— Это никогда не было личным

      Адлер сжимает шею слишком сильно, но боль кажется приятной, приливает вином удовольствия к низу живота. Лепестки благоговения уже обвили каждый потаённый уголок тела и души. Отпечатки пальцев вот-вот расцветут фиолетовыми бутонами на её коже. Тело пылает огнём, пока спина прижимается к холодной стене комнаты отеля. Белл не грезит о будущем, она знает, что у их тандема его никогда не будет. Происходящее — фарс, ширма для временного искоренения тоски, этакой попытки вылить дерьмо и наполниться хоть чем-нибудь. Секс всегда спонтанен, Рассел не заботится о чужих чувствах, а Белл не хочет тонуть в океане одиночества, хватаясь за последнюю тростинку, которая не спасёт, уж поверьте. Быстрый эндорфин — как съесть пончик с глазурью, а потом вновь голодать несколько дней напролёт. Два противоположных смысла, написанных на одном и том же листе. И Белл — единственная, кто выступит в роли принимающего сосуда. Пусть Адлер до краёв переполнит вазу. Пожалуйста, лишь бы не пустовала, ведь это хуже любой пытки. Рассел же — как выточенный памятник, твёрдый и неподатливый. Для него это просто перепихон. Самое грязное — то, что обоих устраивает. Расчётливая выгода, окроплённая брызгами отчаяния.       Вздохи коллег невпопад друг другу — единственное, что связует их, — шум от машин за окном. Ни единого слова, тем более стона. Рваные и острые, не обязывающие смазать чёрствость нежными чувствами. Сухо, как при вынужденной мере, да хохма в том, что никто не принуждал. Просто никто не питает хвалебной любви, время от времени схлёстываясь под градусом нескольких бокалов и опоясывающим колким стрессом после миссий в каком-нибудь занюханном пабе.       Осколок луны, пробившийся сквозь шторы, вскрывает брюхо мгле пространства. Глаза Рассела трудно разглядеть, и всё же в проблеске лазурной глади отражается пустота. Инструмент. Адлер избегает зрительного контакта. Бритва одиночества режет запястья с очередным толчком, позволяя истекать багровым разочарованием в полной мере.       Притворяются, что в комнате женщина одна и никто ни в коем случае не втрахивает её тело в стену с животной агрессией. Грязно, липко, жарко. Разрядка.       Белл. Колокол. Собственное имя звучит так редко, что оно бредится выдуманным. Алекса. Когда в последний раз вообще кто-то изрекал сочетание этих букв? Столь отстранённых, похожих на призраков невозвратного прошлого. Вспомнить невозможно, память в последнее время просела, и Белл страшно говорить Адлеру, что иногда в голову приходят жуткие мысли, вынуждающие считать себя предательницей едва ли не целой страны. И без того предвзятые взгляды напарников расстреляли бы на месте без права на апелляцию.       Никаких поцелуев, кроме тех несчастных крох в начале, сброшенных с барского стола Рассела. Он просто берёт. Жёстко и без стеснения, пока Белл упивается каплями росы внимания, как путник в пустыне. О нет, это не любовь и не симпатия. Обыденное использование объекта по относительному назначению. В конце концов она сама позволяет, ссылаясь на то, что ощутит хоть что-то и заткнёт турунду в рану с такой болью, что остальное померкнет. Лишь бы до потери сознания. Пожалуй, секс без планирования и приторно-ложной лести лучше. Для психического здоровья, иначе бы, видит Бог, Белл сошла бы с ума. Взорвалась, как ядерная бомба, став непригодной даже для себя самой.       В целом мире нет никого, в ком можно было бы сыскать пристанище. Алекса жаждала быть нужной не только государству. И неизменно превращалась в мяч, пинаемый по очереди. Паркер, Симс, Адлер и оставшиеся «приветливые» лица. С ними иллюзия безопасности наносила на лицо грим, жестоко водя за нос, покуда горло дерёт наждачной невысказанных слов и опасений. В конце концов все они — расходный материал. Белл в особенности.       Она не помнит и не понимает, что и когда сделала не так.       — Скажи моё имя.       Унизительная просьба падает на грань струны, натянутой их безмолвием. Пальцы Алексы сильнее сжимают плечи, исчерченные шрамами. На языке крутится привкус тяжёлых сигарет и терпкого бренди. Голова плывёт достаточно, чтобы ляпать безрассудно. Дыхание прерывается от мощного толчка.       — Белл.       Они оба знают, какой именно вложен был сокровенный смысл. Она знает, что желаемое получить невозможно. Доводя дело до постели, автоматически забывается то, как Адлер говорит, словно внутри что-то щёлкает и вместо Алексы остаётся пустая ракушка. Белл падает на кровать, и эпицентр Вселенной окончательно сосредоточен на низменном сексе, внезапном и бесчувственном, как приходящая смерть. Разве полчаса назад Белл не выглядела так же? Не безвольным манекеном.       О нет, сердце Адлера не получит никто. Мир никогда не породит человека, способного обуздать Рассела.       Всё, что остаётся для неё, — прильнуть губами к шее мужчины, целовать, кусать, лизать, и всё нутро трепещет, как те самые паутинки, когда муха попадает в сеть и бессмысленно старается выбраться. Он позволяет. Даже сейчас.       Никогда не будет достаточно.       — Вспомни!       Разрывается на части.       — Вспомни!       Разбивает на мириады осколков.       — Вспомни!       Последний миллиметр надежды гаснет.       Она вдыхает воздух, как спасшийся утопленник, выкидывая шторы со сцены их блядского спектакля, пока Паркер присаживается рядом. Воспоминания ушли, оставляя ледяное настоящее. Пародия на утешительные слова проносится суперновой белой вспышкой мимо ушей. Поднятая рука замирает, не решаясь похлопать по плечу.       Осознание продолжает оглушать децибелами сплетённых лоз ошеломляющей правды. Препарат Адлера зудит в венах, грызёт атомы.       — «Как… моё имя»?       Команда оперативно собирается за Персеем, метаются как блохи, а её мысли лихорадочно обжигают. Алексы никогда не существовало.       Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.       Всё — ложь.       Каково это — начинать с чистого листа, написанного чужой рукой и ручкой?       Её глаз дёргается, запрещая кидать взгляд на Адлера. Воздержание сравнимо с клаустрофобией. Кидать собственные чувства в клетку, оказывается, не так уж и легко. Белл ощущает себя преданной, ирония в том, что никто никогда не предавал её. Потому что никто никогда не был на её стороне. Для них предателем всегда была только она. Шпионом, агентом, крысой главного короля, за чью голову обещали все сокровища мира. Алекса — пешка. Шариковая ручка, из неё выдавят всё до последней капли. Карточный домик рассыпался, и шум дождя собственных предположений внезапно прекратился. Тучи расступились, обнажая правду и солнце. Видения с Персеем были истиной, сокрытой под слоями библии ЦРУ.       Ради всего святого, на войне все средства хороши, ха?       Да как вообще, блять, по-настоящему её имя? Вероятно, рассыпалось в прах давным-давно, подобно обладательнице.

***

      Персей, страны, организации, Адлер. Слова теряют важность. Она знает, чем кончатся финальные строки их песни. Ветер обдувает лицо, и песчинки попадают в воспалённые глаза. Ни разу не плакав, становится интересно, каково это — проявить слабину? Конечно же, лицо останется под маской безразличия. Как и всегда. Солдаты не плачут?       Речь Рассела шуршит на фоне морского прибоя. Тик-так. Минуты утекают песком сквозь пальцы.       — Герои жертвуют. Вот почему, когда я попрошу тебя ещё об одной, я надеюсь, ты поймёшь.       Рассел убьёт её, на его месте идентично поступил бы любой хороший агент, а Адлер больше, чем «хороший». Он выдающийся.       Взгляд следит за малейшим движением человека, чьё внимание и одобрение жаждала душа больше всего. Вспышки воспоминаний бьют по глазам лучами солнца.       — Это никогда не было личным.       Чем-либо.       Рука автоматом выхватывает пистолет в ответ на начало негласной дуэли, рефлексы — единственное, что осталось от пустой оболочки Белл.       Скинет труп с обрыва в воду? Оставит гнить под солнцем на угощение диким животным? Не будет даже могилы с деревянным крестом.       Несколько выстрелов.       Прилетевшая в сердце пуля едва ли выходит болезненной.       Насколько чертовски красивым бывает небо, когда держишь глаза открытыми в последний раз.