Noem Me Wild

Hey, waar denk je aan?

Эй, о чём ты думаешь?

Je ogen stralen langzaam langs me heen

Твой взгляд медленно скользит мимо меня

      Монако — большая деревня, но даже это не было объяснением тому, что Джордж угадывал местоположение Макса до координатных секунд. Изгиб его брови, поток мысли, упакованный в философию внутренней энтелехии, восстающей против грубой окружающей материи, маяк на места силы. Набор красивых фраз — для Джорджа простейшая логическая цепочка. Поток мыслей Макса был для него прямым и понятным, как какая-то вековая сосна в лесу Скандинавии, максимум — слегка изгибистым как трасса в Монце. Казалось, что они знакомы вечность, на деле — лишь слегка меньше половины его жизни. Джордж обожал и ненавидел относительность. Он был богаче и счастливее почти целой планеты, с Максом он был никем, для Макса..? Всем было бы слишком большим словом, пусть и состоящим всего из трёх букв. Но хотелось верить, что хотя бы половиной, равной половине жизни, в течение которой они знакомы, которая исключительно математически стукнет завтра.       Макс и правда был там. В месте, оглушительно скрытом для Монако и ослепительно громком для всего остального мира. Прохладное море своим спокойствием тушило пожары наивной молодости местных клубов и безрассудной надежды небезызвестного казино. Вода гипнотизировала, топила в легкости. Они оба были воздухом по призвания космоса, скоростью по велению судьбы… Возможно, она являлась произведением этого космического предзнаменования на их внутреннюю искру, которая боялась воды. Макс и правда был сосной. Твердый, надежный, готовый сгореть, чтобы поделиться своим теплом. Совершенно бесполезный, если отсыреет. Джордж же напоминал кислоту. Едкий, шипучий. Взрывающий оболочку своим теплом, если пытаться его потушить.       Джордж не наступал. Не давил. Появился в поле зрения небрежным мазком акварели. Взглядом даже не огладил, слегка порезал как неудачным движением бритвы. Песок ластился к ногам, хотелось в него упасть, построить невинный куличик для него, который следующей же волной прилива размоет в густую противную кашу. Не корить за это волну, а расцеловать как старую подругу. Полюбить как Ундину, потому что иначе воду любить нельзя. Мечту морозил февраль. Всю жизнь морозил февраль. //достать чернил и плакать//       Макс не опускал головы. Хотя, зрелище было необычным. Джордж Расселл в своей роскошной куртке и неизменно светлых штанах на коленях перебирает песок на замёрзшем пляже. Эклектичная оболочка, впрочем, предельно близкая к его нутру. Джордж выглядел моделью с обложек Vogue, резным фасадом миланского Дуомо. Джордж пах сырой плодородной землей, парным молоком и цветущей липой, пах домом. Своим существованием он напоминал, что Бог слепил человека из глины, что Христос ступал босыми ногами по песку, что все дивы были рождены на земле. Макс любил рассматривать его, когда он не видит, чтобы не отвлекать его от определенно судьбоносного времяпрепровождения, чтобы созерцать его в умиротворённой простоте.       Не зря на эмблеме Макса был лев. Прямо как представитель семейства кошачьих он требовал спокойствия и уважения. Подойдёшь слишком быстро — зашипит и убежит, либо укусит. Джордж это прекрасно знал, из психологической игры это давно уже превратилось в бессознательную рутину. Но сейчас опять хотелось бросить снисходительное «кис-кис», чтобы этот благородный котенок хотя бы удостоил ленивым взглядом. Зачем ему это пластиковое море, когда в него впиваются два бушующих океана. Но проронить слово — поднять белый флаг. Кипенно-белый, цвета, режущего глаза своими попытками быть идеальным. Как поддельный фарфор, нежно поблёскивающий на полке огромного супермаркета. А за истинность своей фарфоровой личины Джордж готов был проливать кровь как в старые времена на рыцарских поединках. Даже ассоциация с капитуляцией без защиты была ему противна до удушья. Возможно, поэтому их кошки-мышки продолжались до бесконечности. Моментальная сила, слабость на длительной дистанции. Жаль, но ни того, ни другого не интересовали дистанции длиннее семидесяти восьми кругов.       Наконец Макс снизошёл до того, чтобы с грациозной ленцой наклонить голову на бок и задержать взгляд. На долю секунды, нет, на бесконечность. Время ведет от Бога к апокалипсису, каждый его шаг — безумно много. Поэтому они не здороваются. Этап вежливых прелюдий пройден полжизни назад, сейчас лишь грубая реальность, щедро сдобренная кампотским чёрным перцем. Слова не режут тишину, вплетаются органично: — Ты сослал меня на Нордшляйфе.

En ik heb geen idee wat je hebt meegemaakt

И я не представляю, через что ты прошёл.

Als je een plek zoekt, mag je heus wel met me mee

Если ты ищешь место, ты можешь пойти со мной

      Не было ни претензии, ни вопроса. Голая констатация. — Предложил, — механически поправил Джордж. Как поэт своей судьбы он не терпел дилетантских трактовок собственных метафор. Слово — лишь комбинация букв, которую каждый интерпретирует по-своему. Джордж знал, что несмотря на ошибки, Макс это всегда делает как нужно. Вошедшие под нужным углом иглы расплываются аккуратной гладью, под ошибочно острым — рисуют кресты. Крестов в их жизни бы хватило на несколько походов, на новый номер Макса точно. — Поедешь со мной? — нежный вопрос будто зависает в воздухе. Оба знают, что влюблены, оба знают, что в одно, оба знают, что по-разному. Один — фанатик, сектант, готовый принести в жертву не многое, а всё. Создающий новые личины, чтобы класть на алтарь всё больше и больше ценнейшего временного ресурса. Другой — еретик, хранящий свою искру в множестве разноцветных фантиков. Дешевая фольга удовольствий, позитива, медийного лоска, скрывающая простую истину. Внутри сидит такая же необузданная, клыкастая, чёрная израненная жажда.       Макс обожал жарить стейки с кровью. Джордж готовил к ним гранатовые соусы со свежей зеленью. Джордж обожал, что создаваемое его руками в сравнении с Максом становилось нежным. Макс рядом с ним никогда не скрывал страсть к приторно сладким голландским вафлям, окрашенным в разные цвета и декорированным умилительной посыпкой.       Макс взял руку Джорджа в свою, с методичной скрупулёзностью очищая её от налипшего песка. Пальцы вырисовывали причудливые узоры. Сердце Джорджа билось сильно для других, но никогда для себя. Руки хладели моментально, напитываясь лишь чужой близостью. Возможно, иголки входили лишь чтобы насытиться чужой кровью вместо своей. Вампир энергетический и возможно натуральный. Хотелось сейчас Макса укусить, чтобы забыл о всех недовольствах и думал только о нём. Макс этого не чувствовал, продолжая оборонное наступление: — Я её сниму. Для нас двоих.       Джордж видит в глазах, что не серьезно спрашивает, хорохорится. В случае твердости намерения он бы уже проезжал Швейцарию. Возможно, связанный и в багажнике — так веселее. Но слабая апробация дозволяет куражиться и смеяться в лицо в ответ: — Может лучше ко мне?

Buiten is het stil, maar vanbinnen gebeurt veel

Снаружи тихо, но внутри хаос

Noem me wild, maar hoop dat ik alles vergeet

Назови меня диким, но, надеюсь, я всё забуду

Ik ben wild, ja, maar ben net zoals jij

Я дикий, да, но я такой же, как и ты

En wie danst is vrij, ja, wie danst is vrij

И тот, кто танцует — свободен, да, свободен

— Ты же в курсе, что можно было просто пригласить меня в гости вместо укола через медиа?       Квартира Джорджа была идеально готова к приему гостей. Гостя. Сервированный стол с подставками из соломенного жгута и симпатичным зелёным растением, напоминающем луговую траву в горшочке. Недопитая баночка Ред Булла у раковины. Джордж всегда считал его похожим на сироп от кашля, но разве Макс не болезнь? Для большинства он холера и чума в одном лице, для Джорджа, честно, тоже, но в дозе прививки, позволяющей пережить абсолютно всё. — Если бы тебе так было интересно, мы бы давно просто были вместе.       Он всегда был кокеткой и врушкой. Светлоликим, искренним, позитивным героем. Близким даже к тысячеликому, с поправкой на то, что удача к нему повернется лишь когда все тысяча личин разобьются вдребезги, прыгнув со скалы. — А мне казалось, это ты от них светиться начинаешь.       Бинго. Бесит. Джордж смазывает самодовольную улыбку поцелуем, чувствует, что Макс смеётся прямо в поцелуй. Бесит ещё больше. Запускает язык ему в рот, закручивая в танце, в надежде, что он не поймет, как его распутать и больше ничего не скажет. Макс умнее, он отрывается от змеиных ласк, перча поцелуями острую линию челюсти и спускаясь ниже, к чувствительной коже шеи. Он знает, что лишь так может добыть чуть более тяжелый вздох, в случае Джорджа звучащий громче любого стона и, лишь услышав его, отстраняется, укрываясь фартуком непринужённости и быта. — Что на ужин сегодня? — А ты чего хочешь? Хлеба? — издевательски падает с его губ. Он ненавидит умолять. И не будет. Но хочется. Врезать до звёзд в глазах, чтобы он понимал хотя бы половину его чувств. Чтобы вновь покупался на шипы от роз вместо кинжалов под ребра. Оба уже не мальчики, оба уже теряли на кону всё. Но продолжают подпитывать внутреннюю лудоманию, не забывая ругать гран-при Вегаса во всех интервью. — Зрелищ, — сжаливается Макс, утягивая Джорджа за собой в спальню. Знает всё вслепую спиной наощупь, как будто имеет право здесь хозяйничать. Опять бесит. Но смотрится органично, ощущается правильно. Как и его руки на плечах. Но лучше под рубашкой, на талии, оглаживая точёные кубики пресса, создаваемые лишь ради чужого восхищения. — Ты же хотел, чтобы я на тебя посмотрел?       Нет, хотел, чтобы потрогал. Хотел, чтобы… Руки Макса могут автоматически задавать движения руля на каждой трассе календаря и автоматически расстёгивать пуговицы на каждой из рубашек Джорджа. Рот Макса может неловким движением губ загнать в петлю, свисающую из окна небоскреба. А может как сейчас, прикусить сосок, призывая все нервные окончания наконец оторваться из продумывания ходов и генерации траекторий. — Ты такая шлюха до внимания, Джордж. — А ты истеричка.       Макс грубо тянет его брюки за ремень, выражая недовольство, Джордж недовольно шипит, неизвестно, жалея себя или дорогую ткань брюк, которая уж точно не заслужила такого отношения. Макс бы рвал тысячу таких, лишь бы Джордж продолжал так непосредственно раздражаться. Расстёгивает ремень в надежде заработать ещё один вздох. Разочаровывается и целует уже напряжённый член прямо через ткань. Предложение веселиться на одной из опаснейших немецких трасс вместо обидного ему показалось до одури личным и милым. Такой нежный флирт, тонко проходящий по всем болевым любимым интересующим ненавидимым точкам. Также как его умилило сейчас недовольное дыхание Джорджа, который скорее растопчет ботинками собственную глотку до хруста позвонков, чем попросит большего. Понимает ли он, что, произнеся желаемое, тут же его получит, аккуратно уложенное на фарфоровом блюдце и перевязанное нежно-голубой ленточкой? Скорее даже осознает, что можно не просить, ведь уже через пару мгновений Макс стягивает всё лишнее прочь, оставляя лишь холст для признания в бесконечной любви и пронзающей вглубь нутра благодарности. Макс никогда не был мастером красивых слов. Он умел управлять машиной на пределах, умел грубо затыкать рты журналистам, умел выкладываться на полную, умел… — Твою мать…       Умел заставлять Джорджа Расселла терять лицо одним аккуратным движением языка по головке. Умел находить ритм, запускающий мелкую дрожь по всему телу. Умел дразняще проводить губами по всей длине, заставляя выть волком от желания. Умел брать так глубоко, чтобы больше не надо было ни о чем просить. — Я заказывал зрелищ. Так смотри на меня. Для меня лучшее зрелище — твои глаза.       Голубые, чистые, пронзительные, слегка поблескивающие, будто это он сейчас давился чужим членом. — Знаешь, — Макс отстраняется ровно настолько, чтобы слова обдавали теплом, касаясь влажной кожи. — Они у тебя как у оленя в свете фар. Перед тем, как разбиться вдребезги.       Джордж хочет огрызнуться, хочет сказать, что это он здесь хищник, что это он умеет ждать в засаде и наносить удар точнее любого снайпера. Но Макс снова берет в рот, и слова разлетаются о сгусток ощущений. Руки находят опору в чужих волосах — не тянут, просто лежат, заземляют, проверяют реальность. Джордж тонет в океане собственных вздохов, не замечая, как Макс лениво помогает себе рукой в унисон. Хочет хныкать от перегруза нервных окончаний и упиваться нежностью от того, что его Макс запомнил гораздо лучше любой трассы. Не предупреждает, что уже близок, знает, что оба знают. Разрешает отдаться эмоциям и рассыпается с его именем на губах, зная, что громкость для Макса лучшая награда. Почти моментально тянется целовать его разгорячённые губы, впитывая звуки чужого удовольствия через поцелуй.

Hey, ben je al vrij?

Эй, ты уже свободен?

Je bent het licht van iemands leven, en van mij

Ты свет чьей-то жизни, и моей тоже.

— Принцесса Уэльская, сделай чай.       Они кусаются как пубертатные подростки и ворчат как старые супруги. Джордж выходит из душа в одном полотенце и лениво тянется за чайником на верхнюю полку. Полотенце срывается, и оказывается, что под ним он был одет. Самоцензура. Джордж медленно наливает кипяток в чайник. Забавно, что за столько лет они уже обменялись пищевыми привычками и любимыми напитками. Своеобразный симбионт, ставший бы абсолютно непобедимым, если бы воплотился в реальность. Грубым движением, разрывающим баюкающую тишину, Джордж сминает жестяную банку с края раковины, прежде чем бросить её в мусорное ведро. Наливает чай в кружку, потом обратно в чайник. — Ты знал, что некоторые называют это «поженить чай»?       Неожиданная сентиментальность, уже не первая за последнее время, но всё ещё вызывающая желание звонко хохотать. — Слабеешь, такие мелочи выдаёшь. Эта, про Нордшляйфе… — Макс склонил голову, откровенно любуясь как тёплый свет от лампочки играется со слегка влажными кудрями Джорджа, как бережно он проводит чаю свадебную церемонию. — Кстати, с предложением я не шутил. Я, если захочу, саму Нордшляйфе для тебя куплю.       Джордж с громким стуком ставит кружку на стол прямо перед Максом. — Дикий. Сумасшедший абсолютно. — Ты не лучше.       И спорить с этим утверждением совершенно не хочется.

Oh, hey, misschien is het tijd

О, хэй, может быть, пришло твоё время

Je gaat dansen tot je eindelijk bent bevrijd

Танцевать так, пока, наконец, не освободишься