Загниваю или снова расцветаю

Лаванда самая приятная. Выходит мелкими лепестками, отдаёт приятным привкусом и практически растворяется на языке. Она приходит с первой школьной влюблённостью, ударяет по лёгким на последних майских уроках математики и выходит из горла прямо в раковину школьного толчка, сливаясь еле тёплым напором воды. Серёжа уже еле помнит фамилию этой одноклассницы, потому что неразделённая любовь уходит вместе со стрессом от первых сданных экзаменов. Потом вовсе становится похер на всё — наступают взрослая жизнь, поступление и переезд. На замену цветам приходят мелкие интрижки и перепихоны, которые не стоят реальных чувств. Флюорография и врачи говорят, что ростки успели сгнить и унестись по сосудам куда-то вон из тела, а Дмитриева это особо и не ебёт. Он дотравливает их сигаретным дымом и прописанными таблетками, чтобы наверняка, потому что знакомая тяжесть в груди периодически возвращается к нему во снах ещё следующие два года. Когда впервые сталкиваешься с цветами, ползущими по трахее, уже не хочешь никаких светлых чувств и бабочек в животе. Тебе становится только страшнее, когда понимаешь, что эти самые бабочки должны обитать на ярких бутонах. Не важно, что лепестки помяты мягкими, узкими стенками дыхательных путей, которые с треском растягиваются под давлением тонких стеблей. Бабочки снова ищут дом, а крошечные едва зажившие и податливые альвеолы становятся хорошей почвой для новых ростков. Пионы оказываются самыми разочаровывающими. Ими Серёжа давится прямо на свой день рождения, чуть не выблёвывает торт и пытается отплеваться от удушающей смеси сладкого крема, который уже отдаёт травой и чем-то кислым. Режина была права, когда с оскоминой прожёвывала голубоватый ломтик с его собственной физиономией. В этот раз цветы выходят надорванными бутонами, шлёпаются о дно раковины со звуками кровавых сгустков, смешиваясь с желчью и бисквитом. Горло саднит, но Дмитриев даже не в состоянии включить воду, чтобы прополоскать рот. Он просто пялится в своё отражение и чувствует, как по загривку мурашками пробегается мысль, что его снова где-то наебали. Наебали приторными духами, которыми уже пропитана вся квартира, кричащими признаниями в любви и кучей совместных моментов, похороненных в фотоплёнке. Но хуже было от того, что его впервые послали на смерть от удушья. Возможно Режина сама об этом не подозревает, но сам факт — вся эта хуйня, которая между ними, закончится уже сегодня. Серёжа снова отчалит в диспансер и будет давиться трубками, пока они не достанут до самых кишок. — У тебя всё оке… Блять…— надо избавиться от привычки не закрывать дверь в ванну. Однажды она не спасёт, и Серёжа закончит свою жизнь любовника-неудачника, который скоро станет рекордсменом по количеству отметок в медкарте. Дима застревает на пороге, но быстро ориентируется, закрывая дверь на хлипкий замок и окончательно отрезая их от шумной тусовки, за которой не расслышать давящие хрипы. Он двигает Серёжу бедром от раковины и врубает воду на полную, даже не стараясь унять собственную дрожь. Пытается раздавить помятый бутон и затолкать его в отверстия слива, разминая розовые лепестки в уродливую кашу. Ицков ещё никогда не чувствовал цветы в лёгких: только откачивал от них и никак не мог к этому привыкнуть. Вода из его ладоней кажется целительной, она освежает бледное лицо Дмитриева и заставляет оторваться от застывшего отражения в зеркале. Дима вытирает ему рот и оставляет мелкие брызги на щеках. Когда это не помогает, он обхватывает чужую шею и заставляет взглянуть на себя: — Завтра её уже не будет здесь, — ловит посиневшие на фоне красных белков радужки и просто смотрит, чтобы Серёжа не отключился от смеси ступора и паники прямо у него на руках, — Почему ты, блять, не рассказывал? — Что конкретно? — говорить через растянутое изнутри горло — та ещё пытка, но эта боль позволяет хоть как-то отключиться от по-идиотски разбитого сердца, — Притащи мне таблетки. Они под шмотьём на третьей полке. Дима не размыкает пальцы ещё пару долгих секунд, сдерживается, чтобы не сказать что-то грубое через сжатые губы, и пытается напоследок словить ускользающие зрачки. Серёжа так и не даётся ему, но всё-таки получает свои волшебные пилюли. Становится немного легче, но после этой лёгкости приходит липкий стыд за свою немощность и димин учащённый пульс. Больше они это не обсуждают, но Ицков с радостью с утреца захлопывает дверь за Режиной и выжидает пятнадцать минут, пока её не заберёт такси, чтобы рвануть до ближайшего супермаркета за самым лучшим антисептиком для тела и души. Серёжа ценит такую заботу, но ему не хочется спиртоваться. Его тянет прочувствовать всё до последней тычинки и влажной пыльцы, оседающей на нёбе. Пусть физическая боль заменит душевную — от этого будет чуточку проще. Теперь все эти ощущения можно будет очень трушно заложить в альбом, посвятить им парочку треков и отдельно сказать «спасибо» Режине, что убила в нём веру в людей, но не творчество. Розы оказываются самыми мерзкими. С ними Серёжа слишком входит во вкус странного селфхарма. Отношения с Эрикой в целом напоминают одно большое самоповреждение, Стокгольмский синдром и привычку. Дмитриеву видимо нравится ощущать себя подростком с модной болячкой, которая будет обсуждаться и вызывать в других мысли формата «бедняга, как он страдает». Но Эрика ему действительно импонирует: ему нравится, как её образ сочетается с его собственным, как практически идеально она выполняет миссию «трофейной жены» и как услужливо, с напускной радостью она ластится к его рукам и ширинке. Это чарует и вызывает странное чувство нужности. Радостно видеть искринки в чужих глазах, хоть они вызваны чем угодно, но не любовью. В этом Сережа убеждается прямо на бэке после концерта, пока перемещается по тусклым коридорам, зажав предплечьем хрустящую обёртку скромного, но трогательного букета роз. Горло саднит от криков на сцене, поэтому он не сразу обращает внимание на вполне показательный кашель. Сначала это мелкая соринка, раздражающая слизистую, а затем тяжесть опускается ниже, ощущаясь как воздушный шарик, который наполняется воздухом, надуваясь вверх по дыхательным путям. Приходится остановиться прямо посреди коридора, чтобы затем найти опору в шершавой бетонной стене. Цветы распускаются быстро, не успевая дойти даже до миндалин, и кашель настигает так же сильно, как и в прошлый раз. Только сейчас Дмитриеву удаётся сдержаться, чтобы не привлекать внимание стаффа. Поэтому пара красных лепестков оказывается сразу на ладони, а затем — под подошвой сапог, превращаясь в стёртые кляксы. Букет он не выбрасывает и спокойно доносит до гримёрки, оставляя его в качестве символа своей глупости. *** Дима уже даже ничего не спрашивает. Он просто замечает всё издалека, улавливая запах знакомых пилюль и прикидывая, насколько быстро уменьшаются миллилитры в бутылке вина. Тур Серёжи закончился два дня назад, теперь его тело практически не подаёт признаков жизни, а волосы горят факелом в свете торшера. Дмитриев завалился в квартиру практически без предупреждения, набрав за пять минут до прихода, чтобы уточнить, нужно ли прихватить что-то в магазине, кроме бухла. Хлеб там… Или что-то сладкое, если, по всем русским традициям, после пьянки захочется выпить чай у компа под какой-то бредовый арт-хаус. Как в старые-добрые, которых уже слишком давно не было. Первая бутылка почти выпита, звук на телевизоре врублен только на четыре значения, показывая какой-то глупый ролик с ютуба, а Дмитриев осторожно дремлет на диване, прижимая к груди одну из подушек. Необычно умиротворённо и даже как-то слишком мило, если исключить довольно потрёпанный вид и осунувшееся лицо. Есть в этом что-то беспокойное, и Дима не может перестать об этом думать, вспоминая все тревожные смс-ки, которые он успевал разгребать во время их наложившихся туров. Местами казалось, что Серёжа в неадеквате, но как-то иначе. Не как обычно, когда он пребывает в полнейшей эйфории от вниманиеблядства. Пару раз хотелось спросить про Эрику, но как-то язык не поворачивался. Нытьё про отношения внезапно стало запретной темой в их разговорах. Как и ханакахи. Это произошло именно в тот момент, когда на горизонте замаячила новая и не самая надёжная пассия, от которой за километр разило какой-то подозрительной хуйней. Ицков бы даже назвал её голд диггершей, но вновь промолчал, зная, что Серёже это попросту не понравится. Он смотрит на чужой профиль, думая, что такие синяки не появляются от простуды и хронического недосыпа и что капилляры лопаются только от слишком сильного напряжения. Примерно такого, когда пытаешься не выкашлять свои лёгкие вместе с целой клумбой ебучих пионов. В памяти до сих пор слишком свежо, как Дима пытался сбить лихорадку у несоображающего тела и прибирал лепестки вокруг толчка. Серёжа будто чувствует его взгляд сквозь сон и слегка дёргается, позволяя заржавевшим мышцам расслабиться. Ицков же вздрагивает в ответ от внезапно разрушенной тревожной идиллии, но не отводит глаза, пытаясь подметить что-то подозрительное в чужом дыхании, потому что понимает головой: всё это выглядит слишком знакомо. Будто вот-вот случится приступ. Примерно такой же, какими Дмитриев страдал ещё месяц после ухода Режины, пока его снова не упрятали в больничку, от которой он отнекивался практически ползком, думая, что в этот раз пронесёт. Но не пронесло. Из-за этого им пришлось стопнуть работу, а Диме каждую неделю делать передачки в стационар и маячить под окнами больницы, чтобы Серёжа совсем не сгнил в компании таких же несчастных малолеток. Где-то в фотоплёнке даже осталась картинка с грустным Дмитриевым, который виднеется через решётчатое окно. Они даже сделали из неё стикер для телеги и использовали в качестве реакции на крайне сомнительные интернет-краши и вполне реальные недомутки, в которые продолжал впадать Серёжа. Весь путь от этого как-то не по себе. Ресурсы ангела-хранителя тоже рано или поздно придут к концу, но Дмитриев плохо это понимает и всё равно стабильно приползает к порогу диминой квартиры и заваливается на скрипучий кожаный диван, сворачиваясь в позу эмбриона. Это разрывает изнутри, но Ицков каждый раз принимает это покоцанное животное обратно, чтобы зализать его раны, чувствуя чужие фантомные боли в груди. Он смотрит дальше, сосредотачивается на нервно подрагивающем кадыке и старается прислушаться к дыханию, к которому постепенно добавляется сквозящий свист. Знакомые мурашки и тошнота подкатывают к собственному горлу, потому что Ицков прекрасно понимает, что будет дальше. Ему уже приходилось дежурить около чужой кровати, чтобы знать, когда вовремя вмазать между острых лопаток. Серёжа задыхается прямо во сне: размыкает губы и пытается схватиться ими за кислород. Приходится сразу же вскочить, чтобы успеть перевернуть его на живот. Пьяные пальцы дрожат и не слушаются, пока в голове полнейший штиль, перебиваемый бормотанием телевизора. Смена позы нихуя не помогает, а Дмитриев уже в анабиозе — жизнедеятельность выдают только тяжелые хрипы и мельтешение ресниц, не скрывающее белки закатившихся глаз. Ткань футболки трещит в сжатых кулаках, когда Дима пытается вернуть отяжелевшее тело обратно на спину. Губы напротив уже синеют, и сквозь них пробиваются первые алые комья лепестков, которые превращаются в жуткое зрелище, выделяясь на фоне белых зубов. Ицков судорожно пытается вспомнить задроченную до икоты памятку для друзей «утопающих в цветах идиотов». Взбирается на серёжины бёдра и хватается пальцами под нижней челюстью, чтобы распахнуть её как можно шире. Пальцы стукаются о передний ряд зубов и проникают глубже, касаясь влажных шелковистых лепестков. Приходится сглотнуть рвотный позыв и идти дальше, нажать на корень языка, чтобы открыть доступ хоть к какому-то кислороду и приблизиться к главному виновнику пиздеца — бутону розы, который уходит стеблем вниз по глотке. Дима запомнил навсегда: не тянуть вверх, просто добраться до цветоложа и тянуть к основанию языка до характерного хруста. Цветок отвалится сам, и его просто можно будет сплюнуть. Ицков пытается сделать всё это, параллельно стараясь удержаться коленями на скользкой коже дивана и чувствуя, как постепенно оживают ладони дмитриева, касаясь его где-то под рёбрами. Слышится стон, больше напоминающий мычание в агонии, тот самый характерный щелчок, и бутон оказывается у Димы на ладони. Алый, слегка помятый, но до омерзения красивый. Детище самой ебанутой привязанности-тире-любви, в которую Ицков так не верил, но снова оказался прав. Он грёбанный садовник, который не может избавиться от сорняков. *** Серёжа шутит, что в больничке скоро можно будет вешать мемориальную доску с его фамилией около палаты. Медсёстры уже знают его по имени, но хорошо понимают, что не стоит стрелять в него глазками. Себе хуже будет. Поэтому Дмитриев хлебает свой недосоленный суп в общей столовке и больше не получает к нему лишний кусок хлеба. Горло всё ещё першит, а шрам через всю грудь саднит, но тошно не от этого. Хуёво от того, насколько медленно течёт здесь время, и от того, что Дима пропал с радаров. Даже не помаячил под окнами палаты и не попытался пробраться в стационар в редкие часы посещения. Телефон Серёже так и не вернули, чтобы «лишний раз не волновался», поэтому до Ицкова не доебаться лишней парочкой сообщений. Это очень даже понимаемо — после такого экспириенса Дмитриев бы сам предпочёл комнату с белыми стенами или полностью раствориться в работе, а не гнить рядом с умирающим долбоёбом. Серёжа не понимает как, но скребущее чувство под рёбрами пробивается даже сквозь транки. А ответ находится в его медкарте, где тонкой, стандартно нечитаемой прописью стоит две пометки от психиатра: «эмофилия и чувствительность к всплескам нейромедиаторов…». И куча другой непонятной чуши, в которой Дмитриев не хочет разбираться. Приятнее думать, что ты находишься под действием чьей-нибудь порчи, чем под влиянием глупых гормонов и ловушки собственной психики. А ещё он думает о Диме, и о том, как ему стыдно, что три года подтирает ему слюни, сопли, слёзы и всякого рода растительность. И практически ничего не просит взамен, просто хотя, чтобы Серёжа находился рядом. Желательно живой и не оставляющий дорожку из лепестков роз за собой. От этого снова дёргает свежие швы. Как чувствуют. — Дмитриев, на свиданку. Ожидают, — Серёжа чуть не опрокидывает тарелку, случайно слишком сильно нажав на её бортик ложкой. Место надреза снова ноет, а повязка постепенно превращается в парник. Либо Дмитриев подхватил инфекцию, либо снова расчувствовался. Но нет времени думать об этом: до конца посещений осталось всего тридцать минут, и если там его ждёт Дима, то им не хватит этого несчастного получаса. Поэтому Серёжа слегка расплёскивает на ходу остатки бурды в тарелке, пока пытается донести её до окошка, где принимают грязную посуду, и чуть не поскальзывается в своих нелепых красных тапках, которые, он уверен, Ицков специально сунул ему в сумку с передачкой. Вслед Серёже доносится мерзкий крик медсестры с поста, чтобы он перестал бегать по коридорам. Но Дмитриев несётся дальше, чуть не врезается в дверь на лестницу, пропускает несколько ступенек и еле успевает хвататься за перила на резких поворотах. На подходе к первому этажу он затормаживает, потому что в окне маячит что-то сильно знакомое: тёмный силуэт Ицкова и одежда не по погоде слишком легко угадываются на фоне мелкой метели во внутреннем дворике. Дима курит и не получает пизды только потому, что ему составляет компанию медбрат, который знает слепые зоны у местных камер и который уже давненько показал ему укромные местечки для курения. Серёжа чертыхается и вспоминает, что даже не накинул куртку, оставшись в толстовке, — свежим боевым ранам не понравится бонус в виде обморожения, но как-то нет желания бежать пять этажей вверх. Дима не будет ждать. Хотя, кто будет пиздеть — он с радостью бы и замёрз в сугробе ради Дмитриева. Второй госпитализации они оба не переживут, поэтому Серёжа всё-таки решает спуститься к сквозящей металической двери, через порог которой задувает самые бойкие снежинки. Холод неприятно обдаёт ноги, но Серёжа даже не дёргается, только уверенно толкает дверь, чтобы сразу же столкнуться с тем самым медбратом. Его брови заговорчески подлетают на лбу, но он ничего не говорит, лишь кивает и проскальзывает обратно в тепло, оставляя Дмитриева практически наедине с московской непогодой и першением в горле. — Ты еблан без куртки ходить? — Дима замечает его сразу же и успевает ляпнуть раньше, чем подумать. А Серёжа вообще ничего не отвечает. Только смотрит на букет белых лилий, которые Ицков прижимает к груди, сложив руки в замок. Замёрз придурок, но Дмитриев даже не представляет насколько, потому что совершенно не чувствует, как острый ветер хлещет по щекам. Дима запомнил его любимые цветы.