Драконы, рыцари и двери

Бейлор пил и смотрел в сторону, затем снова пил, затем снова смотрел. Потом отворачивался, заламывал в выражении крайнего отчаяния брови, теребил кольца на пальцах, тяжело вздыхал, снова пил, снова смотрел, снова отворачивался, снова заламывал и так по кругу и так уже который час. Если кто-то и был удивлён такому поведению наследного принца, то виду не подавали, и если и обсуждали, то исключительно с уважением к Бейлору, потому что, видят Боги, после того, как Сломи Копье едва не стал Проломи Череп, хорошо, что он просто нервно ёрзал на стуле и томно вздыхал в сторону, даже если в этой стороне стоял сир Дункан Высокий, а не ползал на четвереньках и гавкал. Справедливости говоря, на Бейлора не прям уж и обращали много внимания, разве что в самом начале, когда он, вместе со своим братом Мейкаром, зашёл в зал: о всей серьёзности раны наследника старались никому не говорить, и, хотя в ближайшие же часы все в Эшфорте — от мышей до лордов — узнали абсолютно все подробности случившегося, прям вот живым широкая публика увидела принца только сегодня, чему все были очень рады. Особенно Мейкар. Мейкар сидел по правую руку от Бейлора, молча, что было крайне ему не свойственно. По лицу Мейкара было видно, что молчать ему трудно и держится четвертый сын короля только из уважения к первому сыну короля, и то лишь по той причине, что не далее как две луны назад едва не сместил линию наследования ровно на одного сына. Мейкару, хотя он и едва пострадал на Суде семерых, тоже жилось всё это время не сладко (как будто бы до этого проклятого суда ему сладко жилось). Когда он влетел в палаты, куда Дункан, сам раненный и с заплывшим глазом, внес на своих руках Бейлора, мир будто остановился на мгновение. Мейкар стоял, как вкопанный, с ужасом понимая, что никто, кроме него, не мог нанести брату такой удар. Вся его выдержка, всё бесстрашие, заработанное в боях, всё исчезло, и остался только сам Мейкар, переполненный страхом и чувством вины. Он стоял и смотрел, как суетятся мейстеры, как сам Бейлор, хрипло дыша, жаловался, что ему холодно рукам и как Дункан, этот огромный, неуклюжий, побитый рыцарь, держал ладонь Бейлора и она терялась в его огромных лапах. Всё это проносилось прямо перед глазами Мейкара, и в чувство его привёл только вбежавший, захлёбывающийся в слезах, Эйгон. Эйгон, перепуганный, повис на ноге Дункана, и только когда мейстеры попросили маленького принца уйти, Мейкар схватил Эйгона и с силой вытащил в коридор. Он закрыл дверь, и, будто этого мало, чтобы оградить от происходящего Эйгона, прижал мальчика к себе, сжав в объятиях. Эйгон бился в его руках, плакал и ломился назад. Мейкар держал его, гладил по вздрагивающей от рыданий спине, целовал в лысую макушку и шептал что-то, что не могло успокоить ни Эйгона, ни его самого. После Мейкар будет вспоминать этот момент, и что мейстеры так и не смогли выставить за дверь Дункана: тот ушёл только когда ему сказали, что Бейлор выживет. Для Мейкара эти дни проходили словно в бреду. Он искренне переживал на Бейлора, и искренне переживал за свою репутацию почти-братоубийцы, и дети, помоги ему Семеро, за детей он тоже искренне переживал. Первые несколько часов он, как и был, в доспехах, бегал, громыхая всеми частями тела, то к Эйриону, то к Дейрону, то к Бейлору, между забегами успевая успокоить рыдающего Эйгона, который тоже бегал, компенсируя отсутствие доспехов громкими рыданиями, от Бейлора до сира Дункана и обратно. Мейкару казалось, что жизнь, и без того не самая справедливая и счастливая по отношению к нему, и вовсе рушится. Он даже позволил себе пустить слезу, в углу одной из лестниц в Эшфорте, где он часто ночевал в эти ночи, полных тревог и боли. Он плакал, некрасиво морща и без того не самое приятное лицо, и думал, о Дианне, о ее мягких руках и словах, которые могли успокоить его вечно мятежное сердце как ничто другое. Он думал, как она могла справляться со всем, какой силой обладала, что могла сдержать их, таких странных мужчин и девочек. Как велико было ее сердце, как много в нём было любви, и как мало и того и другого было у него самого. Мейкар плакал, злясь на самого себя, на своих детей, на Бейлора, и на тупого межевого рыцаря, который был виноват только в том, что был честнее и великодушнее всей королевской семьи, пока не почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Подняв красные от слёз глаза, Мейкар обнаружил над собой Лионеля Баратеона. Смеющийся Вихрь, вовсе не похожий в тот момент на своё прозвище, смотрел на Мейкара серьёзно и понимающе. — Вставайте, ваше высочество, — мягко попросил Лионель, прихватывая Мейкара подмышкой. Мейкар, вымотанный и уставший, с удивлением для себя обнаружил, как, не смотря на еле теплящийся внутренний протест, встал, опираясь на Баратеона. Лионель ободряюще продолжил, — Пойдёмте, я провожу вас с ваши комнаты. Эгг уже спит — он настоял ночевать в комнате у сира Дункана. Хотя, я удивлен, что сам Дункан не ночует у ног Бейлора, — закончил он с тихим смешком. Пока Баратеон говорил, он помог Мейкару спустится с лестницы, и повёл его по тихим коридорам замка. — Вам не за чем убиваться. У короля не так много наследников, чтобы рисковать. — Я всего лишь четвертый сын короля, я могу убиваться сколько мне угодно, — Мейкар ворчал просто из принципа, нежели из реального желания. — И что значит «Эгг ночует у сира Дункана»?! — На счёт того, что сир Дункан ночует у ног вашего братского высочества, у вас, значит, нет возражений? — Лионель хитро улыбнулся. Мейкар остановился и уставился на него тем взглядом, за который Мейкара не любили в светском обществе. Лионель не смутился. — Эгг ночует у Дункана, потому что пока его не пускают к дяде, он хочет убедиться, что хотя бы с его сиром всё хорошо. К слову, если вас это интересует, то с сиром Дунканом действительно всё хорошо. Возможно останется шрам на глазу, но шрамы украшают мужчин, особенно рыцарей. И наследных принцев, — Лионель сделал многозначительное лицо. Мейкар приподнял свою блёклую бровь: у него самого отродясь не было никаких шрамов на лице, кроме как от оспы. И если Лионель намекал на них, то Мейкар, так и быть, снова сдёрнет этого Хихикающего Ветерка с его лошади. Не прямо сейчас, но обязательно. Видимо, что-то такое проявилось на его и так не сильном дружелюбном лице, потому что Лионель, тряхнув головой, извиняющимся тоном сказал, — Прошу прощения, ваше высочество. Я говорю ерунду, когда устал и расстроен. — Как будто в другое время иначе, — пробурчал Мейкар. Лионель красиво рассмеялся и отчего-то его легкий смех будто бы перетянул на себя часть горя, навалившегося на Мейкара. — Кто-то из нас должен! Не можем же мы оба быть грубыми и несчастными? — Оба?! — Мейкар, едва не задохнувшись от негодования, выдернул свой локоть из цепких рук Лионеля, по непонятным причинам всё ещё находившийся там. Его захлестнуло чувство обиды, сопутствующее ему всю жизнь. Он толкнул Баратеона в грудь и тот, будто только этого и ждал, легко отлетел к стене узкого коридора. Мейкар, плюясь ядом, словно змея, навис над ним, — Какие оба? Вы в своём уме?! Я — Таргариен, принц, воин, а вы приравниваете себя ко мне?! Вы?! Я что, похож на этот сброд, который вы собираете у себя в палатке? На одну из ваших шлюх или любовника? М? — А хотите? — неожиданно спросил Лионель. Мейкар, не ожидавший этого, вообще ничего не ожидавший, если честно, поперхнулся воздухом. Он открывал и закрывал рот, будто рыба, которая не ожидала, что попадётся рыбаку на крючок. Перед ним Лионель, со своей глупой улыбочкой, со своими глупыми кудряшками и черными, глупыми глазами молча ждал ответа принца. «Он издевается», — пришла в голову Мейкара успокаивающая мысль. Дурацкий лорд Штормового Предела просто насмехается, как обычно. Конечно, что же ещё. Мейкар, грустно цокнул языком, подумав, что надо было ударить по голове Баратеона, а не брата, отступил на шаг. И ещё. Он вдруг понял, что двери в его комнаты буквально напротив. Поэтому, выпрямив спину насколько было возможно в доспехах и задрав нос так высоко, насколько ему позволял статус, он спокойно ответил: — Вынужден отказаться, милорд. Несомненно, вам необходимо пополнение вашей оскорбляющей всё приличное общество коллекции, но меня в ней не будет никогда. Благодарю что проводили, но я иду спать. И, пока вы глупо не пошутили, я иду спать в свои комнаты и без вас. Можете быть свободны, — и пока Баратеон не успел сказать ничего, что этот, с позволения сказать, полный идиот, посчитал бы смешным, быстрым шагом направился к своим комнатам. Он уже готов был закрыть дверь, когда Лионель опомнился: — Я могу помочь вам снять доспехи. Вы себя плохо чувствуете, возможно даже бредите! — А вы — нет?! — взвизгнул Мейкар и хлопнул дверью так сильно, что, задрожали стены. Лионель ещё что-то говорил, но Мейкар его не слышал: он со злостью стаскивал с себя доспехи, затем со злостью мылся холодной водой, затем злобно переодевался в спальную сорочку, затем злобно устраивался в кровати и так же злобно думал, скрепя зубами, каких только моральных уродов не понарожают. Он злился даже во сне, в сотый раз выбивая Баратеона из седла. Мейкар злобно спал до самого утра. Ему снился только нагло хихикающий Баратеон, а не умирающий брат, раненные сыновья и Эйгон, со своим межевым и, возможно, одноглазым рыцарем. — Бейлор, клянусь, если ты не прекратишь, я подойду к сиру Дункану, скажу ему всё, что ты говоришь мне уже почти месяц, и пока этот остолоп будет хлопать своими коровьими глазами, притащу тебя к нему и дальше будь что будет, — Мейкар угрожающе посмотрел на брата. Тот, вздрогнув, будто даже не осознавал своих действий, чему бы Мейкар не сильно и удивился — всё-таки не каждый день его булава прилетает кому-то в голову — но зная характер Бейлора, тот, скорее всего, просто сильно задумался. И Мейкар даже знал о чём. Пока он ждал ответа брата, он быстро кинул взгляд на Дункана. Новоиспеченный сир, с Эйгоном на плечах и огромной кружкой эля в руках, вытанцовывал дикие танцы, которым его пять минут назад научили местные лорды. Бейлор, Семеро его подери, тоже смотрел на Дункана, и до того у него был глупый взгляд, что Мейкару впервые в жизни стало неловко за брата. Бейлор, наконец отведя взгляд от Дункана, обратил своё внимание на него. — Ты видел эти глаза, Мейкар? Для чего боги создали такие глаза? Ты когда-нибудь видел голубые глаза у людей?! — Бейлор, — обеспокоенно начал Мейкар, хватаясь одной рукой за Бейлора, а второй — за свой кубок, — у тебя голубые глаза. По крайней мере один. Второй пока ещё в кровоподтёке, но, отвечая на твой вопрос, да, голубые глаза я видел. — Но не такие красивые, да? Нет, не отвечай. Я в курсе, что тебе по душе карие, — от негодования у Мейкара пошло вино носом. Откашлявшись и вытерев лицо любезно предложенным Бейлором платком, Мейкар злобно уставился на брата. — Понятия не имею, откуда у тебя такие мысли, Бейлор, — Мейкар, обиженно отвернувшись, вновь уставился на толпу танцующих людей, и, как назло, перед ним снова появился во всей красе сир Дункан. Ох уж этот Дункан. Дункан приходил к Бейлору каждый день, сидел под дверью и пытал несчастных мейстеров, пока однажды Бейлор, чьей жизни уже ничто не угрожало, не позвал его к себе сам. Мейкар не знал, о чем разговаривали его брат и межевой рыцарь, но когда Дункан вышел, со слезящимися глазами и порозовевшими щеками и сказал, что Бейлор теперь зовёт брата, Мейкар услышал: — Не съедай себя. Это был хороший бой и хороший удар. Просто больше не будем рисковать и драться на противоположных сторонах, — теплая улыбка Бейлора, его спокойный, тихий голос — всё это было тяжело для Мейкара, но он держался. — Сир Дункан принят мной на службу. Он будет моим личным стражем. Распорядись, чтобы ему дали новую одежду, доспехи, коня… — Словом, всё, — Мейкар не мог не съязвить. Это было выше его сил. Бейлор криво улыбнулся и Мейкар с ужасом подумал, что так теперь брат и останется перекошенным. — Да, всё, что нужно и всё, что сир Дункан попросит. — Он попросит спать здесь, у твоей двери или у твоих ног. — Пусть. Я разрешаю, — Мейкар удивленно и нелепо захлопал своими бесцветными ресницами. Бейлор, ничтоже сумняшеся, продолжил, — Ты тоже можешь спать где захочешь, хотя я бы не хотел, чтобы ты ночевал на лестнице. — Это тебе Баратеон рассказал?! — моментально взвился Мейкар. — Когда он успел?! — Это мне сказал Дункан. А его попросил замолвить слово сир Лионель. — Этот твой Дункан много общается с Баратеоном, — начал было Мейкар, злобно раздувая ноздри. — Этот твой Баратеон много общается с Дунканом, — осадил его Бейлор. Пару мгновений они молчали, сверкая друг на друга глазами. Мейкар почувствовал, как у него начинается мигрень. Не желая и дальше продолжать этот странный диалог, Мейкар ответил: — Я всё передам. Дункану, Эйгону, Баратеону. Поправляйся, Бейлор. И давай не будем ссорится? — Мейкар миролюбиво дотронулся до плеча брата. Наклонившись, он поцеловал его в макушку многострадальной головы. — Я приду вечером. И предварительно постучусь, если узнаю, что сир Дункан успел перебраться к тебе. — И кто-то считает тебя не великодушным. — Ой, иди ты, — Мейкар показал брату известный во всех королевствах неприличный жест и, получив такой же от Бейлора, направился к двери. Уже приоткрыв ее, он обернулся. Бейлор смотрел на него своим до жути раздражающим взглядом. — Я люблю тебя, Бейлор. И я рад, что не убил тебя, не смотря на то, как часто я говорю, что хочу этого. — Я тоже тебя люблю, Мейкар. Позовёшь ко мне Эйгона? Хочу успеть поговорить с ним, пока мне не дадут макового молока. Эйгон просидел у Бейлора почти час, пока его не выгнал сир Дункан, пришедший со своими нехитрыми пожитками. Мейкар, закатив глаза так высоко, что побоялся, что они никогда больше не вернутся на прежнее место, снова был вынужден оттаскивать Эйгона, который всем сердцем не понимал, почему Дункану позволено было ночевать у Бейлора, а ему — Эйгону нет. — Вот вырастишь, женишься, родишь кучу детей и тогда ты поймёшь, Эйгон, — выговаривал ему Мейкар, ведя сына до его спальни. Эйгон, насупившись, ответил: — Звучит как угроза, а не утешение. — Это и была угроза, — Мейкар остановился у двери, кивнул стоящим рядом гвардейцам. Наклонился, чтобы поцеловать замолчавшего Эйгона в лоб. — Спокойной ночи, Эйгон. Увидимся утром. И спешно ушёл, оставив Эйгона на попечение нянек и стражей. У Мейкара не было ни времени, ни настроения разбираться с сыном. Он пытался запутать свою дорогу до спальни, чтобы не дай бог больше не пересечься с Баратеоном. Хватит с него всего этого. Пусть лучше все в замке будут думать, что он больной параноик, чем что его до спальни провожает сир Лионель. Какого же было его негодование, когда, едва завернув за угол, он обнаружил у своей двери Баратеона. Тот, со своей раздражающей улыбкой, обернулся на шаги Мейкара. — Добрый вечер, мой принц! Или лучше сказать «Доброй ночи»? — Лучше сказать «я всё понял с первого раза и не буду вам больше надоедать, ваше высочество», — Мейкар разъяренной фурией подлетел к двери своей спальни. Он его резких движений кудри Лионеля причудливо затанцевали, словно на ветру. Мейкар взбесился ещё больше. — Если у моей двери не стоит стража, это не значит, что я вас жду. Тем более после того, как вы посмели рассказать о той ночи сиру Дункану. Я знал, что не могу вам доверять и я рад, что ваши действия этому подтверждение, — на миг Мейкар уловил непонятную эмоцию в тёмных глазах рыцаря, но, не желая обращать на это никакого внимания, Мейкар рывком открыл дверь, едва ли не ударив ей Лионеля. Сей факт немного обрадовал Мейкара, но всё равно, прежде чем закрыться в своих покоях, Мейкар гаркнул, — И я не ваш принц, ясно?! Оставшись наедине, Мейкар развлекал себя тем, что долго лежал в ванне, и пытался понять, гордится ли он тем, что вышвырнул Баратеона на дверь или завидует Бейлору, который проведёт эту и все последующие ночи со своим рыцарем. — Мне не нравится, что твой Баратеон вечно крутится рядом, — Бейлор сказал это голосом, предназначенном для того, чтобы сплетничать на пирах: не слишком громко, почти безэмоционально, прикрыв рукой губы, чтобы более опытные сплетники и сплетницы не прочитали по губам. Мейкар, проморгавшись от неприятных воспоминаний, повернулся к брату. Тот сидел, с лицом серее обычного, и смотрел в дальнюю сторону зала. Проследив за его взглядом, Мейкар увидел сира Дункана, а рядом, ну конечно же, Баратеона. Тот был одет в праздничный камзол, не по-праздничному расстегнув ровно столько пуговиц, чтобы было видно, что кудряшки у Лионеля не только на голове. Отогнав от себя пугающую мысль о том, где ещё кудряшки у Баратеона, Мейкар злобно обернулся к брату. Он так говорил про этих двух балбесов, будто Мейкар имел влияние хоть на кого-то из них. Мейкар не имел влияния даже на собственных детей, помоги ему Семеро! Кроме того, Мейкар считал выше своего достоинства общаться что с Баратеоном, что с Дунканом. Хватило того, что он позволил Эйгону уговорить себя стать оруженосцем этой стоеросовой дубины. И это не его Баратеон! — Прикажи им не подходить друг к другу ближе, чем на сто шагов. Ты наследный принц, вот и разберись со своими вассалами. — Не хочу пользоваться своим положением. И ты тоже наследный принц, отчего же ты не прикажешь Баратеону не подходить к тебе? — Бейлор бросил на него веселый взгляд, и Мейкару нестерпимо захотелось снова его ударить чем-то по голове. Дело в том, что Бейлора нельзя было пока перевозить в другое место, поэтому Мейкар с Эйгоном оставались вместе с ним в Эшфорте. Точнее, это Мейкар оставался с Бейлором, Эйгон, конечно же, оставался с Дунканом. Замок надоел Мейкару до икоты в первые же дни турнира, а спустя недели ему хотелось откусывать от стен по кускам, особенно, когда утихли, хоть и временно, все вопросы с его детьми. Дейрон, вместе с частью рыцарей отправился в Саммерхолл, где, конечно, упивался в усмерть, но Мейкар предпочитал думать, что раз он этого не видел своими глазами, то мог представлять, что этого и вовсе не было. Эйрион ждал отправки в Лис, и, пока было время, был под присмотром Бриндена. Мейкар бы покривил душой, если бы сказал, что не рад этому. Когда страх за жизнь сына утих, и когда Эйрион оправился от боя, Мейкар отмутузил его от всего сердца. Вряд ли это чем-то помогло, но после Мейкар спал ночью как младенец. Бринден, конечно, вряд ли кого-то мутузил, но Мейкар не сомневался, что он и без кулаков выводил Эйриона из себя. Девочки путешествовали с Широй, и писали письма ему и Бейлору. Валарр и Матарис, как только стало понятно, что Бейлор жив, уехали на Драконий Камень к матери. Мейкар, хотя и был рад, что с детьми всё в порядке, где-то на исходе первого месяца поймал себя на мысли, что ему хочется выть от скуки. Делать в Эшфорте было совершенно нечего. Бейлор выздоравливал, но медленно, и хотя в Эшфорт были призваны все лучшие мейстеры, все они, как один, настаивали, что лучше медленное восстановление, чем быстрая смерть. Мейкар, всё ещё снедаемый чувством вины, согласился. Но если Бейлора радовала возможность урвать немного спокойного отдыха, о чем он не переставал говорить брату, хотя ежу было понятно, что больше всего на свете Бейлора радовало общество сира Дункана, то самого Мейкара не радовало ничего. Особенно не радовал Лионель Баратеон, который, по каким-то неизведанным причинам, тоже не уезжал. Лионеля Баратеона можно было охарактеризовать многими словами (и Мейкар с радостью бы накинул пару сотен особенно обидных), но «понятливости» среди этих слов не было. Никак иначе Мейкар не мог объяснить, что Баратеон буквально начал преследовать его после той встречи на лестнице: как только он вставал утром, Баратеон уже был у дверей его спальни, с вечной улыбкой и докладом обо всех сплетнях, которые он успел собрать. Мейкар не знал, спит ли Баратеон в принципе, или только и делает, что собирает слушки по замку, но факт оставался фактом — Лионель первый узнавал обо всем вокруге, а вторым всегда узнавал Мейкар. Баратеон следовал с ним к столу, и, хотя Мейкар каждый раз начинал биться в истерике, всегда трапезничал с ним, даже когда Мейкар в приступе бешенства забросал Лионеля всеми столовыми принадлежностями и есть пришлось буквально руками. О приступе бешенства, настигшем Мейкара, когда Смеющийся Вихрь предложил покормить его со своих рук, упоминать даже не стоило. После они (да, именно они, потому что настойчивый олень не отходил от Мейкара дальше вытянутой руки и дальше вытянутой руки с судорожно зажатым в ней мечом, если у Мейкара был при себе оный) шли проведать Бейлора и там наступало время единения: Дункан оставлял братьев наедине, забрав с собой Лионеля. Мейкар не хотел ходить к Бейлору каждый день, да и в этом не было особой нужды, но ради долгожданных минут без Баратеона, Мейкар ходил к Бейлору дважды, а то и трижды в сутки. Бейлор посмеивался, но всегда соглашался впустить Мейкара, даже если во время визита они не разговаривали (особенно если во время визитов Мейкар просто смотрел стеклянным взглядом в стену). Иногда, в минуты отчаяния, Мейкар даже думал начать ночевать у Бейлора, но сомневался, что Дункан уступит ему такое роскошное место. Дошло до того, что однажды Мейкар, под покровом ночи, пробрался в библиотеку замка и, отыскав план постройки этого самого замка, заучил на зубок все тайные проходы и скрытые лестницы. Конечно, Эшфорту было далеко что до Красного замка, что до Драконьего Камня, но Мейкар всегда не доверял лордам Простора, и за свое недоверие был вознаграждён: было как минимум семь проходов до его спальни, четыре до спальни Бейлора, десять просто на выходы из замка и много, очень много секретных комнат. Мейкар, возвращаясь в свои покои тайной дорогой, глупо хихикал, и забравшись под одеяло, захихикал ещё глупее, когда представил, как наутро улизнёт от Баратеона. Встретившись с Баратеоном нос к носу у одного из гобеленов, за которыми скрывался один из проходов, Мейкар хихикал уже меньше, зато, Семеро, как же он возмущался. — К тому же, сто шагов мало, — Бейлор взял в руки бокал с вином. Мейкар укоризненно покачал головой. Мейстеры запретили Бейлору пить, хотя после того, как принц чуть не умер на поединке, встав на сторону первого встречного рыцаря, запретить ему не мог никто и ничто. Мейкар искренне считал, что Бейлор, пощекотав смерти яйца, уверовал в свою вседозволенность и впервые в жизни поддался алчности драконов. То, что алчность была направлена исключительно на сира Дункана, это уже вопрос вкуса, а его у Бейлора не было никогда. — Есть же какой-то закон, запрещающий всяким…личностям подходить к личному королевскому стражу? — Точно должен быть закон, что если кого-то бьют булавой по голове, его изолируют до полного восстановления мыслительных процессов, — Мейкар потянулся к вину. Со всеми последними событиями он боялся перепить Дейрона и отнять у него заслуженное прозвище. — Бейлор, ты — наследник. У тебя жена и двое детей. Люди тебя любят, двор тебя любит, неужели тебе мало? Захотелось эротики? Или удар был такой сильный, что изменил твои сексуальные предпочтения? — Дело не в том, кто Дункан. А в том, какой он, — Бейлор всегда был романтиком. Мейкара это всегда в нем раздражало. — И ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Да, я только не понимаю, почему всё, что тебе, как оказалось, нужно было в человеке, оказалось в теле межевого рыцаря. — В очень даже неплохом теле, согласись? — Бейлор скосил на него глаза, при этом улыбаясь так, как Мейкар никогда не видел: опасно, но не как когда они выходили на бой, и не когда Бейлор решал привести в чувство очередного зазнавшегося лордика и даже не так, как Бейлор улыбался, когда знал, что ему врут в лицо. Нет, это была улыбка охотника, который, притворившись жертвой, выжидал добычу в засаде. Мейкар смотрел на эту улыбку с ужасом. Он знал, знал, что в их жилах течёт дурная, порочная кровь. Это было ясно и понятно любому, кому хоть раз посчастливилось пообщаться с одним из Таргариенов. Люди говорили, что когда рождается Таргариен, боги подкидывают монету, но, по скромному мнению Мейкара, монетка подкидывалась ни раз и не два за их жизни. Он чувствовал их родовое безумие в себе, видел в своих детях и знал, что даже в Бейлоре оно есть, просто, к счастью, пока монета снова упала на нужную сторону. Как бы странно и дико это не звучало, влюбиться в межевого рыцаря — это самое меньшее зло, какое мог совершить Бейлор. Если такая мелочь делала его счастливым, пусть, Мейкор точно это переживет. Чего Мейкар не мог пережить, это скуку. Бездействие сводило его с ума, медленно и неотвратимо превращая его в чудовище. К великому сожалению Мейкара, в Эшфорте из развлечений был только Баратеон. Мейкар так и не смог привыкнуть к его постоянному обществу. Игнорировать его тоже не получалось и через какое-то время Мейкару пришлось униженно признать поражение в этом вопросе. Баратеон следовал за ним везде, хотя «везде» это было слишком громким словом для Эшфорта. Эшфорт, маленький и ничем не примечательный, никогда бы не смог завоевать хоть каплю интереса у Мейкара, но в сложившихся обстоятельствах у него попросту не было выбора. Мейкар привык к большим замкам, к просторным землям вокруг него, к кипящей жизги внутри. Ему казалось, что в Эшфорте он задыхается, он никак не мог успокоиться и не мог найти, чем себя занять. Фамильное безумие неотвратимо завладевало им, высасывая все силы. Ночами ему снились кошмары, днями мучали мигрени, и иногда, когда внутренние тревоги и сомнения совсем одолевали Мейкара, ему начинали мерещатся кошмары и наяву. Мейстеры, которым Мейкар пожаловался на мучавшее его чувство, дали ему какие-то отвары для сна, но даже самые крепкие из них не помогали ему. Бейлор переживал, хотя, зная характер Мейкара, старался не тревожить ни его самого, ни его и без того потревоженный разум. Он молча принимал в своих покоях Мейкара и днём, и ночью (в такие дни Дункан даже не пытался спорить, просто уходил спать в другое место, напоследок одаривая братьев тревожным взглядом). Чтобы хоть как-то себя отвлечь, он даже начал заниматься с Эйгоном валлирийским, но если уроки помогали от скуки, то от нервов едва ли: Мейкар периодически ловил на желании то ли ударить сына, то ли самому выброситься в окно. Эйгон не был дураком, но ему не хватало ни таланта Дейрона, ни усидчивости, присущей Эймону, ни любви к традициям семьи, как у Эйриона. Мейкар, от безысходности, заставлял мальчика писать все письма на валлирийском и даже историю о турнире, с которой Эйгон носился, как самка дракона с яйцом. В моменты полного изнеможения Мейкар писал жалобные письма Эймону, и, судя по ответам старшего сына, Эйгон жаловался ему тоже, что было обидно, конечно, но с другой стороны, писал мальчишка на валлирийском. Мейкару было скучно настолько, что он с ужасом осознал, что постоянное присутствие Лионеля рядом ему даже начало приносить удовольствие, и демоны, душащие Мейкара, ненадолго отступали, когда рыцарь был рядом. И возвращались, стоило какой-то леди и какому-то лорду подольше задержать взгляд или, не дай Семеро, руку на Баратеоне. Мейкар понимал, с пугающей его самого смиренностью, что он попросту ревнует. А кто бы не ревновал на его месте? Лионель Баратеон был из богатого и прославленного рода, совсем не глуп, даже, местами, обворожителен. Он был славным воином, и, что самое ужасное, славным парнем. А ещё он был каким угодно, только не скучным. Он мог из воздуха создать что-то, что было если не приятным, то хотя бы интересным. Как катание на свиньях на прошлой неделе. Лионель выиграл у Дункана (и это было приятно), но провонял настолько, что Мейкар запретил Баратеону подходить к себе ближе, чем на десять шагов. Приглашение помыться вместе Мейкар отверг, и Лионель ушёл в купальни вместе с Дунканом (а вот это было уже неприятно). Пока весь досуг Мейкара стал кружиться вокруг Лионеля, досуг самого Лионеля даже не сужался вокруг Мейкара. Лионель так же любил шумные компании, танцы, песни, и рядом с ним постоянно были люди, неприятно красивые и яркие. Мейкар злился, что всё это: легкость, наслаждение мимолётными радостями, веселье ему самому совсем не свойственно. Он не мог физически злиться на самого себя сильнее, поэтому, естественно, он злился сильнее на Баратеона. Мейкар пытался нащупать точку невозврата своей грубости, но к его удивлению Лионель переносил его истеричную натуру так же легко, как и всё остальное в своей жизни. Осознание этого простого в своей природе факта просто взрывало кровь Мейкара. Ему одновременно хотелось, чтобы Баратеон был рядом, и вместе с тем хотелось быть как можно дальше от всех. И было бы особенно приятно, если бы при этом вдалеке от всех с ним был Смеющийся Вихрь, но не прямо-таки всегда, а… Непрекращающийся поток мыслей просто на просто ломал психику Мейкара. Настолько, что однажды когда Баратеон, только что рассказывающего Мейкару какую-то очередную ересь, не позвала очередная леди, и Лионель, оставив Мейкара, отошёл с ней. Мейкар, в секунду вспылив до невероятных высот, едва ли сравнимые даже с Диким Огнём, унесся прочь, и, влетев в одну из тайных комнат, за какие-то мгновения разгромил ее. Там-то его выловил сам лорд Эшфорт. — Ваше высочество, — мягко начал он, деликатно не обращая внимания ни на состояние самого Мейкара, ни на состояние комнаты. Мейкар грозно дышал и кулаки чесались то ли ударить кого-то, то ли просто побиться о стену и можно даже головой, — Вы знаете, что мы рады вас видеть. Семеро, для нас большая честь принимать у себя членов королевской семьи. И для нас важно, чтобы принц Бейлор как можно скорее поправился. Но я не мог не заметить, что случившееся так же отразилось и на вас, — и пока Мейкар не успел разразиться тирадой, продолжил заговорщическим шепотом, — в городе есть одна лавка. Там работает одна очень талантливая лекарка, она с Севера. Она делает специальные окуривания, телесные практики, ведёт с вами беседы, что помогает расслабить разум. Мы возили к ней дочь, бедняжка так перепугалась из-за принца Бейлора! Всего пару вечеров с леди Винтер, и наша девочка стала снова крепко спать! Не буду вас больше задерживать, мой принц. Если захотите, мои люди проводят вас к ней, и не переживайте за комнату, я позову слуг убраться, — и быстро убежал, пока, пораженный наглостью лорда, Баратеона, пресловутой леди, Мейкар пытался найти слова для ответа. Он кипел всю дорогу до своей спальни, и продолжал бушевать даже там. Он носился по комнате, как раненный зверь, ему казалось, что его преследуют тени его прошлых ошибок с лицами его детей, которым он не мог дать ничего хорошего в жизни. Ему мерещился Эйрион, превратившийся наполовину в дракона, Дейрон, плавающий мертвый в реке с вином, Эймон, со стонами несущий на себе семиконечную звезду, Эйгон, убегающий от него и девочки, которые даже не могли вынести его взгляда. И Бейлор. Его брат. Единственный близкий ему человек. В лужи своей крови, мёртвенно-бледный, смотрящий на него с прощением в навсегда замерших глазах. Ему казалось, что он остался один, только он и это разъедающее его изнутри чувство. Мейкар метался по комнате, круша все на своем пути, и громкий стук в дверь застал его наполовину высунувшимся из окна. Мейкар, тяжело дыша, вернулся в комнату. На негнущихся ногах подошёл к двери. Открыл её, тут же ловя испуганный взгляд Лионеля. Мейкар, трясясь всем телом, просто упал в его объятия, и Лионель, дурацкий, шумный, наглый Лионель, держал его, пока Мейкар не успокоился. «Пусть будет какой угодно, пусть рядом будут эти проклятые леди и лорды, пусть всё будет шумно и раздражающе, но пусть он просто будет», — думал Мейкар, пока Лионель гладил его по спине, шептал какую-то несусветную чушь и едва-едва касался губами легких волос принца. После Мейкар сидел в кресле с бокалом вина, пока Баратеон приводил комнату в порядок. Когда Лионель, закончив убираться, сел рядом с ним, Мейкар тихо попросил, не узнавая свой голос: — Отведи меня в лавку с травами. К лекарке с Севера. Лионелю не пришлось ничего объяснять. Этим же вечером Мейкар сидел у камина перед самой странной женщиной из всех, кого он видел в своей жизни, в самой странной позе, в которой ему доводилось сидеть в своей жизни, дышал зажженными травами, впервые в своей жизни, и рассказывал ей, что же его беспокоит. Тоже впервые в своей жизни. Лионель был всё время рядом. — Я думаю, если ты прямо сейчас встанешь и уйдешь, то сир Дункан последует за тобой, — задумчиво протянул Мейкар. Он повернулся к Бейлору, который был на стадии кручения колец на пальцах. — Просто вставай и иди. Даю десять золотых, что ты не успеешь зайти за угол, как Дункан уже нагонит тебя. Это же очень просто: дракон идёт к двери, а рыцарь идёт на драконом. — Не думаю, что я ему интереснее, чем сир Лионель, — Мейкара раздражал такой тон брата. В такие моменты он понимал ярость Эйриона, которого бесило, что хоть кто-то может даже подумать быть лучше, чем Таргариены. Ему захотелось ещё раз стукнуть Бейлора чем-то по голове, чтобы из нее ушли такие неправильные мысли. И если кто-то действительно может так думать, что ж, он тогда треснет по башке и этого умника! Мейкар бросил гневный взгляд в сторону Лионеля и Дункана. Эти два увальня стояли за колонной, и, вы посмотрите только на них, прикрывали рты своими грязными ручонками! Нет, ну это уже ни в какие рамки, так же невозможно понять, что у них на уме. А вдруг они обсуждают, какой дорогой Мейкар пойдет сегодня в свои спальни?! В Эшфорте нет только тайных лестниц, Семеро их задери! Кто вообще строит замки с ограниченными тайными ходами! Да, он ещё ни разу не залезал к себе в комнаты по стене, но если надо, он полезет! А вдруг они шушукаются, обсуждая всяких там лордов и леди?! От вороха мыслей у Мейкара будто бы закружилась голова, ему даже показалось, что у него изо рта, помимо обычного яда, полез дым. Он, вспомнив советы леди Винтер, глубоко вздохнул, медленно выдохнул, и так трижды. Затем полез в карман камзола, и, достав мешочек с целебными травами, прижал к носу и снова повторил вдохи и выдози. Бейлор, сочувствующе похлопав его по плечу, наполнил ему кубок вином. Мейкар выпил его медленно, стараясь, по советам леди Винтер, прочувствовать момент. Вспышка гнева медленно, но верно отступала, и Мейкар облегченно выдохнул — эту ночь он проведёт без кошмаров, надо будет только ещё зажечь травки перед сном. Бейлор, подождав когда Мейкар будет готов слушать, продолжил, — И потом, Дункан смотрит на меня только как на наставника, на будущего короля. Он настолько бесхитростный, что даже не знает, что есть и такие…такая форма любви. — Твой Дункан просто тупой, Бейлор. Не больше и не меньше. Но, — поспешил продолжить Мейкар, увидев недобрый блеск в глазах Бейлора, — возможно, для тебя это и лучше: тебе не стоит переживать, искренни ли чувства сира Дункана, верен он тебе всей душой или ждёт от тебя подачки послаще. У него нет ничего, кроме тебя. Да, было бы более приемлемо, если бы воспылал своими чувствами к кому-то более ближе нашей семье по статусу, но каждый проживает кризис среднего возраста как может и ты еще не самым сомнительным образом. Он просто хороший человек. Хотя и рассказал Эйгону зачем-то про лобковые волосы, — неуклюже закончил свою тираду Мейкар. Взгляд Бейлора смягчился, вечная морщина на лбу разгладилась. Он дотянулся под столом за рукой Мейкара и, когда нащупал, сжал его пальцы в жесте благодарности. — Спасибо, Мейкар. Для меня ценны твои слова. — Не за что, брат. И я тебе очень советую тоже сходить к леди Винтер. Не уверен, работает ли она с заниженной самооценкой, но травками тебе подышать тоже будет полезно, — Бейлор улыбнулся: — Обязательно, как только смогу снова передвигаться на большие расстрояния самостоятельно. Если позволишь, и я дам тебе совет. — Не позволю… — Сир Лионель, возможно, далёк от твоих представлений об идеалах. Видят Боги, у тебя очень странные представления обо всем, брат, в том числе об идеалах. Однако, насколько я и Дункан не похожи, настолько же непохожи и вы с Лионелем. И если люди говорят верно, что противоположности притягиваются, может и вас притянет. Не отвечай мне сразу, — быстро проговорил Бейлор, заметив, как Мейкар открыл рот, — но обещай хотя бы подумать. А я пока схожу прогуляюсь, — Бейлор, опираясь на ручки кресла, поднялся. Любые движения давались ему пока нелегко. Он похлопал по плечу Мейкара. — Проверим нашу теорию о драконах, рыцарях и дверях. — Подожди, — Мейкар испуганно схватился за рукав Бейлора, — если ты уйдешь, то тогда Баратеон пойдёт ко мне! А вдруг я не успею добежать до двери?! — Или Дункан не пойдет, — пожал плечами Бейлор. — Не узнаем, пока не проверим, — и, с легкостью, которая не должна быть доступна тем, кто едва не потерял половину мозга два месяца назад, Бейлор исчез за дверью. Мейкар, с ужасом смотрел, как Дункан вздрогнул, заметив уход своего принца, едва ли не отпихнул Лионеля от себя (что не очень понравилось Мейкару. Только он мог решать, пихать куда-то Баратеона или нет. И если да, то куда именно. И как. И чем.) и пошёл вслед за Бейлором. И, конечно, как только Баратеон понял, куда ушёл его друг, он, улыбаясь от уха до уха, двинулся к Мейкару. А Мейкар, по причинам, которые он никогда, ни с кем, и ни при каких обстоятельствах не будет обсуждать, разве что только с леди Винтер, почему-то не рванул к ближайшему выходу, и остался ждать его на своём месте.