Крапива, крылья и Кассиопеи

Ночь тихо погасла, растворившись в рассветной дымке. Луна укатилась за горизонт, и пусть даже Никаль знала, что настоящей она никогда не будет, не признать ее холодной белоснежной красоты было бы преступлением. Нод-Край потихоньку просыпался: шевелились звери глубоко во влажной земле, в высокой траве стрекотали сверчки и лунные мотыльки, которых так и хотелось поймать в ладони, из-за горных вершин острова Хийси, смелея, потихоньку поднимался краешек солнца. Звезды гасли над мягкими сизыми склонами, и тонкий брезент палатки гладил по-весеннему нежный северный ветер. На самом деле она бы спала прямо на траве под раскидистым деревом, если бы не боялась схватить простуду перед самым важным событием в этом году. Они отмечали день рождения каждого члена семьи, неизменно собираясь вместе, сколько бы не было работы у папы, сколько новых учеников появилось у мамы и как далеко не забралась сама Никаль, но именно папин почему-то был самым особенным. Мамин – тоже, если бы не вечный солнечный зной, плавящий Никаль заживо и раскалявший голову до потери сознания. Они всегда встречались утром и собирались под вечер, когда было покончено с делами в школе и Ордо Фавониус, когда был разведен костер и звезды выплывали на по-летнему яркое чернильное небо; сидя у костра рядом с широкой лесной рекой, распивали сладкий малиновый сок с пирогами, принесенными из прохладной кухни в плетеной корзинке, и пели песни под арфы и цитру. В летнее солнцестояние ночь была хоть и самой прекрасной, но и самой короткой во всем году, а теплый и ласковый весенний папин день, казалось, мог длиться бесконечно. У нее уже был заготовлен подарок. Хоть ее творческой натуре и было порой сложно просочиться между зубьев бронзовых шестеренок и механизмов и отогнуть пару листов на неизменном планшете-досье, заглянув в родную и бесконечно далекую душу, она раз за разом находила лазейку: в особенно захватывающем и трогательном пейзаже, схваченном прямо облитым сверху донизу ярким рыжим закатом, в пакете свежей летники, сорванной с кустов перепачканными в соке ладонями, которой совсем скоро суждено было отправиться в походный котелок, раствориться в сахаре и остыть между двумя пышными пшеничными коржами в море мяты и крема, в забавной металлической кружке на выставке-ярмарке, две большие шестерни на которой начинали вращаться, как только ее подогревали, и в маленьких, но милых открытках, раздаваемых юными почтальонами у продуктовой лавки совершенно бесплатно, спустя пару минут украшавшихся размашистыми надписями и «с любовью, Ника». Она готова была потратить на это пять закатов, десять вечеров, пачкаясь в летнике, спотыкаясь о крошечных роботов, любопытных кротов и поскальзываясь на мокрой от росы траве, бесконечный знойный день, высматривая на рябящих перед глазами торговых рядах то самое, то, что нужно, лишь бы в итоге родное, часто слишком серьезное лицо украсилось любимой веселой улыбкой. Она была бы не совсем честна, если бы сказала, что не скучает по временам, когда они все жили вместе; когда она училась дома и помогала маме в школе, которая открылась лишь недавно и была еще немного пустой и пахла деревянными опилками, когда папа уезжал в Фонтейн лишь на деловые встречи и научные лекции, когда младший брат мечтал вступить в ряды рыцарей Ордо Фавониус и целыми днями бегал по дому с выточенным из осиновой палки копьем наперевес, а лучшие друзья были совсем не так уж далеко, таская по двору пушистых курочек и ставя эксперименты на крошечных самодельных ветряных мельницах. И пусть тогда все казалось легче и проще, а будущее виделось чем-то неясным, далеким и туманным, Никаль бы снова соврала, если бы сказала, что не рада тому, как в итоге все обернулось. Даже просиживая целые дни напролет в библиотеке, решая длинные вереницы примеров и уравнений и штудируя карты из ордена, она всегда знала, что будет путешествовать. Рано или поздно, но дух приключений вытащит ее из-за стола, поднимет от книжных стопок, вздернет за шиворот и поставит на ноги, вместе с расшитой звездами сумкой наперевес и напоенным силой мечом в руке. Это стало ясно уже тогда, когда вдохновение для новых картин и рассказов всегда приходило к ней под бескрайним синим небом, под сенью кедров и елей, под бушующим ливнем или насвистывающей колыбельные сизой метелью. Никаль знала это так же, как знала о том, что Скоморох станет изобретателем, при этом оставаясь искрящим уверенностью и харизмой актером и режиссером с театральных подмостков, с их заросшего травой заднего двора переросших в скромный школьный зал и впоследствии – в оперный театр Эпиклез под высоким темным потолком, где звенели громовые аплодисменты, дробясь среди кровавого бархата и софитов, Дария поселит своих курочек на крутых склонах зеленых лугов и наконец-то заведет пегасов и единорогов, мама продолжит расширять свою школу, папа – совершать передовые открытия с высоты внушительной громады Исследовательского Института, а брат исполнит мечту и сменит осиновое копье в веснушчатой руке на самое настоящее. Можно сказать, у нее не было выбора с самого начала. Скромный костюм оброс звездами-заплатками, следами падений и подъемов, меч постепенно набрал золотую силу вместе с бесчисленными тонкими зарубками, не поддающимися полировке, сумка наполнилась травами, книгами, дорожными заметками и зарисовками, старинными артефактами, а сердце – смелостью, отвагой, легендами и впечатлениями. Ее картины легко продавались на городских праздничных фестивалях и ярмарках, рассказы и истории пользовались популярностью далеко за пределами родного города, разлетаясь на пересказы взахлеб, множественные переиздания и театральные постановки, карманы тяжелели от моры и почти сразу же – от подарков друзьями и родным. Никаль возвращалась домой, готовая рассказывать о своих приключениях, протягивала окружающим ее радостным детям механических жуков и инадзумские амулеты-желания на раскрытых ладонях, с гордостью демонстрировала снимки на новую камеру, подаренную на день рождения, показывала бесчисленные зарисовки и картины. С некоторым смущением протягивала серебристую брошь в виде компаса Скомороху, оказавшемуся в толпе по совершенной случайности – видимо, по такой же, по какой эта брошь была куплена. Иллуги подбадривал ее, стоя рядом у прилавка, деликатно игнорируя розовеющие щеки, и в конце концов подозвал продавца сам. Никаль вспоминала, как крепко обнялась с ним на прощание, оставляя на память одну из лучших картин и не зная, когда вернется в следующий раз. Скоморох смотрел на ее ладонь слишком долго, как смотрел часто, вызывая у Никаль ощущение полного, абсолютного провала, чтобы через секунду прогнать его растерянной, но искренней и радостной улыбкой. Она не помнила, откуда и почему взялось это прозвище, знала лишь, что по имени не называла его ни в дневниках, ни в мыслях. Лишь при встрече, аккуратно и выверено перекатывая первую «Р» на языке. А еще знала, что это в целом бессмысленно. Что за этой улыбкой и «Р» ничего не последует. Ничего такого, что могло бы дать лишнюю надежду ее сердцу, измучившемуся, истосковавшемуся по чему-то полузабытому, оставшемуся катастрофически далеко в прошлом, когда не было еще школы и был лишь уставленный поломанными ветряками задний двор, шутливые папины замечания и завернутая в хрустящий поджаристый лаваш толченая картошка со свежей зеленью. Поэтому она завернулась и ушла, едва улыбнулась в ответ на благодарность, не осталась, чтобы посмотреть, найдет брошь свое место на ремне сумки или на отвороте плаща и сразу бросилась в материнские объятия, пахнущие лавандовым букетом и родным ветром, всегда зовущим домой. Никаль чувствовала и слышала его везде, где бы не находилась, и рано или поздно, но всегда следовала этому зову. Дорога ветвилась, петляла, изгибалась и пряталась, но всегда приводила к дому, тихо и спокойно стоящему в окружении маминых лавандовых грядок под сенью зеленых дубов. В этот раз дорогу размыло дождем, и Никаль шла, поскальзываясь на мокрой грязи, пачкая носы звездных сапогов и крепко прижимая к груди подарки. Капли проникли даже сквозь капюшон, и бережно уложенные темные волосы теперь грустно и жалко липли к лицу. – Ника? Это правда ты? – сквозь шум дождя она различила знакомый голос и не поверила своим ушам. От сплошной сизой пелены отделились два силуэта, и всего через пару шагов Никаль бросилась им навстречу, уже не волнуясь о летящих на любимые брюки мелких искрах грязи, на ходу убирая подарки в сумку и кидаясь в объятия брата и любимой подруги. Волосы Дарии помимо шампуня пахли ветром, солнцем и свободой, как пахли почти всегда, сколько она ее помнила; сминая под пальцами плотную ткань жилетки, она выдохнула прямо в мягкое золото: – Ты приехала! – Хотели сделать тебе сюрприз, – улыбка сквозила в ее голосе, мешаясь с плохо скрытым желанием расхохотаться. – Но вышло, как вышло. Никаль думала, что не готова будет увидеть Скомороха за ее плечом, но на самом же деле внутри почти ничего не екнуло. Даже когда взгляд скользнул с темных кудрей вниз, где блестел дождевыми каплями серебряный компас, сердце осталось почти спокойным. От брата, который продолжал обнимать ее сбоку, за версту разило жареной рыбой. – Опять нарушали правила, рыцарь Рыжий Орел? – насмешливо спросила она. Рыцарь Рыжий Орел тут же демонстративно разорвал объятия, возмущенно закатывая глаза: – И ты туда же! Плащ, а за ним и весь мокрый костюм отправились сушиться на печь в гостиной; Никаль сидела в длинной домашней юбке, поджав под лавку ноги в маминых тапочках и улыбалась, глядя на то, как Дария в ее расшитом бусинами и лентами пестром халате смеется над шутками Мира, мама разливает чай, украдкой разглядывая выстроившиеся в ряд новые картины у дальней стены (последняя с Кладбищем ночи у Никаль была любимая); Скоморох стоял в дверном проеме, о чем-то разговаривая с папой. Он время от времени кивал, запуская пальцы в черно-серебристые кудри, и Никаль подумала, что если смотреть на них со спины, высоких инженеров, кудрявых и темноволосых, можно подумать, что они отец и сын. А потом Скоморох развернулся и быстрым шагом направился к ней. – Вот, – на раскрытой ладони сверкал и переливался круглыми камушками золотисто-лиловый браслет. – Это тебе. Никаль осторожно взяла подарок. Он скользнул по руке и остался на запястье так, словно был там всегда. Скоморох наблюдал, не отрываясь, словно загипнотизированный, но Никаль знала, что это у него привычка такая. – Спасибо. Прости, ничего тебе не привезла. Не знала, что ты приедешь. Он помялся, пряча руки в пальто. Только сейчас она заметила, что он его не снял. – Ничего. Я ненадолго. Молчание было прервано плетеной диванной подушкой, которую брат швырнул в нее через всю комнату. Дремавший рядом на скамейке Уголек подскочил, отпрыгивая под стол. – Защищайся или сдавайся! – завопил Мир, и Никаль была готова поклясться, что знает, у кого он этому научился. Радовался он недолго: всего через пару секунд подушка нашла свою цель, подтолкнутая голубоватым потоком воздуха. Дария оценила маневр, а брат обиженно надулся; горелые подушки в доме не приветствовались. В разгар битвы, отвернувшись на мгновение перевести дух, Никаль заметила, что Скомороха в комнате уже нет. Родители стояли у стола, переговариваясь о своем, и лишь темнела пара влажных следов на коврике у двери. Она смотрела в бушующий за окном ливень, но недолго; в следующий момент огромная диванная подушка припечатала ее прямо к полу. Дария уже задыхалась от смеха, катаясь по разграбленному дивану, и Ника возмущенно закричала из-под подушки: – Рыцарь Рыжий Орел, сколько вам лет?! Ответом ей стал Дарин заразительный смех и предложение именинника попробовать торт. Вечером, лежа в своей постели, сквозь годы остававшейся по-прежнему самой уютной из всех, на которых ей доводилось спать, но после долгих недель под открытым небом на жесткой земле и мокрой траве кажущейся чересчур мягкой и удобной, она разглядывала потолок, на котором еще около десяти лет назад нарисовала звездное небо. Вспоминала, как пришлось отмывать всю комнату от краски и извиняться за то, что испачкала в ней мамину рубашку и волосы брата, глазевшего на весь процесс снизу. Вспоминала восхищенные глаза Дари и скептический взгляд Скомороха, а потом вспоминала, как заночевала под открытым небом в первый раз. Как раскинулись над ней звезды, и слезы выступили на глазах от восторга и щемящего осознания, что такая красота может быть ненастоящей. В свои немного кривые звезды на потолке она вложила всю свою душу. А что вложил в сверкающие на ночном фальшивом небе тот, кто создавал их? Можно ли было создать нечто подобное, ничего при этом не чувствуя?.. Никаль подумала про маму и папу; вспомнила громкий смех Линнеи, очаровательную мягкую улыбку Иллуги, красивые глаза Лоэна, шелковые волосы Флинса, гладкие прохладные руки Дарии, золото ее волос и зеленые искры в глазах, веснушки на носу у брата, родинку под глазом у Скомороха, обычно скрытую выбивающейся кудряшкой, которую Нике раньше нестерпимо хотелось заправить ему за ухо. Знали ли все они, на что смотрят, задирая голову? Знали ли они, как ценна каждая эмоция, каждый взгляд перед лицом глухой, всеобъемлющей пустоты? Она до сих пор хранила в памяти каждое касание, заставляющее сердце замереть или радостно подпрыгнуть, хранила каждое объятие, согревающее душу теплом, хранила взгляды и крошечные подарки, потому что в каждом из них были слова, которые остались не высказаны, но теперь были навеки запечатаны, как жуки в янтаре. Она подняла вверх руку, разглядывая перевитый золотом браслет. Гладкие круглые камешки красиво мерцали в полумраке. Последнее, о чем она могла бы подумать, это что Скоморох может подарить ей нечто подобное. Конечно, она часто носила браслеты, иногда надевая на запястья по целых шесть, лишь бы там уместились все – и мамин, и Дарин, и Алисин, но сама мысль о том, что он стоял у прилавка в центре Фонтейна и выбирал украшение с мыслью о ней… Никаль вздохнула и повернулась к окну. Луна светила, протягивая молочные лучи по лоскутному покрывалу. Протянутый ей Иллуги маленький шпороцветник остался между страниц купленного в Нашгороде «Эха раковины», крошечная старинная монета от господина Флинса, подаренная в ответ на ее картину светящегося в ночи маяка грела сердце в нагрудном кармане синей рубашки, какая-то подозрительная кость, в шутку брошенная ей Лоэном в первую их встречу, лежала на почетном месте в ящике стола. Все они были тихими и негромкими, по-своему дорогими и милыми сердцу, но в этом браслете даже на первый взгляд было запечатано слишком много. Никаль подумала, что обязательно напишет об этом в своей следующей истории. А потом ветер укрыл ее сны.