Если я исчезну первым

Кадзуха любил Скарамуччу. По-своему, тихо и бережно, как умел. Он готовил завтраки, варил кофе и встречал вечером после работы. Общая рутина, быт и постель. Скарамучча принимал это так же тихо. Райден в сути своей был слишком холоден, и Кадзуха это понимал. Понимал и принимал. Он был готов мириться со всеми сколами и шрамами, что нёс в себе его партнёр, и был готов беречь всё то хрустальное, что висело между ними. Скарамучча и сам иногда казался ему хрустальным, напоминая скорее фарфоровую куклу,нежели человека. Слегка отстранённый, он никогда не позволял себе лишних касаний или слов, в чём так отчаянно нуждалось сердце Кадзухи. Но, несмотря на это, Кадзуха любил. Так, как умел, и так, как позволял ему Скарамучча. Утро разбавилось запахом кофе, любезно приготовленного Каэдэхарой. Каждое утро он варил кофе, чернее чёрного, без сливок и сахара, так, как любил Скара. — Доброе утро, — Кадзуха целует только проснувшегося Скарамуччу в висок, слегка приобнимая за талию. — Выспался? — Не совсем, — Райден лениво отмахивается, усаживаясь на стул. Он делает глоток кофе, блаженно закрывая глаза. Кадзуха действительно варил вкусный кофе. — М… — растерянно повисает в воздухе. — Прости, это из-за меня… — Нет, всё было хорошо. — Скара делает ещё один глоток и кивает для убедительности. — Правда. Ты же знаешь, ты прекрасный любовник. Кадзуха смущённо улыбается и ставит яичницу на стол. Холодное солнце лениво пробивается сквозь занавески, попадая на тёмные пряди, что на свету отливали синим, и он любуется. — Слушай, я… — он начинает неуверенно. — Может, поедем летом к моим? Я хочу тебя познакомить. Скарамучча дожёвывает кусок, будто раздумывая над ответом, и выдыхает: — Мы так далеко не планируем. Кадзуха замирает. — Что? — Я говорю, — ещё один глоток, — нет. Не спеши. Каэдэхара хмурится, не находя ответа. — Почему? — Что за глупые вопросы? — Скарамучча отмахивается. — Я вряд ли готов пока. Знаешь, знакомство с семьёй — это довольно-таки серьёзный шаг. — А у нас? — алые глаза смотрят в упор. — Что у нас? — У нас всё серьёзно? Скарамучча медленно отпивает свой кофе, будто бы слегка задумываясь, не спеша отвечать. Кадзуха, напротив, заметно напрягается, но терпеливо ждёт ответ. — Наверное. Да? Мы же живём вместе и всё такое. «И всё такое» — так можно было описать их отношения. Безмерно любящий Кадзуха отдавал всего себя и всю свою заботу. Скарамучча же принимал его заботу так же легко, как чай, — не задумываясь, кто его заварил. Они встречались уже полгода. Познакомились на какой-то вечеринке, почти сразу стали любовниками, а после — парой. Их путь был сумбурным и непонятным для большинства. Тёплый и солнечный, Кадзуха белым молоком отливал на контрасте кофейно-чёрного и холодного Скарамуччи. Многим было непонятно, на чём держится их союз, и, если быть честным, иногда Кадзуха сам не понимал этого. — Я понимаю, — запоздало отвечает Кадзуха. — Мы живём вместе и всё такое, но я хочу строить с тобой будущее. — Не спеши. — Скарамучча улыбается, но почему-то в этой улыбке блондин распознаёт для себя чистейшую угрозу. Угрозу его сердцу. — Скажи, Скара… Ты меня любишь? Райден задумчиво смотрит в глаза напротив, будто бы отвечая без слов. — Слишком много глупых вопросов. Он наблюдает, как что-то внутри красных радужек трескает, но это его не останавливает. Он знает, какой ответ желает услышать Кадзуха, и нарочно не произносит его. Потому что, если скажет — придётся соответствовать. Потому что сказать «люблю» значит признать ответственность, а Скара не был в ответе за того, кого приручил. Любить Скарамуччу было невыносимо больно, и Кадзуха никогда не чувствовал этого так остро, как сейчас. Внутри что-то медленно рассыпалось, и он пытался собрать фантомные осколки чего-то, что ещё существовало между ними. — Скажи… ты ещё со мной? — Кадзуха сжимает свою кружку, пока его пальцы не белеют. Ему страшно и тяжело, но он так нуждается в ответе. — И снова глупый вопрос, Кадзу, — нежно срывается с губ. — Я никуда не девался. — Тогда почему… — Ты хороший, правда. Просто не усложняй. — Скарамучча поднимается и подходит ближе, чтобы оставить невесомый поцелуй на макушке. — Мне пора, я опаздываю. Он молча собирается и уже на выходе опять целует Кадзуху, прощаясь. Скарамучча хватается за ручку, и в его голове почему-то проскакивает мысль, что они прощаются навсегда. Он уходит, а Кадзуха ещё несколько минут стоит посреди пустого коридора. Его кофе так и остался нетронутым.

♡

Всё же любить Кадзуху было просто, но быть любимым — невыносимо. Скарамучча тревожно прокручивал утренний разговор в голове. Мысленно возвращаясь к отчаянию, что плескалось в алых радужках, он и сам невольно чувствовал сквозящую боль где-то в районе сердца. Но он не верил в «навсегда» — он верил в «пока». И пока Кадзуха обнимал его, он думал лишь о том, что это скоро закончится, потому что всё хорошее в его жизни заканчивалось слишком быстро. И, если быть откровенным, он заранее учился жить без него. Иногда ему казалось, что он любит, иногда — что он просто привык. К хорошему быстро привыкаешь. Поэтому иногда ему было проще сказать «мне всё равно», нежели приоткрыть своё сердце чуточку больше. Иногда они ссорились, ещё в самом начале. Но после ссор всегда была тишина, и это было худшее. Кадзуха, океан любви, всегда прощал его и ждал. Он ждал, пока Скара остынет, пока он осознает свою ошибку, никогда не прося извинений. Скарамучча же никогда не извинялся, точнее, делал это по-своему. Он обнимал и целовал больше, позволяя касаться больше и себя. И, пожалуй, это было лучшей наградой для Кадзухи. Скарамучча устало вздыхает. Он в который раз задумался о том, что значит любовь в сути своей, не находя ответа. С Кадзухой было так легко и тяжело одновременно. Купаясь в окружившей его любви, Скара боялся утонуть. А плавать он не умел. Он был дворовым котом, не приученным к ласке, а коты воду терпеть не могут. Их отношения в сути своей были водой: иногда спокойной, иногда — бурным и неудержимым потоком. И несмотря на то, что Кадзуха всегда протягивал ему руку, чтобы выбраться из этого течения, Скарамучча попросту не умел за неё ухватиться. Но он подумает об этом позже.

♡

Его не встречают вечером. Это немного сбивает с толку, но тем не менее Скара снимает обувь, проходя в дальнюю комнату, в которой обычно работал Кадзуха. Он аккуратно открывает дверь, заглядывая внутрь, и находит Каэдэхару перед холстом с красками. Кадзуха был художником. Он рисовал людей, природу, окружающую его, но всё чаще на холст ложилось изображение его музы. Не в силах устоять перед своей романтической натурой и красотой Скарамуччи, он рисовал его разным, по памяти: в кровати, ещё сонным либо предательски раскрасневшимся после ночи; утренним, за чашкой кофе; вечерним и уютным, укутанным в плед, либо задумчивым над книгой, либо… ещё много каким. Зная на память каждый изгиб, он рисовал душой, заставляя свои работы оживать. Скарамучча всегда удивлённо выдыхал, глядя на новую картину, не в силах выдержать той нежности, что они несли в себе. Но он никогда не благодарил за такой жест, позволяя нести на себе бремя далёкой и холодной музы. В этот вечер Кадзуха нарисовал себя. Стоя на берегу бескрайнего моря, он смотрел вдаль, пока ветер развевал его пряди. Тяжёлые тучи окутали горизонт, а молнии разрезали небо. — Красиво, — выдыхает Скарамучча и подходит ближе. Кадзуха молчит. Его руки, заляпанные красками, проводят по холсту, смазывая ещё мокрое полотно. — Что ты делаешь? — Скара почти с возмущением восклицает, перехватывая чужую руку. — Я не могу любить за двоих, — срывается тихое с чужих губ. — Я не могу, как бы ни хотел. Но я и не хочу вовсе. Всё внутри замирает. Рука Скарамуччи дрожит на чужой кисти, и он не в силах вынести этой пытки, отстраняется. Кадзуха звучит так, будто ему действительно больно. Впервые, наверное. Всегда привыкший к мягкости и терпению, Скара дрожит, слыша глубокое разочарование в чужом голосе. — О чём ты? Кадзуха вздыхает, поворачиваясь к нему, и тянет руку к щекам, пачкая их свежей краской. — Скажи, ты любишь меня? Скарамучча не любит — он защищается: — Да что с тобой сегодня? — он, подавляя рвущееся раздражение, тяжело хмурится. — Это всё из-за того, что я не хочу знакомиться с твоей семьёй? В этом всё дело? Если так, то я согласен, только прекрати. — Мне не нужно делать одолжение, Скара, — Кадзуха отстраняется, так же хмурясь. — Только не сейчас. Боги, как же я устал… — он трёт переносицу. — От всего этого. Это невыносимо. Скара набирает в грудь воздух и впервые чувствует такую отчаянную тревогу. Что-то глубоко-острое прямо сейчас начинает разъедать его суть изнутри, пока Кадзуха продолжает: — Я правда люблю тебя. Но тяжело любить в одиночку. Я так не могу и… — он слегка стопорится, будто не решаясь на следующие слова, — я так не хочу. Не могу и не хочу, понимаешь меня? Мне больно. Скарамучча сам задыхается от боли. Кадзуха его бросает? Но почему, ведь всё же было… — Хорошо, — он выдыхает почти в агонии. — Хорошо. Ты хочешь расстаться? Каэдэхара смотрит на него в упор, но молчит. Ему понадобится несколько минут тишины, прежде чем произнести: — Если я исчезну первым, так… будет лучше. Я чувствую это. — Его мягкий образ рушится на глазах, превращаясь в нечто бесформенное и вязкое. — Я правда люблю тебя, но я тоже нуждаюсь в любви. Ты понимаешь меня? Скарамучча борется с собой. Ему хочется возразить, попросить остаться, и сердце, будто зажатое в тиски, требует сейчас же прильнуть к Кадзухе и умолять. Он понимает его, понимает как никто другой, и от этого становится ещё больнее. В груди что-то болезненно сжимается, и кислорода, похоже, становится меньше. — Я… — неуверенно. — Хорошо. Если ты так хочешь. Кадзуха хмурится, собираясь что-то сказать, но будто не набирается достаточно сил. Он коротко поджимает губы и направляется к выходу, обходя Скарамуччу. — Я соберу вещи. — Тебе помочь? — ухмылка сама напрашивается, несмотря на то, что Скара пытается себя сдержать. Боги, сколько эмоций он сейчас сдерживает. — Нет, спасибо, — совсем тихо роняет Кадзуха и выходит из комнаты. Следующие полчаса прошли как будто в тумане. Пока Каэдэхара собирал свои вещи, Скарамучча пил чай на кухне. Хотелось выпить чего-то покрепче. Тревога в груди, несмотря на внешнее спокойствие, нарастала, и вдохи становились всё более рваными. Дрожащими пальцами он схватился за кружку, делая ещё один неуверенный вдох. Только прерывистое дыхание и лёгкая бледность выдавали его; в остальном внешне он выглядел совершенно умиротворённым и оттого жестоким. Скарамучча совершенно не был жестоким. Когда Кадзуха стоял в дверях с чемоданом, сердце принялось набирать тяжёлые обороты. Его солнечный и улыбчивый Кадзуха сейчас выглядел таким разбитым, что хотелось упасть к нему в колени и умолять о прощении, пока не сорвётся голос. Но, боясь боли, Скарамучча делал больно первым. Когда с губ Кадзухи срывается одинокое: «Прощай», сердце перекатывается в пятки, и Скара сдерживает свою руку, что несмело хочет потянуться за Кадзухой. Закрывая за ним дверь, Скарамучча хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Цепляясь тонкими пальцами за солнечное сплетение, он пробует вдохнуть и заставить сердце биться ровно, но оно, будто издеваясь, пытается проломить грудную клетку и выбежать за дверь вслед за Кадзухой. В груди жжётся и болит, и в глазах, кажется, тоже. Не видя ничего за пеленой слёз, Скара отчаянно пытается дышать, но едва ли у него получается. Голова кружится, и к горлу вот-вот накатит тошнота. Оседая на пол, не в силах устоять на ногах, Скарамучча вдруг понимает: Кадзуха не сделал ему больно. Он сделал это сам.

♡

Их маленькая квартира впервые казалась настолько необъятно пустой. Скарамучча сидел на кухне, глядя на всё так же нетронутый кофе, что остался после Кадзухи. Тревога спала, но тремор в теле — нет, и отчего-то внутри зияла сквозящая пустота. Он всегда думал, что может жить без людей. Его этому научили. Когда ему было 10, его мать научила его не плакать. Гонимый своими детскими эмоциями, он научился держать всё в себе, не позволяя просочиться наружу ни капле. Когда женская рука оставляла отпечаток на его лице, он чувствовал запах подгорелых тостов и сигарет, а ещё понимал, что его эмоции раздражают. Сглатывая слёзы, он вынес для себя урок: плакать можно не всегда. Но когда в 16 его выгнали из дома, он плакал, рыдал навзрыд и умолял не оставлять его. Он сидел на холодной лестнице, дрожа, словно в припадке, вытирая горячие слёзы рукавом. В его голове было много вопросов, и главный: за что? В тот день, оставаясь без ответа, он осознал, что может быть сильным. Когда тем же летом он впервые встретил Тарталью, Скарамучча вспыхнул верой в людей. Ощущение тепла рядом вселяло надежду, и он почти физически чувствовал, как его сердце раскрывается навстречу юношеским чувствам. Окрылённый, он не отдавал отчёта в своих действиях: он касался и льнул к Аяксу, как к последнему живому человеку в мире. Он наблюдал, как в чужих рыжих волосах путается солнце, и проводил между ними пальцами, наполняясь любовью. Он почти задыхался в чувствах. Нуждающийся, он привязался к Тарталье на манер красной ленты, по наивности веря, что встретил свою судьбу. — Скажи, ты любишь меня? — ему так хотелось это услышать, чтобы наконец почувствовать землю под ногами. — Что за глупые вопросы? — Аякс улыбался солнечно и безмятежно, словно ребёнку. — Почему ты никогда не говоришь мне этого? — Глупости, — Аякс откинулся на подушку, вздыхая оголённой грудью. — Разве мне нужно озвучивать то, что и так понятно? — Но я хочу услышать это от тебя, — синие глаза искрились надеждой, омрачаясь лёгкой тревогой. — Не усложняй, — Тарталья улыбался ему веснушками на загорелом лице. — Ты хороший, правда. И я с тобой. Верь мне. Тарталья изменил ему. Он узнал это от той самой Люмин, чья солидарность не позволила ей молчать. — Мне так жаль. Я совсем не знала о вас. В её глазах была настоящая жалость, и с того дня Скарамучча ненавидел жалость. — Послушай, я… я ошибся, — Тарталья пытался обнять его, но Скара скинул чужие руки со своих плеч. — Я люблю тебя, и только тебя. И я обещаю, мы справимся с этим. Скарамучча задыхался от боли. Его юное сердце, получив глубокий шрам, точно так же билось на последнем издыхании. Он ушёл, не оборачиваясь. В тот день он осознал, что может верить только себе. Оказавшись на улице вновь, он совершенно не знал, куда податься. Гонимый жаждой слепой и никому не нужной, а оттого и глупой мести, он подался в захудалый клуб, подпитываясь ненавистью, движимый лишь желанием забыть и забыться. В тот вечер он познакомился с Итером. Итер был позитивным и общительным, заражая своей аурой всё и всех вокруг. Кроме Скарамуччи, конечно. Они немного разговорились, и блондин казался весьма неплохим парнем, по крайней мере, на первый взгляд. Как оказалось, Итер почти так же оказался на улице, не в состоянии оплачивать аренду самостоятельно. Скарамучча, словно потерянный котёнок, согласился жить вместе. Его не тревожило то, что он собирался съехаться с почти незнакомцем. Ведь когда ты оказываешься на улице — опять — выбирать не приходится. Незнакомцами они пробыли недолго, потому что Итер был слишком общительным. Он также умел слушать и был благодарным слушателем, что невольно цепляло. Не то чтобы Скарамучча любил говорить, но иногда слова сами вылетали из него. Он желал быть услышанным. Они прожили под одной крышей два года, и, кажется, впервые в жизни Скара познал стабильность. Он смог найти работу и поступить в университет, успешно выйдя на стипендию. Жизнь налаживалась, и, похоже, Скарамучча ощутил давно забытое спокойствие. Он мог назвать Итера своим лучшим другом. Он доверял ему, как мог, и рассказал всё — о побоях матери, о том, как она выставила его за дверь, о Тарталье и о том, как тот раскрошил его вдребезги. Охваченный эмоциями во время рассказа, он совершенно не заметил, как боязливо дёрнулись карие глаза напротив. Его впервые за долгое время слушали и слышали, и в этот момент он не мог думать ни о чём, только говорить, говорить, говорить… Когда однажды на порог Итер привёл свою сестру, что приехала погостить, Скарамучча замер всем нутром. Он смотрел на Люмин, которая так же растерянно блуждала по нему взглядом, и не мог понять, чем он задолжал судьбе. — Скарамучча? — Итер окликнул его слегка виновато. — Что за чёрт? — Это… Люмин. Моя сестра. Прости, что не рассказал ранее. — Какого чёрта, Итер?! — Скарамучча срывается на крик, подлетая и хватая блондина за ворот футболки. Он чувствует, как дрожат его колени и как адреналин выбивает дыхание из лёгких. Люмин смотрит испуганно и хочет что-то сказать, но не находит слов. — Ты врал мне! — Скара не то рычит, не то хрипит. — Ты всё это время врал мне! — Да как я мог тебе сказать? — Итер отталкивает его и встаёт перед Люмин, будто закрывая собой. — Как я мог сказать? У меня даже не было подходящего момента… — К чёрту! — Скарамучча зарывается дрожащей рукой в волосы. — К чёрту тебя и твою сестру. Ты лжец. Ты лжец и подонок. — Он проходит мимо, толкая блондина плечом. — Я сваливаю. — Тебя никто не держит! — Итер, несмотря на сказанное, порывается пойти следом, но мягкая рука Люмин и её просящий взгляд останавливают: «Не надо». Скарамучча в спешке собирает вещи и на подкашивающихся ногах бредёт к выходу. В этот день он не останется на улице. Он был уже взрослым мальчиком и умел терять. Он снимет квартиру, закончит университет и найдёт стабильную работу. А ещё он, кажется, в который раз проклянёт свою судьбу. Когда Скарамучче было 20, он устал от стремительных и бесполезных событий своей жизни. Обессиленный, он испытывал отвращение к алкоголю и беспорядочным половым связям. У него было много любовников, но ни одного любимого. «Ты красивый». Он слышал это так часто, что оброс этим словом и сделал его своей бронёй. Красивый, умный и самодостаточный, он упивался вечным вниманием к своей персоне, утешая эго. Но ничто и никто не мог утешить его. Скарамучча лежал в чужой кровати и курил. — Ты красивый, — очередное от очередного. — И ты мне нравишься. — Не глупи, — Скара ухмыляется, стряхивая пепел. — Ты хороший, правда, просто я не для тебя. Глаза напротив смотрят с оттенком боли и смирения. Скарамучча отказывал не впервые, и это было так же легко, как дышать. Он знал, что стоит только ему пожелать — и его одиночество можно будет скрасить. Но он не хотел. Привыкший жить с ожогами прошлого, он не подпускал никого на пушечный выстрел, черствея с каждым днём всё больше. А потом в его жизни случился Кадзуха. Солнечный и тёплый Кадзуха. Он входил в число тех случайных, в чьей кровати оказался Скарамучча, но едва ли Каэдэхара отпустил его следующим утром. Вместо этого он молча приготовил завтрак и заботливо предложил подкинуть Скару к работе. Он как бы невзначай попросил его номер телефона, и Скарамучча из любопытства согласился. Ему был интересен Кадзуха и его повадки, что в корне отличались от других. Ему было интересно, что же принесёт новый виток его истории. Кадзуха был мягким, терпеливым и осторожным. Он не давил и плавно приручал Скарамуччу, словно одичалую кошку. И Скарамучча, как и полагается кошке, царапался и не шёл к рукам. Он шипел и выпускал когти, пока ласковые ладони приучали его к нежным касаниям. А потом Кадзуха влюбился. Он сказал об этом после очередной совместной ночи, и почему-то эта фраза совсем не звучала жалко. — Я правда влюбился, как мальчишка, — Кадзуха хмыкнул, переводя пылающий взгляд на обнажённого Скарамуччу. — И я хочу делить с тобой не только кровать. Скара не согласился. Вся его суть противилась сказанным словам и тому, что отзывалось глубоко в сердце. Но даже самые дикие кошки привыкают к ласке и рано или поздно тихо идут к рукам. И точно так же болезненно тихо они убегают. Но почему-то убежал в этот раз Кадзуха.

♡

Скарамучча лежал в холодной постели, но его кидало в жар. Дрожащими руками он набирал сообщение: «Вернись». Стирает. «Ты был прав». Стирает. «Я боялся». Скарамучча не находит в себе сил отправить. Он лежит на чужой половине кровати и вдыхает еле слышный запах Кадзухи, что остался на подушке. Хотелось рассмеяться от того, как легко он дал ему уйти, чтобы прямо сейчас буквально дышать им. Хотелось закурить. Скара вышел на балкон, и его обдало прохладным ночным воздухом. Ох, как долго Кадзуха пытался противостоять его вредной привычке. Но именно он и был вредной привычкой. Скарамучча привык к нему. Привык каждой частичкой души настолько, что уже не мог существовать отдельно. И это ранило. Потому что он обещал не привязываться, обещал не тонуть, но прямо сейчас, сидя на балконе, он буквально задыхался, и в глазах предательски щипало не от дыма. Вытирая лицо рукавом, он вдруг почувствовал себя так, будто ему снова 16, и он сидит на лестничной клетке. Только в этот раз не его прогнали, а именно он был палачом. Дрожащие руки не удерживают сигарету, и она падает на плитку. Скара обхватывает колени руками и впервые за долгое время отпускает себя.

♡

Когда Скарамучча объявляется на пороге, Кадзуха выглядит растерянным. Прямо напротив него стоит не человек, а мокрый, побитый дворовой кот. Он дрожит не то от эмоций, не то от холода. — Кадзу… — Что ты здесь делаешь? — Кадзуха хватает его за руку и тянет в квартиру, — ты весь продрог. Скарамучча совсем не сопротивляется, он тихо выдыхает, когда чувствует чужую тёплую руку на своей. Кадзуха даёт ему сменную одежду и варит горячий кофе. Тишина между ними начинает резать. — Я не знаю, с чего начать. — Скарамучча держится за кружку обеими руками, пытаясь отогреться. Он здорово промок, пока дошёл к дому Кадзухи, и продолжал дрожать. Каэдэхара молчит. Впервые за долгое время он становится слушателем. Его алые, внимательные глаза изучают человека напротив, пока тот стыдливо не отводит взгляд. — Я боялся. Не тебя. А того, что ты стал слишком многим для меня. — Скарамучча чувствует почти физическую боль, оголяя свои чувства перед Кадзухой. — Ты сделал мне больно. — Я знаю. И я не прошу меня простить. — Райден делает рваный вдох и продолжает, пока хватает смелости: — Я не заслужил твоего прощения. Только не от тебя. И мне правда больно из-за того… всего этого. Я осознаю, что виноват я и только я, но мне… — ещё один короткий вдох, — мне так страшно, Кадзу… Я… я просто боюсь, я смертельно боюсь. Мне так страшно и больно. Кадзуха молчит. Он смотрит слишком пристально, и по его взгляду тяжело понять, о чём он думает. Проходит несколько минут, прежде чем он всё же отвечает: — Я люблю тебя. Но я больше не могу тебя спасать. Скарамучча чувствует, что перед глазами темнеет. Ему кажется, что его сердце буквально останавливается, потому что в груди такая тишина, что становится жутко. В тот день он понял — он опоздал.

♡

Спустя полгода Скарамучча находит себя на стуле у терапевта, и ему хочется рассмеяться над самим собой. Как он докатился? Нахида, его психотерапевт, выглядела молодой, но до абсурда мудрой. Её зелёные глаза казались слишком пристальными, будто следили за каждым движением. Когда Скарамучча пришёл к ней впервые и услышал что-то о матери и детских травмах, он разозлился. Потому что он был уже взрослым мальчиком, который был способен пройти сквозь это. Но когда Нахида начала говорить что-то о внутреннем ребёнке, лишённом любви, в глазах почему-то жгло. Но Скарамучча не плакал, и Нахида принимала это. Когда через несколько сессий она вспомнила о Тарталье, Скарамучча злился ещё больше. Но не на Аякса, а на юного и глупого себя, что не был в состоянии понять и предугадать заранее. Он ругался матом, пыхтел и шипел, пока Нахида загадочно молчала. Когда она сказала что-то о том, что он не в ответе за жестокость других, он замолчал. Почему-то раньше он об этом не думал. Когда Скарамучча рассказал об Итере, Нахида печально выдохнула. Скара злился всё так же, не в силах простить лжи. Когда девушка напротив сказала о том, что он всегда имел право знать правду, он затих. Когда она сказала, что иногда правда — это больно, он ушёл домой. Когда спустя ещё несколько сессий они заговорили о Кадзухе, Скарамучча позорно расплакался. Нахида всё так же молчала, пока он со злостью растирал слёзы по лицу. Он плакал о Кадзухе и о том, что разрушил между ними. Он злился на себя, на свою гордость и чёрствость, неумение слушать и слышать. — Ты не боишься потерять, — однажды сказала Нахида. — Ты боишься, что тебя не выберут. И Скарамучча заплакал ещё сильнее.

♡

Когда спустя полгода он получит сообщение от Кадзухи, то сперва подумает, что не до конца проснулся. «Привет. Прости, что пишу вот так. В субботу у меня будет выставка, и я хочу, чтобы ты пришёл». Скарамучча моргает, чувствуя, как его желудок болезненно заворачивается в узел. Но он не может ничего. Ничего, кроме… «Я приду».

♡

Когда Скарамучча бродит по залу, он чувствует себя почти как дома. Вокруг много картин, и почти каждую он узнаёт, с болью осознавая, что не застал момента сотворения половины из них. Людей было слишком много, и Скара почти с физическим ощущением облегчения мог затеряться в толпе, боясь поймать взгляд алых глаз. Теребя подол рубашки, он еле перебирал ногами от картины к картине, рассматривая каждую деталь, будто она могла рассказать о Кадзухе и о том, как он жил весь этот год. Он так боялся, что Кадзуха нарисовал кого-то другого. Скарамучча устало вздыхает, зарываясь рукой в волосы. Находиться здесь было больно и необходимо одновременно. Переходя из зала в зал, он слушал историю каждой картины, вслушивался во всё, что они могли рассказать. Вот грозовое небо, что повисло над старым городом, грозясь разразиться дождём; вот бескрайнее море и тёмный силуэт на берегу. — Перерисовал, что ли? — срывается с губ тихое. Вот роза под стеклянным куполом, и Скарамучча тихо смеётся от того, что кто-то, кажется, пересмотрел мультиков. Но когда взгляд натыкается на самого себя в дальнем углу, его прошибает дрожь. Скара подходит ближе и, почти не веря, узнаёт на холсте себя: кажется, сонного, полуобнажённого, за чашкой кофе, склонившегося над книгой. И почему-то ему кажется, что он помнит этот момент, может ощутить его кожей. — Это странно, наверное. Но ты всегда был моей музой. Скарамучче больно от голоса позади, и он не смеет оборачиваться. — Прости, не хочу обременять, но ты остаёшься ею и по сей день. Кадзуха звучит спокойно. Не в силах удержаться, Скарамучча резко оборачивается, и его колени дрожат. Кадзуха. Его Кадзуха стоит прямо перед ним, в тёмной рубашке, которая совершенно не была ему к лицу, умиротворённый и повзрослевший. Это виделось в его глазах. Под его взглядом хотелось сгорбиться, спрятаться в ту же картину и смотреть издалека, не позволяя себе подступиться ближе. — Привет, Скара. — Он улыбается, и Скарамучча готов поклясться, что в этот момент его сердце вылетает из груди и катится к носкам чужих лакированных туфель. — Это… вообще-то это слишком личное… личный момент, — Скарамучча машет рукой на картину, как бы упрекая за то, что его показали настолько уязвимым. — Прости, — лёгкий смех разбавляет шум толпы. — Не мог удержаться. Это моя любимая работа. Скарамучча ворчит что-то под нос, рассматривая себя же. Неужели таким — неуклюже нежным и мягким — его видел Кадзуха? Это было так странно и совершенно не похоже на то, что он сам видел в зеркале ежедневно. — Присядем? — Кадзуха кивает на лавочку рядом и, не дожидаясь ответа, направляется к ней. Скара гуськом идёт следом, не в состоянии отказать. Его нюх улавливает аромат любимого парфюма, отчего ноги предательски подкашиваются. Какой же этот Кадзуха… — Отличная выставка. Ты постарался на славу, — неловко начинает Скарамучча, прикусывая губу. Ему так много хочется сказать, но он чувствует, будто бы не имеет права на это. — Спасибо. Благодаря тебе, отчасти, это всё удалось. — Кадзуха улыбается слегка виновато, будто понимая двусмысленность фразы. Скарамучча молчит. Он не знает, как вести диалог. Он никогда не был силён в красивых словах, да и вряд ли они были сейчас нужны. — Я скучал. Одна фраза раздрабливает его кости в хлам. Скарамучча смотрит неверяще, будто услышал о том, что завтра, в апреле, выпадет снег. — Не смотри на меня так, Скара. И прости мне эту маленькую вольность. Кадзуха улыбается мягко, но в его улыбке сквозит боль. И в этот момент Скара осознаёт тяжесть всего, что натворил. — Я тоже скучал. Прости, я знаю, как это звучит, но это правда. — Он сглатывает. — Ты был прав. Во всём. Его плечи вздрагивают, и он стряхивает лишнее напряжение. Как же тяжело. — Ты всегда был прав. А я был глух и слеп. — Не говори так о себе… — Кадзуха мягко хмурится и почти тянется рукой, чтобы поправить за ухо выбившуюся прядь иссиня-чёрных волос. — Нет. Послушай, я… — Скарамучче больно, и он прикладывает все усилия, чтобы продолжить. — Я был не прав. Прости меня, Кадзу, я так облажался… Кадзуха аккуратно сплетает их пальцы, выражая немую поддержку. Скарамучча впервые так отчаянно хватается за чужую руку, боясь отпустить. — Я был в терапии. Эта Нахида говорила много глупостей, но в кое-чём она была права. Я не умею не убегать. Кадзуха слушает внимательно, не перебивая. Его алые радужки дрожат, будто удерживая в себе что-то. — Я не умею не убегать. Но я хочу научиться, правда… Кадзуха, если ты… Если ты и правда, и до сих пор… Но его прерывают: — Тогда учись. Но рядом со мной. Скарамучча смотрит неверяще. Ему хочется переспросить, не ослышался ли он. Но Кадзуха смотрит с таким теплом, что в груди сжимает. К глазам опять подступает влага, но Скара уже отплакал своё. — Кадзуха, давай… поедем летом к твоим?