Сердце мое, как мак, расцветает в крови, для тебя одного — алым и жарким

Нетронутый снег покрывали угольно-черные лепестки — пришла пора цветения Лотосов Черной Луны. Мобэй-цзюнь, пошатнувшись, вышел из теней и опустился на землю. Алые капли его крови оросили черные лепестки и воздух тут же наполнился пыльцой. Пыльца Лотосов Черной Луны была афродизиаком, и весьма сильным — для большинства населяющих мир демонов существ он смертелен. Но ледяные демоны обладали природной устойчивостью к подобным веществам; вдохнув ее, Мобэй-цзюнь ощутил лишь приятный холодок в горле и легких. В его груди застряло перо длиной с предплечье. Сердце оно не задело, пустячная рана. Вытащив его, Мобэй-цзюнь набил в рану снега, тут же превратившегося в алый лед. Несколько мгновений спустя кровотечение прекратилось, а плоть вокруг раны онемела. Довольный, Мобэй-цзюнь прислонился к большому сугробу. Никто из его врагов не пережил эту схватку, но он не желал раненым возвращаться во дворец, пока там находится Линьгуан-цзюнь. Оставалось только ждать. Пыльца по-прежнему висела в воздухе, с каждым вдохом он ощущал ее вкус. По крайней мере, здесь нет Шан Цинхуа. Тот не продержался бы здесь и нескольких вздохов. Он выносливее, чем кажется, даже для человека, но тем не менее отягощен всеми недостатками своей расы. Пыльца убила бы его. Он упал бы на колени, как обычно. У него даже не хватило бы сил обнять бедра Мобэй-цзюня, не хватило бы дыхания молить о пощаде. — Мой король, — задыхаясь и хлюпая, бормочет Шан Цинхуа и теребит завязки, пытаясь раздеться. Сжалившись над ним — чтоб не замерзнуть в Северных Пустошах, его слуге требуется невероятное количество одежд, — Мобэй-цзюнь одним ударом разрезает их. Шан Цинхуа падает в цветы. На его груди алеет едва заметный след, которого невозможно не коснуться. Жалкий, подумал Мобэй-цзюнь, однако ощутил в груди искру возбуждения. Он видел врагов Шан Цинхуа, убитых так, что даже собственные матери не опознали бы их останков. Он видел их, разорванных на части, превратившихся в кучу отрубленных конечностей и дымящихся внутренностей. Он знал, что слабость Шан Цинхуа — всего лишь притворство. И все же. Если бы сегодня он взял Шан Цинхуа с собой… — Сейчас, позвольте этому слуге… — отпихнув в сторону труп убитого демона, Шан Цинхуа тянется к перу, пронзающему грудь Мобэй-цзюня, и Мобэй-цзюнь ему позволяет, хотя любой другой за такое лишился бы рук. — Мой король, разумеется, так силен, что не нуждается в доспехах, но… — Но? — Ха-ха! Ничего, пустое. — Упрекнув Мобэй-цзюня, насколько осмелился, Шан Цинхуа вытаскивает перо. Оно блестит от крови, и Шан Цинхуа морщится, прежде чем бросить его на землю. — Ух ты, какая большая дыра, ого… Мобэй-цзюнь фыркает. Шан Цинхуа вздрагивает и платок, которым он безуспешно пытается зажать рану, выскальзывает из его пальцев. Ахнув, он снова придавливает его к груди Мобэй-цзюня. Мобэй-цзюнь ощущает, как рана под платком заполняется льдом. Ему почти не больно. Но от рук Шан Цинхуа исходит тепло, и тот редко пытается дотронуться до своего короля, так что Мобэй-цзюнь не отталкивает его. Даже в воображении он не в силах заставить Шан Цинхуа проявить дерзость. Шан Цинхуа уступал, намекал, бормотал себе под нос, болтался рядом и молол вздор, когда считал, что Мобэй-цзюнь не обращает на него внимания, — но никогда ничего не требовал. Тот, кто слаб, как Шан Цинхуа, предпочтет подчиниться, это естественно и нормально. Мобэй-цзюнь был не против взять его. Но он хотел, чтобы Шан Цинхуа попросил. Он провел пальцами по груди, представляя на месте своих пальцев пальцы Шан Цинхуа. — Кровотечение прекратилось, — замечает Шан Цинхуа. — Вернемся во дворец, мой король, мы можем… Схватив его за шиворот, Мобэй-цзюнь шагает в тени и выходит у северной границы Пустошей. Увидев, где они находятся, Шан Цинхуа ахает. — Постой! Не… Мобэй-цзюнь бросает его в заросли цветов. Шан Цинхуа зажимает рот рукой, но уже поздно. Лотосы почуяли тепло его тела и воздух наполняется угольно-черной пыльцой. Шан Цинхуа вдыхает ее, и Мобэй-цзюнь видит, как желание растекается по его телу, словно чернила, стирая волю. Мобэй-цзюнь смотрит на него с легкой улыбкой. Шан Цинхуа не на что жаловаться. Ночь прекрасная, даже снег не идет. Полнолуние, светло, как днем, и пот на лице Шан Цинхуа отливает серебром. Нельзя сказать, что Шан Цинхуа это не нравилось. Он вопил и умолял. Он смотрел на Мобэй-цзюня, как голодный пес на прилавок мясника. Всякий раз, когда Мобэй-цзюнь оказывался рядом, пальцы Шан Цинхуа конвульсивно дергались, словно желая схватить. Но когда Мобэй-цзюнь брал его, Шан Цинхуа сдерживался и контролировал себя. Мобэй-цзюнь не желал, чтобы Шан Цинхуа утаивал от него свои чувства. Мобэй-цзюнь вцепился себе в бедро и, представляя, что это отчаянная хватка Шан Цинхуа, принялся ласкать себя через одежду. Шан Цинхуа пытается найти завязки одежд Мобэй-цзюня; ему это не удается. Не дождавшись помощи от Мобэй-цзюня, он сдается и берет в рот через ткань. Там, внутри, так горячо. Мобэй-цзюнь сгребает его волосы в кулак и тянет к себе. — Мой король, пожалуйста, — причитает Шан Цинхуа. Мобэй-цзюнь не обращает внимания. Он заставляет Шан Цинхуа опустить голову ниже; раз тот так сильно этого хочет, пускай потрудится. Шан Цинхуа сосет его член, пока ткань не промокает насквозь от слюны и слез. Мобэй-цзюнь наслаждается этим почти болезненным жаром. На бедре он ощущает руку Шан Цинхуа, тот впился так сильно, что от ногтей останутся синяки, пять точек восхитительной боли. Жаль, что у Шан Цинхуа нет когтей, чтобы пронзить плоть и оставить раны. Мобэй-цзюнь дышал все чаще, однако не спешил раскрывать одежды. Ткань между ладонью и членом помогала сохранить иллюзию того, что Шан Цинхуа здесь, вместе с ним. На мгновение он было почти собрался пойти и привести его — рана зажила достаточно, чтобы Шан Цинхуа не принялся, как обычно, хлопотать и суетиться, — но не стал. По причинам, думать о которых отказывался, Мобэй-цзюнь не желал, чтобы Шан Цинхуа видел его настолько исполненным желания. Шан Цинхуа забирается к нему на колени. Прикусывает сосок Мобэй-цзюня, гладит его грудь, перебирает пряди волос, пропуская их между пальцев. Он совсем близко и тянется за поцелуем. Его зрачки расширены, лицо покраснело. Обхватив за талию, Мобэй-цзюнь притягивает его к себе. Его язык проникает в рот Шан Цинхуа, и Мобэй-цзюнь чувствует вкус пыльцы, горький и сладкий. Слезы Шан Цинхуа падают на грудь Мобэй-цзюня, каждая — словно капля расплавленного металла. — Пожалуйста, — снова просит Шан Цинхуа, когда Мобэй-цзюнь отстраняется. Его обычно неиссякаемый и неудержимый поток слов иссяк. Все, что он может, думает Мобэй-цзюнь, — снова и снова повторять «пожалуйста». Он толкает Шан Цинхуа на пол, заставляя лечь на живот. Шан Цинхуа — полная его противоположность во всех отношениях: нежное тело, кожа розовая, а у Мобэй-цзюня голубая, волосы темные, а у Мобэй-цзюня белые как снег. Он совершенно не походит ни на кого другого. Может быть, именно поэтому чем дольше он служит Мобэй-цзюню, тем больше Мобэй-цзюнь… Шан Цинхуа под ним дрожит и все повторяет «пожалуйста», словно забыл все прочие слова. Мобэй-цзюнь прикрывает ему рот и чувствует, как язык Шан Цинхуа скользит по его ладони. — Ш-ш-ш, — тихо произносит он. — Хватит плакать. Этот король возьмет тебя. Какое облегчение — наконец-то войти в него. Шан Цинхуа вхлипывает, то ли от боли, то ли от удовольствия. Ища опоры, он шарит вокруг, горстями загребая снег, и тот тает в его руках. Мобэй-цзюнь входит до конца и охает, чувствуя, как Шан Цинхуа сжимается вокруг него. В другое время он поиграл бы с ним, заставил умолять, но вид Шан Цинхуа, набросившегося на него, словно похотливое животное, заставил его утратить самообладание. Мобэй-цзюнь трахает его, и время замедляется. Голос Шан Цинхуа стихает, перейдя в тихие вздохи; тело в руках Мобэй-цзюня обмякает и скользит взад-вперед по снегу и цветам, покорно принимая каждый толчок. Кожа припудрена пыльцой, и Мобэй-цзюнь слизывает ее, а потом прикусывает кожу, сжимая зубы так, чтобы оставить метку, и Шан Цинхуа стонет. — Мой король, — шепчет он. Оборачивается и через плечо смотрит на Мобэй-цзюня с выражением окончательной и совершенной покорности. — Пожалуйста… Глядя в отпечатавшееся перед внутренним взором лицо Шан Цинхуа, Мобэй-цзюнь кончил. Затем он ощупал рану. Ее уже затягивала новая кожа. К утру Шан Цинхуа и не заметит, что рана вообще была, и у Мобэй-цзюня не останется никаких оправданий. Не обращая внимания на сердце, не желающее замедлять свой бег, Мобэй-цзюнь оставался в поле до рассвета.