Эура

      До своего сна о происшествии в Двумернии Эванесса не боялась темноты.       Теперь она с трудом засыпала, не зажигая свечи. Свету не всегда удавалось прогнать страх полностью, но было приятно видеть танцующие языки пламени вместо всепоглощающей темноты.       Занавес тьмы спадет на сцену, где играют боги и люди. И приходит конец всему.       Возможно, примерно этими словами выражен один из Четырех Концов, что уготовила Судьба вселенной. А может, — просто плод ночной фантазии, подпитанный прочтенными за вечер книгами. Чем бы то ни было, Эванесса не верила, что подобные слова станут предвестником чего-то положительного и радостного.       Радость… Радость сочится из Двумернии в космос, как кровь из раскрытой раны. Утекает, как песок сквозь пальцы. Кошмарам не было места на далекой планете Грез — Пенаконии, которую не так давно посетил Звездный экспресс. Эванесса дорожила каждой строкой, выведенной неаккуратным от спешки почерком, о приключениях Безымянных на планете празднеств. Кошмарам не было места в столице Радости. В сердце самого Ахи, как большинство из самых разных краев галактики называли Двумернию. В Двумернии не было кошмаров. Не должно было быть. Но они были.       И кошмарный сон был всегда одним и тем же:       Я не уничтожу этот мир. За меня это сделает судьба.       Тогда Эванессе стало ясно, что кошмары тоже бывают разные. Одними ночами она видит, как тьма заглатывает солнце и луну, одну за другой хрустит робкими звездами, которым не хватило бы силы противостоять темноте. Другими — как на родной планете возобладает хаос. Несомненно, Двумерния и без того преуспела в создании хаоса похлеще того, из которого был создан когда-то космос. Но хаос в ее кошмарах… он другой. Он — тот первобытный Хаос, который может воплощать и так же просто стирать. Хаос взмахивает кистью с белой краской, и Двумерния стирается. Исчезает, словно никогда ее и не существовало. Стирается все: улицы, здания, станции люди, фантомные существа, маски, а затем и сама Эванесса.       И третьими ночами она видит самые жуткие кошмары. Вселенная трется в порошок. Сбывается один из Концов, и пропадает не только свет и Двумерния. Пропадает все. Даже тьма и Радость.       Сегодняшний сон не был похож на кошмар.       Входящий в орбиту планеты прославившийся Звездный экспресс останавливается в столице. Эванессе очень хотелось бы выйти из мира по ту сторону картин и лично познакомиться с каждым из членов экипажа. С хранительницей экспресса и его верным проводником — Пом-Пом. С мудрым и опытным наставником Вельтом Янгом. С прибывшей на родину после долгой разлуки Химеко. С веселой и лучезарной Март. С закрытым и таинственным Воскресеньем. С умным и надежным охранником — Дань Хэном. И с главным героем этой истории. Келусом.       С ним познакомиться впоследствии все-таки удалось. Обстоятельства вынудили вмешаться, но Эванесса не могла позволить, чтобы любимая история закончилась так скоро.       С того момента, когда герой вселенной впервые попал в место с цветущей сакурой, окруженной кругом пьедесталов с масками, Эва не виделась с ним. Точнее, видела его — через глаза картин, отражения в воде и на луне. Но только единожды — вживую.       Но сегодня снился сон. Сон, где они вновь пересеклись. И она была счастлива затащить его в картину, где проводила свое скромное одиночество, вновь.       — Тебе, наверное, не очень приятно, — девушка встала перед только пришедшим в себя парнем. Келус зажмурил глаза и нахмурился, приходя в себя после скачка в картину. — Когда вот так волочат из одного мира в другой?       — Я начинаю привыкать, — отозвался он, разминая мышцы.       С губ Эванессы сорвался тихий смешок, и она шагнула ближе. Подняла голову и стала всматриваться в разлетающиеся лепестки сакуры. Как и Келус пару секунд спустя.       Наверное, в месте, где кроме масок, дерева и хорошего романа, нет практически ничего — это самое увеселительное занятие. Когда не могла подолгу заснуть, Эва даже пыталась считать падающие фиолетовые лепестки. Те сыпались постоянно, а пышная листва не редела целый год. Наверное, это один из немногих плюсов существовать в картине. У этого художника была одна краска — и в пурпуре он выразил все эмоции своей души и эмоции запертой здесь.       — Я так давно не гуляла по городу, — неожиданно призналась она, даже не зная, как завязать разговор. Из собеседников только непосредственно листья, пустые маски и книга.       — Это ведь не клетка, — пожал плечами Келус. Вероятно, в таком месте он чувствовал себя неуютно. В духе Освоения было прыгать, бегать, падать, взлетать — делать все, расправляя крылья. А на этом островке одиночества едва было место, чтобы побегать. Он неловко стоял на одном месте, будто боясь без разрешения ступить и шаг в сторону. — Ты можешь просто выйти и погулять.       — Разве? — вырвалось прежде, чем Эва успела удержать себя. Говорить о себе хотелось меньше всего, когда рядом стоит тот, в ком воплощены все качества героя. Наверное, такие люди никогда ни о чем не горюют и не сожалеют. Келус повернул к ней голову, и в золоте глаз читался вопрос: зачем ты привела меня сюда снова? — Я много думала…       Келус вопросительно выгнул бровь, теперь не отрывая от Эванессы взгляд.       — В жизнях людей… так много всего происходит, — она осмелилась заглянуть в его глаза. — В твоей в частности. И всего экипажа вашего экспресса, — и снова отвернулась. Уши слегка дрогнули под порывом ветра — не холодного и не теплого. Просто ощущения, будто дует нарисованный когда-то воздух. — На картине ничего не происходит.       Келус долгое время молчал. Эванесса была готова долго помолчать именно сейчас. Потому что иногда молчание — это тоже диалог, в котором больше слов, чем в разговоре.       Спустя минуты, растянувшиеся в вечность, девушка села на землю у ствола дерева. Выныривающие из земли корни послужили хорошим подлокотником и подставкой под блокнот, на страницах которого она принялась рисовать. Келус опустился рядом. Прислонился спиной к сакуре и поднял голову в пустому синему небу. Художник так сосредоточился на работе над лепестками и масками, что совсем забыл пририсовать даже небесные светила. Место казалось без них мрачным и пустым. Если бы слегка не сияли фиолетовым цветки сакуры, все здесь и вовсе поглотила бы тьма.       Треск.       Эва протянула Келусу лист бумаги и карандаш.       — Нарисуй что-нибудь, — с улыбкой предложила она и отвернулась. — Потом покажем друг другу. У кого будет красивее — оживлю.       В месте, где время застыло за минуту до полуночи, с одинаковой вероятностью может казаться, что оно либо стоит на месте, либо стремительно летит, не оглядываясь.       Когда Эванессе грустно, она рисует птиц. Те оживают, пролетают один круг вокруг сакуры… но уже вырываются из рамы на свободу. Как бы ей хотелось иметь возможность сбежать вместе с ними за пределы постеров, фотографий, отражений и картин.       Когда Эванессе весело, она рисует улыбки. Через секунды в пространстве звучит звонкий смех, а она чувствует себя менее забытой, уже — будто разделившей с кем-то радость.       Ей не одиноко. Ей не плохо от одиночества. Но иногда нужно, чтобы кто-то сидел рядом и делал то же, что и ты. Не потому, что так сказали, а потому, что он, быть может, хочет этого тоже. Хочет разделить с тобой воспоминание.       Эванесса часто смотрела на маску енота, которую сама же нарисовала. Смотрела и пыталась срисовать с нее Келуса. Еще ни разу не вышло. То взгляд не тот, то характером не выходит, то слишком высокий, то… неживой, с потухшими глазами.       Эванесса осторожно скосила на него взгляд. На сидящего рядом парня, старательно что-то вырисовывающего на листке бумаги.       И тогда она поняла, что у героев нет воплощений в картинах, запечатанных рамками. Герои — они существуют. Им незачем прятаться за образами на холсте. Или она просто поняла, что Келус такой только один.       — Ты уже закончила? — поймав ее взгляд, спросил он.       Эва вздохнула и опустила взгляд на смотрящую на нее в ответ главную улицу города Плоский. Когда она заглядывала в этот уголок в последний раз… Судя по непонимающему взгляду Келуса… видела она его явно давно и ее представление о том, как выглядел сейчас этот город, отличалось от яви.       — Очень красиво, — усмехнулся он и отвел взгляд.       — Главным героям не совестно лгать?       — Мне — нет.       Эва снова усмехнулась и закатила глаза.       — А ты? — прикрыв блокнот, спросила Эванесса. — Могу поспорить, что там енот?       — Если тебе нравится проигрывать, то можешь.       Она улыбнулась, но улыбка тут же сошла на нет, сменившись удивлением. Трудно оторвать взгляд, когда с открывшегося листа на тебя смотрит собственное лицо. Эва рассматривала рисунок, выполненный карандашом. Он очень напоминал черно-белые каракули пятилетнего ребенка, но отчего-то ей… нравилось. Наверное, потому что все было как сейчас, в этом моменте с Келусом — они вдвоем сидели под сакурой, на небе сияли звезды, а на ее губах цвела улыбка.       — Бывает, что на картине человек весел, а в жизни это понятие приобретает совсем другое значение, — философски отметил он и пожал плечами, критическим взглядом осматривая свой рисунок. — Ты грустно выглядела. Так что я сначала нарисовал тебя нахмуренной, но ты была похожа на голодную свинку-копилку, поэтому все же решил сделать улыбку. И пририсовать звезды.       Эванесса редко когда теряла дар речи, но именно сейчас не знала, что и сказать.       — А еще хотел… Посоветовать тебе хотя бы иногда выходить на свежий воздух из твоего этого пространства. Здесь, конечно, красиво, но, — он посмотрел в ее глаза. — Не стой на месте. Никогда. Ладно?       Девушка коснулась поверхности рисунка, закрыв ладонью выведенные черточки. Мир вокруг озарился тусклым светом впервые воссиявших на этом пустом небе звезд. Одна из них тут же сорвалась и полетела вниз.       Эванесса улыбнулась. И Келус пожелал, чтобы эта улыбка никогда не исчезала — прямо как на рисунке, созданным им же.       Словно нож в спину. Он влюбился в свою же картину.       Где-то в небе, прячась за звездой, посмеялся Аха.