули, напоминая о недосыпе и усталости. Он подобрал пистолет и привычным, скучающим жестом спрятал его в кобуру. Оружие больше не казалось ему аргументом. Угольный взгляд за стеклом наблюдал за ними. Тяжёлый взгляд Мира был прикован к широкой спине незнакомца — к этим мощным лопаткам, которые сейчас казались сгорбленными под весом невидимого груза. Впервые в жизни он не чувствовал скуки. Впервые за долгое время в нем проснулось то самое чувство интереса — хищное, липкое, захватывающее. Он продолжал поглаживать свою шею, чувствуя под пальцами рельеф будущих синяков. Пульсация в поврежденных тканях отдавалась в самом низу живота. Для него эти следы теперь были не знаком унижения, а меткой. Темным клеймом, которое связало его с этим зверем крепче любого контраста. Меткой зверя, которого он во что бы то ни стало решил приручить. Или пристрелить. А возможно — оба варианта. Стас тяжело шагал по девственно-белому снегу, искренне веря, что завтрашний день поставит точку в его истории с Андреем. Цезарь, путаясь под ногами, то и дело заискивающе подпрыгивал, пытаясь выгадать крупицу похвалы, но хозяин его не замечал — он уже был мыслями в завтрашнем свадебном аду. Мират, не отрывая взгляда от окна, едва заметно улыбнулся. Он уже знал: завтра ничего не закончится. Напротив, завтра начнется его собственная история. И Стасу в этой игре отведена роль самого крупного улова, который когда-либо попадал в его сети.