Frostbite/melting

      Горяченная, почти обжигающая вода течёт с тропического душа вот уже битый час. Стенки кабинки запотели, вся пена от мыльных средств давным-давно утекла в слив. Бледная, почти цвета мела кожа покрыта мурашками, которые, кажется, и не собираются сходить. Тело будто обдаёт кипятком и ледяным ветром одновременно, что неприятнее в сотню раз. Уж лучше полностью свариться или заморозиться, чем и то, и то одновременно в неком противостоянии. Рука раз шесть тянулась выключить эту шпарящую кипятком воду, все силы пытались собраться воедино и поднять тело Миши с не прогреваемого пола душевой кабины, но попытки тщетны — его словно целиком парализовало, одни только пальцы еле шевелятся, да зубы уже почти стучат друг о друга.       Шайдорову вообще последнее время вечно приходится мёрзнуть намеренно. Ну нет, он не мазохист, не псих, да и закалка у него, скажем, такая себе. Но выбора: валяться на льду или же «не, не хочу», ему никто не предоставлял и никогда не предоставит. Хотя, кстати, может предоставили бы, не разваливай Миша полностью весь олимпийский сезон к чертям. Причём не только на соревнованиях, к слову. Каждую тренировку без исключений происходит странный парадокс: вышел на лёд в чёрной одежде, ушёл с него в белой, а в раздевалке снова чёрной стала. Магия, наверное. И прыжки он тоже валит магически, просто филигранно. А виновата в этом голова или тело? На всякий случай Миша решает угробить нахер всё. Для подстраховки, наверное.       А потому в Милан он приехал затраханный до такой степени, что каждый, кто встречался на его пути, находил обязательным спросить, не кружится ли у Мишеньки голова, вне зависимости от того, насколько близким было их общение. Отвечать, что он «устал с самолёта» уже семь раз Шайдоров утомился, поэтому на восьмой ответил лишь: «потом поговорим, ладно?» Жаль, что этим самым восьмым счастливчиком стал Ника блять Эгадзе, который потом до конца сезона как минимум не отстанет с вопросами о самочувствии и настрое. Хорошо, что хоть сейчас сразу отлип. Вернее Миша, пулей пронёсшийся мимо, не оставил тому выбора.       С первого же дня в Италии он замерзает всё больше. Номер в Олимпийской деревне какого-то хрена продувался сильнее остальных, а отапливаемая батарея ожидаемо отсутствовала. После беспокойного двухчасового полудрёма, который вообще-то изначально задумывался как крепкий сон, Мишка настолько нехотя, насколько это возможно вылезает из-под большого толстого одеяла и такого же большого пледа. Короткий взгляд в зеркало — ну пиздец, «красавчик неописуемый», мать твою. Ещё парочку дней в таком скверном режиме, и Шайдоров может смело уходить из фигурного катания в модельный бизнес. «Героиновый шик» же до сих пор в тренде, да?       В раздевалке перед тренировкой Миша видит перед собой самый долгожданный приз этой Олимпиады — Илью.       Это реальность. Между ними нет экрана, он может просто взять и поговорить с ним, посмотреть в глаза, дотронуться, обнять… Они не виделись почти три месяца. Долго ли это? Когда речь идёт о Малинине — безумно.       Илья, зашнуровавший коньки, поднимает взгляд с пола и… Миша замечает, как глаза цвета Норвежских ледников и алкогольной голубой лагуны в миг теплеют, сменяя вечную мерзлоту теплом тлеющих в камине брёвен. Блондин подрывается с лавочки, без лишних сейчас слов обхватывая накрепко чужое тело и прижимая к себе как можно ближе, будто боясь, что Шайдоров растворится в пространстве, так и не прикоснувшись к Илье. Но брюнет только кладёт голову на напряженное плечо, обнимая и нежно оглаживая спину.       Даже через свой плотный синтетический рашгард Малинин чувствует холод его рук, но говорить об этом нужным не считает. Наверняка брюнет об этом знает. И о том, как неважно выглядит, тоже знает. Но они надеятся успеть обсудить это потом, ведь с данного момента в головах обоих начинается некий обратный отсчёт до самого дня уезда из Милана. Отсчёт проведённого вместе времени, если быть точнее.       С того момента всё это и началось. На этой самой тренировке у Шайдорова ожидаемо ничегошеньки не выходило, от слова совсем. Опять вечные бабочки-степы-падения, и они не прекращаются, как о них сука не бейся. Вернее ты, Миша, попробуй не убейся, пожалуйста.       Илья с присущей ему чуткостью и, кажется, почти никогда неиссякаемым запасом задора, почти все попытки, каждая из которых неудачная, замечает и чувствует чужую боль вперемешку с разочарованием почти физически. Зрелище не из приятных — Мишу уже хочется с каждого прыжка начать собственноручно ловить и на лёд ставить, чтоб обходилось без происшествий. Но максимум, который Малинин может для того сделать — быть рядом и говорить-говорить-говорить. И он точно знает, что Шайдоров от лечащих душу разговоров с ним никогда в жизни не откажется. И не потому, что сильно горит желанием, а потому что это Илья. Илье можно что-угодно.       В раздевалке, дождавшись момента, когда все остальные уйдут, блондин подходит со спины к копошащемуся в собственной сумке Мише и обнимает, скрещивая руки на чужой груди. Тот опускает голову на руки Ильи, показывая этим буквально распирающую его изнутри слабость. И доверие, конечно, этим тоже показывает, иначе продолжил бы шарахаться от любых прикосновений, как во время первых проявленных Ильёй знаков внимания. Тогда Шайдоров максимально отрекался: не обнимал, а лишь жал руку, не держал зрительного контакта больше двух секундной переглядки, убирал чужую ладонь с собственного бедра, ошарашено округлив глаза и подняв брови. Сейчас же ситуация иная. Миша льнёт к его рукам и телу как можно ближе, потому что только в этих объятиях ему по-настоящему тепло. Ни с каким одеялом не сравнится. — What’s wr… В смысле, — поправляет себя Малинин, — с тобой что-то случилось? — Почему ты так решил? — У тебя не получилась тренировка. — А, ты об этом, — голос поникший, нельзя не отметить. — Да, что-то меня пошатывает. — Хей, время ещё есть, — пытается приободрить Илья, разворачивая Мишу лицом к себе. — Главное — не вешать нос, — и он улыбается, нажимая брюнету на нос. — Эй! — тот улыбается и сам. — Думаешь, этих нескольких дней хватит, чтобы вернуть то, что не получалось почти весь сезон? — Хватит. Хочешь поспорить? — А давай, — с азартом соглашается Мишка. — На что спорим? — Давай на что-нибудь из одежды? Хочу забрать у тебя ту толстовку. — И это всё, что ты смог придумать? Пф, модник, — выгибает бровь парень. — Спорим.       Миша накидывает светлую куртку, подхватывает сумку и выходит из раздевалки, не прощаясь. Кажется, это намёк.

***

      Вечером после ужина и так скажем окончательного отбоя, Малинин исполняет свой теперь уже долг — без приглашения переступает порог чужого номера. Но приглашать Илью и не обязательно — он сам приходит туда, куда ему нужно. А нужно сейчас не только ему.       Блондин садится поперёк изголовья кровати и, видя это, Миша подбирается как можно ближе. Теперь сам он лежит, а голова его покоится на коленях Малинина. Илья такому раскладу только рад: значит Шайдоров сам прекрасно понимает, что не просто может расслабиться, а должен это сделать. Просто обязан. И иначе никак.       Тонкие, ловкие и изящные пальцы Ильи перебирают тёмные пряди, приятно их приглаживая. Он рассматривает Мишино лицо так пристально, как только может: вблизи и не пропуская не одной черты. Всё-таки Шайдоров — особенный, самый-самый особенный из всех, кого блондин когда-либо встречал. Это не проявлялось в чём бы то ни было конкретном, скорее абсолютно во всём. Таких как он больше не существует, и Малинина в этом не переубедить.       Блондин бы вечно так и любовался этими припухшими от ношения брекетов губами, которые особенно красиво растягиваются в счастливой улыбке, острыми скулами, аккуратными и гармоничными чертами лица, глазами карими, которые в данный момент прикрыты, но загораясь радостным огоньком столь прелестны, что подобрать подходящие слова для описания становится трудно. Тонкая и бледная шея виднеется из-под горла чёрного худака, и Малинин наклоняется, чтобы поцеловать. Это заставляет Мишу улыбнуться, открыть глаза, и потянуться самому за чужой щекой, чмокнув в ответ. — Как ты? — спрашивает Малинин неожиданно. — Сейчас — очень хорошо. — Нет, ты не… — парень всерьёз задумывается над тем, как бы составить этот вопрос, чтобы он прозвучал корректно. На этом Илья и застревает. — Если тебе так будет легче, скажи на английском. Я пойму. — How is your… internal condition in general? Don't you feel confused? — вопрос заставляет Мишку заметно погрустнеть, причём сразу. Всё же разговоры о себе да о себе его конкретно утомляют, как бы ни старался этого скрыть. — I just worried so bad. — This shit has been haunting me for a long time, — откровенничая, голос Шайдорова в миг меняется, теряя твёрдый стержень и всякую уверенность. — I've tried to get rid of it, but it's so difficult. I feel a disgusting heaviness, my legs won't obey me, — слова льются сплошным потоком сами по себе и бесконтрольно, ведь Миша знает, что никогда не будет жалеть о развязавшемся языке в диалоге с Ильёй. — Ты не пробовал… отпустить? Да, отпустить. Ты выглядишь напряжённым, даже перегруженным. — Пытался, но не понимаю причину. Всё хорошо получалось, а потом… — Мишка задумывается, потерянно бегая глазами по всей комнате. — Потом вот так, сам всё видел. — Ты работаешь просто чтобы… Просто чтобы. А нужно в удовольствие, это же Олимпиада. — А ты сам хоть доволен? — Я стараюсь делать всё в удовольствие, хоть и подустал немного, — Илья улыбается, но в чужом лице ничего кроме беспросветной печали не видит. — Хэ-эй, ну чего ты? Нам ещё отсюда с медалями уезжать, Миша.       Миша же оставляет это высказывание Малинина без ответа, лишь вновь закрывая свои глаза, больше не желая говорить как о плохом, так и о хорошем в том числе.       Лежать на чужих коленях было тепло.       Сжимать чужую руку — почти обжигающе.

***

      Утренняя тренировка проходит для Миши с меньшими нервами. Он выглядит собраннее, а самое главное — выспавшимся, в кое-то веки.       Урманов ликует, видя чистый четверной сальхов с уверенным выездом. Видя каскад триксель-ойлер-сальхов, он в победном жесте бьёт кулаком по борту, крича громкое «Хорошо!»       Решительно объезжающего каток Шайдорова догоняет Илья, едя в том же темпе. Он наклоняется к уху Мишки, оказываясь в миллиметре от того, чтобы задеть чужую кожу губами, и шепчет обжигающе: — Good bo-oy. If you jump quad toe, I will kiss your cheeks.       Малинин сладостным шёпотом тянет каждое слово.       На английском, вот же мерзавец.       Доведя брюнета до мурашек, парень со спокойной душой разгоняется сильнее, уезжая далеко вперёд. Выскажи своё мнение и беги блин.       Концентрация, мотивация или нечто свыше помогают Шайдорову собрать не только 3 чистых четверных тулупа, но и каскад 4-3 из тулупов, вышедший несколько раз, к своему и чужому удивлению, блестяще, словно это не он на прошлой тренировке успел поваляться на каждом клочке льда тренировочной арены.       Пока Алексей Евгеньевич за бортом чуть ли не прыгает от счастья, Илья снова подъезжает к Мише. — Это красиво, — подмечает блондин уже на русском. — If you land a clean quad lutz today, I'll make your neck red tonight.       И опять стремительно уезжает, практически сразу приземляя этот самый прыжок самостоятельно и сияющие улыбаясь Мише на выезде.        Теперь уже брюнет заходит на лутц и… касается льда рукой на выезде, вот же чёрт!       Тренер тем временем подзывает парня к себе, чего тот не может ослушаться. — Ты молодец, хорошо поработал, — хвалит мужчина. — Вот теперь я узнаю своего Мишку, боевой настрой! До конца тренировки пять минут, можешь заканчивать.       Миша благодарно кивает головой и обнимает Урманова через борт, но отвечает: — Последнюю попытку сделаю, ладно? — и не дождавшись ответа, уезжает, набирая нужную скорость.       Падение с докрученного лутца прямо на задницу заставляет брюнета опомниться и отложить эту затею до дневной тренировки. Илья же сказал «сегодня», а не «сейчас», значит это считается.

***

      В борьбе с лутцом всё же побеждает прыжок — Мише не удаётся собрать его ни на дневной, ни на вечерней тренировке. Он правда пытался: старательно раз за разом заходил на квад, каждый раз допуская какую-нибудь помарку или же вовсе валясь на лёд. Иногда так больно, что головой понимал: останутся синяки. А один раз и вовсе недокрут в «галку» обеспечил ему падение на коленки. Тогда было совсем больно. Повторять не хотелось.       Зато все остальные прыжки и каскады с утренней тренировки сохранились в своём лучшем виде. Это удовлетворяло как Мишу, так и тренера. А в особенности удовлетворяло Илью. И не потому, что настрой Шайдорова был задан им же. А потому что тот смог себя перебороть и переломить, а значит уже на полпути к успеху.       Вечером Малинин прижмёт того спиной к окну номера, заставляя сесть на подоконник и покрывая поцелуями обе впалые щеки, выполняя своё обещание. Затем блондин жадно целует губы, от чего по венам Мишки будто электрические разряды проходят: настолько он этого желал, и настолько это было ему необходимо.       Темноволосый сводит брови на переносице, игнорируя внутреннее удивление, когда Илья переходит на шею, влажными губами оставляя там сначала одно краснеющее пятно, а затем и второе — с другой стороны. Когда Малинин хочет сделать это и в третий раз, Миша внезапно дёргается назад насколько это возможно, вызывая чужую резкую реакцию непонимания и вопросительный взгляд. — Что-то не так? — интересуется Малинин, располагая ладони на чужих бёдрах с забитыми от вечных тренировок, а потому и болящими мышцами. — Ай… — морщится Миша, — отпусти, ну же! — блондин сразу слушается, убирая руки за спину. — Ты говорил, что расцелуешь шею только если будет чистый лутц. Его не было, — с максимальной серьёзностью проговаривает брюнет. — Ты серьёзно переживаешь из-за этого? — не понимает Илья. — Считай, что это утешительный приз. За лутц я бы живого места не оставил, как и обещал, а это — так, баловство. — Баловство, значит? — Мише, кажется, это не понравилось. — Значит давай продолжим когда-нибудь, когда ты будешь серьёзно настроен, — ах, нет, это не недовольство. Глаза Шайдорова разгораются азартом, его выдаёт ехидная улыбка. — Ты шутишь что ли? — Конечно нет. Спать к себе пойдёшь или тут останешься? — Спать? К себе? — Оставайся, — кивает головой на кровать тот, после чего Малинину остаётся только согласиться. Они ложатся также, как и вчера: Илья — к изголовью, а Миша — к нему на колени.       За болтовнёй ни о чём и совместным мониторингом всевозможных социальных сетей парни засыпают.

***

      За несколько дней всё меняется настолько, что в реальность всего происходящего даже не верится.       Миша собирает чистые лутц и флип, после чего исполняет каскад с лутцом в короткой программе и оказывается на промежуточном пятом месте. Былой застоявшийся пессимизм сменяется настоящим получением удовольствия от нахождения на Олимпийском льду, а от былых провалившихся в тёмные круги под ними глаз не осталось и следа — появились только горящие: делом всей своей жизни и любовью. Любовью к Илье, разумеется.       Каждый день, лёжа на чужих коленях в собственном номере, Шайдоров благодарит Илью. За это всё. Без него ничего бы не получилось. Вернее, и не начало бы получаться. Он явно умеет вдыхать жизнь в людей, и он же умеет быть настолько страстным и любящим, что никто посторонний даже представить бы и не смог.       А ещё Илья бывает очень честным.       А ещё иногда много переживает.       А ещё иногда Илья выгорает. И это, мать твою, сейчас и происходит.       На следующий день после короткой тренировка не задаётся сразу же: блондин первым же прыжком заходит на свой нелюбимый флип и с него же падает. Когда поднимается — смотрит потерянно на удивлённого Мишку и пожимает плечами с грустной улыбкой с отведёнными вниз уголками губ.       И с этого внезапного падения будто всё и переменилось: наступила странная череда какой-то усталости и тупой неуверенности. Тупой — не в смысле глупой, а в смысле той, что не режет, а лишь царапает, иногда на миг будто отключая парню доступ к этой жизни вообще и не давая ему сконцентрироваться.

Последняя тренировка перед выходом на произвольную программу.

      Малинин из кожи вон лезет, пыхтя и корячась на льду, лишь бы выдать хоть что-нибудь годное, но делая очередную бабочку, понимает: он просто устал. Нахождение здесь заставило его выгореть целиком и полностью. Он смотрит на арену и понимает, что выступать совершенно не хочет. Это всё слишком. Просто слишком.       А Миша? Миша ничего. Миша на автомате справляется, и единственное, о чём переживает, так это о том, кто сейчас совсем наоборот — на автомате всё валит. Шайдоров поддерживать совсем не умеет, но терпит, когда чужие пальцы так нервно перебирают его волосы, что чуть ли не дёргают. Совсем не умеет поддерживать, но сжимает безумно крепко чужое тело в объятиях, показывая, что рядом, что не оставит ни в коем чёртовом случае.       Миша совершенно не умеет поддерживать. Так почему чужая победа в его голове гораздо важнее собственной?       Перед выходом на шестиминутную разминку брюнет разминает чужие плечи, а после разворачивает того к себе лицом, целуя в лоб и говоря какие-то напутствия по-английски. Но в ответ не получает даже улыбки, только короткое «I will try, but you try too, Misha», а сразу после Шайдорова объявляют для выхода на лёд, и шанса что-то ответить попросту не остаётся.       Тогда Миша и понимает: это конец.       Сейчас раз и навсегда всё решится.

***

Два.

      Именно два дня с момента тех нервных объятий после краха Малинина и сокрушительной, казалось бы, невозможной победы Шайдорова они не разговаривали.       Да какой там разговаривали, они не виделись даже.       Не лежать по вечерам на чужих коленях оказалось гораздо труднее, чем могло бы показаться до.       И Мишке снова холодно. Аж пальцы немеют. И горячий душ вновь не в силах помочь.       Какой-то замкнутый круг.       На третий день Шайдоров чуть ли не сходит с ума. Ему так сильно не хватает длительного живого общения и этих самых вечерних посиделок, но желание как-то связаться с Ильёй он находит эгоистичным — вдруг тот ещё не отошёл, вдруг ему необходимо побыть одному? Поэтому их чат пустует, одни только буковки на клавиатуре Мишиной периодически набираются в сообщение и тут же стираются под гнётом неуверенности. Он читает всё, что пишут в соц. сетях, отвечает на поздравления, следит за всплывающими новостями. В общем, подаёт все признаки жизни, но по-настоящему его волнует только одно: Малинин.       Брюнет понимает, что хватило его ненадолго тогда, когда в час ночи спешными тяжёлыми шагами несется по коридору отеля, параллельно шёлкая пальцами от нервов. Подойдя к чужой двери, из головы улетучиваются все правила и нормы: он не стучит, не звонит в дверь, даже не пишет Илье сообщение, а только сразу как последний чудак дергает дверную ручку, и та, на удивление, сразу поддаётся.       Он проходит в номер, осматриваясь. Удивляет Шайдорова то, что блондин, вероятно находящийся в своей спальне, даже не вышел, услыхав звук открывающейся входной двери. Номер ничем и не отличается от собственного, кроме чужих вещёй и витающего в воздухе запаха сладковатого парфюма и кондиционера для стирки, которым одежда Малинина просто пропитана — аромат въелся туда на века.       Парень наконец проходит в комнату и, видя его, даже не останавливается. Ноги сами ведут к кровати, на которой тот лежит в уже абсолютно привычной позе. Илья вопросительно на того смотрит, откладывая телефон в сторону, а Мишка в свою очередь ложится так, чтобы снова согреться — головой на чужие колени, на этот раз свернувшись всем остальным телом. Он поднимает глаза и встречается с чужими, которые в миг теплеют. И Мишу прожигает. Насквозь. Заживо. Как же он этого хотел. — Как ты? — интересуется Шайдоров. — Я… Удивительно, но в порядке. А вот с тобой что? — Всё хорошо. Теперь — точно. — Не забыл про долг? — И какую ты там шмотку хотел? — Вот эту, — Малинин головой кивает на толстовку светлую, в которую брюнет и одет. — Можешь потом отдать, если тебе холодно.       Но Миша с себя вещь стягивает, в одной лишь футболке оставаясь, и протягивает Илье. — Тебе больше пойдёт. А я уже согрелся.       А светловолосый в ответ на это лишь кофту в сторону откладывает, а рукой горячей под футболку чужую залезает, ощупывая худощавый бок. Шайдоров в миг краснеет, но не отстраняется, а даже наоборот: перемещается, оказываясь лицом к Илье и ластится ближе, сминая пальцами чужой подбородок и подаваясь вперёд, встречаясь своими губами с чужими.       Если что-нибудь загорится, пожарным не звоните.