Падая с олимпа

      Илья вошел в раздевалку первым, толкнув дверь плечом, потому что руки были заняты — в одной огромная спортивная сумка из черной кожи с золотыми молниями, в другой чехол с коньками, который он никогда не ставил на пол, только вешал на крючок, чтобы ни одна царапина не испортила идеальную поверхность лезвий. Он всегда заходил первым — это была не просто привычка, это был ритуал, почти магическое действо, которое задавало тон всему дальнейшему. Он прошел к окну, где падал мягкий свет от ламп дневного освещения и работал кондиционер, гоняющий прохладный воздух, и бросил сумку на скамейку. Небрежно, но точно — она легла ровно в то место, которое он считал своим с первого дня соревнований.       Он расстегнул молнию одним резким движением и начал раскладывать вещи: коньки справа, костюм слева, наушники на полку, чтобы были под рукой, полотенце повесил на спинку скамейки, чтобы впитало влагу после проката. Светлые волосы, почти платиновые, с пепельным отливом, упали на лоб, и он откинул их привычным движением — длинные пальцы скользнули по голове, убирая пряди назад, открывая высокий лоб и глаза. Голубые, как лед Байкала в середине зимы, холодные, оценивающие, они скользнули по помещению, фиксируя каждого, кто был внутри. Несколько фигуристов сидели по углам, кто-то разминался, кто-то слушал музыку, кто-то просто тупил в телефон, листая ленты социальных сетей.       Илья отвернулся. Ему было плевать на них всех. Он делал свою работу. Ритуал помогал собраться, войти в режим и стать тем, кем его называли. Богом.       Он сел на скамейку, вытянул длинные ноги в джинсах, надел наушники — в уши полился тяжелый бас, индустриальный ритм, под который он всегда настраивался перед стартом. Закрыл глаза. Провалился в себя. Сколько прошло времени — десять минут, двадцать, час — он не знал. Музыка отсекала реальность, оставляя только тело и дыхание. Он не открывал глаз, но почувствовал: вошел кто-то новый. Не звук шагов — наушники играли громко, — а сама атмосфера в комнате будто сгустилась, стала плотнее, напряженнее. Воздух будто завибрировал на другой частоте. Илья приоткрыл один глаз. И замер.       Мимо него, даже не взглянув в его сторону, прошел высокий мужчина. Очень высокий — даже сидя Илья понял это по тому, как тот двигался, как его фигура на мгновение закрыла свет от ламп, отбросив длинную тень на пол. Темные длинные волосы, шелковистые, блестящие под искусственным освещением, с легким синеватым отливом, струились по плечам, касаясь их мягкими волнами. Они доходили ровно до плеч — ни ниже, ни выше, — обрамляя лицо и шею, и при каждом шаге покачивались в такт движениям, как морская трава в медленном течении. Илья смотрел, как эти волосы колышутся, как пряди спадают на ключицы, как одна из них выбилась и упала на щеку, и мужчина не глядя убрал ее пальцами — длинными, аристократичными, с аккуратными ногтями, которые блеснули в свете ламп. Это движение было таким естественным, таким привычным, что Илья вдруг поймал себя на мысли: сколько раз этот человек делал так за свою жизнь? Тысячу? Десять тысяч?       Мужчина сел на скамейку напротив, напротив Ильи, хотя свободных мест было много — справа, слева, у двери, даже у окна было место, но он выбрал именно это. Ровно напротив. Не спросил, свободно ли. Не поздоровался. Не посмотрел. Просто сел, поставил свою сумку рядом — простая черная сумка, без брендов, без понтов, даже без обычных для спортсменов нашивок спонсоров — и начал перешнуровывать ботинки. Илья смотрел на него, забыв про музыку. В наушниках все еще играло, но он перестал слышать звуки — только видел. Видел, как длинные пальцы затягивают шнурки. Как двигаются запястья — плавно, уверенно, экономно. Как падают волосы, закрывая лицо, когда он наклоняется, и как он откидывает их назад, оголяя шею — длинную, тонкую, с выступающим кадыком, который дернулся, когда мужчина сглотнул. Волосы послушно ложились на плечи, обрамляя линию челюсти, и Илья видел, как свет играет на них — то темнее, то светлее, в зависимости от того, как падал луч.       Профиль у него был точеный — прямая линия носа, четко очерченные губы, верхняя чуть тоньше нижней, высокие скулы, которые хотелось трогать пальцами, проводить по ним, чувствовать кость под кожей. Темные брови, темные ресницы — длинные, Илья заметил это, когда мужчина моргнул, — и кожа — бледная, благородная, без единого прыщика, без следов усталости, без тех красных пятен, которые бывают у спортсменов после тяжелых тренировок. Аристократ. Настоящий. Не из тех, кто косит под породу, а из тех, у кого это в крови, в осанке, в каждом жесте. «Такие люди рождаются раз в сто лет», подумал Илья, и тут же одернул себя за эту мысль.       Илья смотрел и не мог отвести взгляд. Он видел много красивых людей. Фигурное катание вообще индустрия красоты — здесь все ухоженные, стройные, фотогеничные. Но этот был другим. В нем было что-то… спокойное. Устойчивое. Будто он стоял на земле обеими ногами, и никакой ветер не мог его сдвинуть. Будто внутри у него был стержень, которого Илья не видел ни у кого из своих соперников. Парень наконец поднял голову. Карие глаза — глубокие, теплые, шоколадные с золотыми крапинками, которые заиграли в свете ламп, когда зрачок расширился, привыкая к свету — встретились с голубыми. Секунда. Две. Три.       Илья не дышал. Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, сильнее, гулко отдаваясь в висках — но не от волнения, от чего-то другого. От электричества, которое вдруг проскочило между ними через три метра раздевалки, через спертый воздух, через гул кондиционера. Парень смотрел на него спокойно. Без узнавания, без восхищения, без страха. Без того подобострастия, к которому Илья привык. Без той настороженности, с которой обычно смотрят соперники. Просто смотрел, как смотрят на незнакомого человека в общественном месте — вежливо, ровно, без эмоций. Потом он кивнул. Один короткий кивок — и снова вернулся к своим конькам. Илья отвернулся первым и резко выдохнул, поняв, что задерживал дыхание. В груди колотилось. Пальцы дрогнули, сжимая край скамейки, и он почувствовал под ногтями дерево. «Что это было?»       Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Снял наушники, положил на колени. Сделал вид, что рассматривает свои коньки, проводит пальцем по лезвию, проверяя остроту, но краем глаза все равно следил. Парень тем временем закончил со шнуровкой и потянулся к сумке. Движения были медленными, экономными — он не делал лишнего, не суетился, не дергался. Достал полотенце, повесил на плечо. Достал бутылку воды, отпил глоток — кадык дернулся, и Илья проследил за этим движением взглядом, чувствуя, как пересыхает во рту. Волосы при этом качнулись, упали вперед, и парень снова убрал их назад — привычным, отточенным жестом. На его шее был бейджик: Гуменник. Пётр.       Илья мысленно пролистал списки соперников. Он знал всех в лицо, изучал каждого перед Олимпиадой, смотрел прокаты, читал интервью, анализировал слабые места. Но этого… этого он как-то упустил. Ах да. Тот самый.       Пётр Гуменник. Двадцать три года. Выступает за Россию как нейтральный атлет — без флага, без гимна. О нем говорили разное. Тренеры называли его «нестабильным». Илья скользнул взглядом по его фигуре. Высокий — под сто восемьдесят, наверное, даже чуть выше. Широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, обтянутые черными тренировочными штанами, которые сидели идеально, подчеркивая каждый мускул. Футболка простая, голубая, без надписей, сидела на нем свободно, но Илья видел, как под тканью перекатываются мышцы, когда Пётр двигался, как напрягаются бицепсы, когда он тянется за чем-то в сумку. Он перевел взгляд выше. Волосы. Эти чертовы волосы. Темные, густые, блестящие — они лежали на плечах тяжелой волной, и Илья вдруг поймал себя на мысли: интересно, какие они на ощупь? Шелк? Шерсть? Мягкие? Жесткие? И как пахнут? Тем же гелем для душа или чем-то своим, особенным?       Он стиснул зубы так, что челюсть свело. Сосредоточься. Ты здесь за золотом. А этот темноволосый аристократ — просто соперник. Один из многих. Ты даже не должен о нем думать. Но краем глаза он все равно следил, как длинные пальцы затягивают шнурки, как падают волосы на плечи, когда Пётр наклоняется, как движутся плечи под простой футболкой, как блестят глаза, когда он поднимает голову. Илья резко встал, подошел к своему шкафчику и сделал вид, что ищет что-то в сумке. На самом деле ему нужно было движение, нужно было отвлечься от этого наваждения, нужно было заставить тело работать, чтобы мозг отключился.       Пётр поднял голову на звук. Посмотрел на Илью. Тот стоял спиной, но чувствовал этот взгляд — спокойный, изучающий, без подобострастия, без страха. Просто взгляд человека, который смотрит на другого человека. Потом Пётр снова опустил глаза к своим вещам. Илья выдохнул. Развернулся. Прошел обратно к скамейке, сел, надел наушники. Врубил звук на максимум, до боли в ушах, чтобы заглушить мысли. Но мысли не заглушались. Илья закрыл глаза и постарался сосредоточиться на музыке. Через сорок минут ему выходить на лед для разминки перед короткой программой. Через несколько часов решается судьба его золота. А он сидит и пялится на какого-то… Он не договорил даже мысленно. Потому что знал: «какой-то» — это неправда. Этот человек не был «каким-то». Он был особенным. Илья чувствовал это кожей, каждой клеткой тела, каждым нервным окончанием.       И это пугало сильнее, чем предстоящий прокат.

***

Он провалился. Полностью провалился.       Тихий стук в дверь. Илья вздрагивает. Смотрит на часы — полпервого ночи. Кого несет? Он сидит на краю кровати в одних спортивных штанах, светлые волосы растрепаны, под глазами темные круги. В комнате бардак — вещи разбросаны, пустая бутылка воды валяется на полу, бейджик брошен на столе лицевой стороной вниз, будто он не хочет видеть свое имя, свое восьмое место, свой позор. Он не двигался последние два часа. Просто сидел и смотрел в стену. Думал о том, как все рухнуло. Как он, бог, всеми названный победитель, фаворит, скатился на восьмое место. Как мир перевернулся. Стук повторяется.       Илья встает, идет к двери. Движения вялые, безжизненные. Ему плевать, кто там. Журналисты? Тренер? Кто-то из федерации с «сочувствием»? Пусть идут к черту. Он открывает дверь и замирает. На пороге — Пётр.       Высокий, темные волосы влажные после душа, падают на плечи тяжелыми мокрыми прядями. На нем свободная футболка и спортивные штаны, руки в карманах. От него пахнет гелем для душа — свежим, цитрусовым, чистым. Таким чистым, что Илья на своем фоне чувствует себя грязным, пропахшим потом и поражением. На лице Петра — легкая полуулыбка. Он смотрит на Илью оценивающе, как на экспонат в музее. Без жалости, без сочувствия. С интересом. — Привет, — говорит Пётр спокойно.       Илья смотрит на него. Секунду. Две. В голове что-то щелкает. Боль и ярость смешиваются в коктейль, взбалтываются, ударяют в голову. — Заходи, — говорит Илья хрипло.       Пётр заходит. Оглядывается. В комнате полумрак — горит только настольная лампа на столе, отбрасывая длинные тени. Беспорядок, разбросанные вещи, смятая постель. Пётр смотрит на все это спокойно, без осуждения. Илья закрывает дверь. Щелчок замка звучит громко, почти выстрелом. Пётр садится на стул у стола. Небрежно, развалившись, закинув ногу на ногу. Смотрит на Илью снизу вверх. — Ну как ты? — спрашивает он легко. — Держишься?       Илья не садится. Он стоит напротив, прислонившись к столу, скрестив руки на груди. Смотрит сверху вниз. Голубые глаза — обычно холодные, насмешливые, надменные — сейчас пустые. С красными прожилками. — Держусь, — отвечает он ровно. — А выглядишь хреново, — Пётр усмехается. — А ты выглядишь так, будто пришел поглазеть. — Может быть, — Пётр пожимает плечами. Полуулыбка становится шире. — Интересно же посмотреть на бога квадов. — Илья дергает щекой. Мышцы лица сводит. Он молчит. Пётр медленно встает со стула. Подходит к Илье. Останавливается прямо перед ним — слишком близко, почти вплотную. Илья чувствует его запах, тепло тела, видит, как блестят карие глаза в полумраке. — А теперь ты стоишь тут, раздавленный, — говорит Пётр тихо, — а я стою и смотрю. Ведь ты не захочешь жалости. Забавно, да?       Илья хватает его запястье. Резко. Жестко. Пальцы сжимаются, а ногти впиваются в нежную кожу. Пётр замирает и смотрит на него своими карими щенячьими глазами. — Ты думал, я тут сдох? — голос Ильи тихий, со скрежетом зубов. — Думал, можно прийти, потрогать труп и уйти довольным? — Отпусти, — Пётр пытается вернуть контроль, дергает руку, но Илья держит крепко. — Нет.       Он тянет Петра на себя, заставляя сделать шаг. Теперь они вплотную. Грудь к груди. Илья чувствует, как бьется сердце Петра — быстро, часто. Не так спокойно, как тот пытается показать.       — Ты пришел показать себя? — Илья смотрит в глаза, не отпуская взгляда. — Думал, я лягу под тебя, потому что мне плохо? Потому что я проиграл?       — Я пришел, потому что захотел, — говорит он ровно, но внутри чувствуется напряжение.       — И чего ты захотел? — Пётр молчит. Смотрит. Ждет действий от него.       Илья усмехается — нехорошо, хищно. От такого человека ты не знаешь, что ожидать. — Ты захотел меня. Но ты забыл одну вещь. — Какую?       Илья отпускает его запястье и резко, зарываясь пальцами в мокрые волосы на затылке, тянет голову Петра назад, открывая длинную шею. Пётр выдыхает — не от боли, от неожиданности. — Я даже с восьмого места — бог, — шепчет Илья ему в ухо, горячо, вкрадчиво. — А боги не ложатся под кого-то.       Пётр открывает рот, чтобы что-то сказать, но Илья не дает. Он целует его. Жестко, требовательно, собственнически. Пётр застывает на секунду от неожиданности — а потом отвечает. Но Илья не позволяет ему вести. Он контролирует поцелуй, задает ритм, кусает губу, заставляя Петра выдыхать ему в рот. Язык вторгается глубоко, требовательно, Петр мычит, пытается отстраниться, но Илья держит крепко за волосы, не позволяя. Когда Илья отстраняется, Пётр дышит часто. Глаза мутные, зрачки расширены. Губы припухли, блестят от слюны. — Ты… ты охренел? — выдыхает он хрипло. — Ты пришел ко мне. Ночью. Один. — Он проводит рукой по мокрым волосам Петра, сжимает их. — И думал, я буду страдать, а ты будешь утешать? Нет, Пётр. Ты пришел, потому что хотел меня. Так получишь.       Он толкает Петра к кровати. Тот падает на спину, взметнув мокрые волосы по подушке. Илья нависает сверху, упираясь коленями по бокам его бедер. — Илья, ты точно не пьяный? — Пётр пытается собраться, но голос срывается. — Трезвый. — Илья наклоняется ниже, почти касаясь губами его губ. — И злой. И очень хочу тебя.       Он выпрямляется, хватает край своей майки и стягивает ее через голову одним резким движением. Бросает на пол. Остается голый по пояс — светлые волосы растрепаны, грудь блестит от пота, мышцы перекатываются под кожей. Пресс напряжен, на коже видны следы от костюма — красные полосы, которые скоро сойдут. Пётр смотрит на него. Сглатывает. Взгляд скользит по груди, по животу, задерживается там, где штаны сидят на бедрах, ниже, по выпуклости, которую уже не скрыть. — Нравится? — Илья проводит рукой по своей груди, играя. Пальцы скользят по коже, задерживаются на соске, сжимают его. — Ты же всегда смотрел. В раздевалке, на льду, везде. Я видел. — Я не… — начинает Пётр. — Не ври. — Илья перебивает жестко. — Я всё вижу. Я всегда всё вижу.       Он наклоняется и проводит языком по шее Петра — от уха до ключицы. Медленно, влажно, оставляя мокрый след. Пётр выдыхает, запрокидывая голову, открывая шею еще больше. Илья кусает нежно, сразу же зализывая укус языком.       — Ты пришел показать себя? — шепчет Илья ему в кожу, горячо, влажно. — Хорошо. Показывай.       Он сам стягивает с Петра футболку. Резко, нетерпеливо, задирая край и заставляя Петра приподняться. Пётр помогает, и футболка летит на пол вслед за майкой Ильи. Илья проводит руками по его груди — широкой, гладкой, с твердыми мышцами. Пальцы находят соски, сжимают их, крутят. Пётр выдыхает со стоном, выгибаясь. Илья ведет ладонями вниз, по животу, по бокам. Он останавливается на поясе штанов. — Красивый, — говорит он. — Идиот. — Сам идиот, — выдыхает Пётр злобно, но голос срывается на стон.       Он наклоняется и кусает его за плечо. Сильнее, чем в прошлый раз. Пётр дергается, пытается вырваться, но Илья держит крепко, прижимая бедрами. Оставляя следы своих зубов на чистом теле. — Лежать. — Не командуй…       Илья резко прижимает его запястья к кровати. Силой. Пётр дергается, пытается освободиться, но Илья сильнее, хоть и ниже того шире в плечах, тяжелее, злее. — Я. сказал. лежать. — Илья смотрит ему в глаза. — Ты пришел ко мне. В мою комнату. Так ещё и заявился ночью. Значит, играешь по моим правилам.       Пётр смотрит в его глаза. Голубые, почти белые в полумраке. В них — не боль, не отчаяние. Там голод. Дикий, звериный, ненасытный. — Илья… — начинает он тихо. — Ты веришь в Бога? — перебивает Илья. Пётр замирает. Смотрит на него: — Что? — Ты веришь в Бога? — повторяет Илья. Медленно, вкрадчиво.       Пётр молчит. Илья наклоняется ближе. Их лица в сантиметре друг от друга. — Сегодня ночью бог — я. — Шепот, почти касаясь губ. — И ты будешь в меня верить. Потому что я заставлю.       Он целует его. Теперь медленнее, но так же властно. И Пётр сдается, он позволяет ловкому и опытному языку исследовать его рот. Илья отпускает его запястья, проводит руками по телу, спускается к поясу штанов. Развязывает шнурки, тянет молнию вниз. Пётр приподнимает бедра, помогая стащить штаны вместе с бельем. Остается голым, раскрытым под Ильей. Илья смотрит на него, стройное и подтянутое тело привлекает и ужасно заводит. — Красивый, — повторяет он хрипло. Пётр тянется к его штанам, но Илья перехватывает руку. — Нет. Я сам.       Он встает на колени, медленно стаскивает с себя штаны. Остается голым, возбужденным, напряженным. Пётр смотрит на него — на длинные ноги, на бедра, на член, уже твердый, прижавшийся к животу. — Нравится? — спрашивает Илья снова, но Пётр не отвечает, он только смотрит.       Илья наклоняется, тянется к тумбочке, достает смазку и презерватив. Пётр смотрит на это — и понимает, что Илья готовился. Ждал? Надеялся? Знал, что он придет? Илья рвет упаковку зубами, раскатывает презерватив по члену. Добавляет смазку, растирает по всей длине. Потом раздвигает ноги Петра коленом, устраивается между ними. — Смотри на меня, — приказывает он.       И Пётр смотрит, а Илья входит, медленно, давая привыкнуть. Пётр выдыхает, запрокидывая голову, пальцы впиваются в простыни. Илья ждет секунду, другую — и видя нерешительный кивок начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, почти полностью выходя и снова погружаясь. Пётр стонет, не сдерживаясь, царапает простыни. Илья наклоняется, кусает его за грудь, за шею, оставляя яркие красные следы.       — Тише, — шепчет он. — Соседи услышат.       Пётр мычит, закусывая губу, но стоны все равно вырываются. Илья ускоряется. Толчки становятся жестче, глубже. Он берет Петра за аккуратные бедра, приподнимает, меняя угол, и Пётр вскрикивает — громко, не сдерживаясь, чувствуя как Малинин попал именно по простате. — Да, — выдыхает Илья довольно. — Вот так.       Он двигается быстрее, жестче, вбиваясь в него снова и снова. Пётр уже не сдерживается — стонет в голос, выгибается, царапает спину Ильи, оставляя красные полосы. Илья чувствует, как приближается оргазм. Он смотрит на Петра — на его мокрое лицо, на закушенные губы, на мутные глаза — и понимает, что хочет видеть, как тот кончит. Он отпускает бедра, берет член Петра в руку. Несколько движений — быстрых, жестких, в такт толчкам — и Пётр выгибается дугой, кончая себе на живот, на грудь, на руку Ильи. Стон срывается с губ — хриплый, долгий. Илья позволяет себе отпустить контроль. Два последних толчка — и он кончает, утыкаясь лицом в шею Петра, кусая плечо, чтобы не застонать в голос.       Несколько минут они лежат неподвижно. Только дыхание — частое, сбитое. Илья все еще внутри, не двигаясь. Пётр под ним — мокрый, расслабленный, с закрытыми глазами. Илья осторожно выходит, снимает презерватив, завязывает, бросает в мусорку. Ложится рядом, притягивает Петра к себе. Пётр утыкается лицом ему в плечо. Молчит. — Ты в порядке? — спрашивает Илья хрипло. — Ага, — шепчет Пётр. Илья гладит его по спине, по мокрым волосам. Пальцы путаются в прядях. — Ты пришел просто так? Или думал, что это будет? Пётр молчит долго. Потом поднимает голову, смотрит в глаза: — Думал, что будет, — говорит он тихо. — Не знал, как именно. Но думал. Я ведь тоже видел, как ты на меня смотришь. Илья усмехается: — И как тебе? — Охренеть, — выдыхает Пётр честно.       Илья смеется коротко и очень довольно. Притягивает его ближе, целует в висок. — Отдохни. Мы не закончили.       Илья ложится рядом, притягивая Петра к себе. Илья утыкается носом ему в шею, а Петя дышит тяжело, но ровно. Пальцы Илья перебирают мокрые волосы, спутывая их еще сильнее. Тишина и только дыхание и гул кондиционера за окном. Пётр почти засыпает — тело ватное, сознание плывет. Но пальцы Ильи на затылке, его тепло, его запах — все это не дает провалиться в сон полностью. — Ты спишь? — шепчет Илья. — Ммм, — мычит Пётр неразборчиво. — Не смей.       Илья переворачивает его на спину —одним движением, нависает сверху. В полумраке блестят глаза — голубые, хищные, голодные. — Я сказал, мы не закончили.       Пётр смотрит на него снизу вверх. Темные волосы разметались по подушке, губы припухшие, на шее — красные следы от укусов. Он даже не пытается сопротивляться. Только смотрит. — Чего ты хочешь? — спрашивает тихо. — Всего тебя, — отвечает Илья и наклоняется для поцелуя.       Илья переворачивает Петра, ставит на четвереньки. Тот утыкается лицом в подушку, сжимая ее пальцами. Спина блестит от пота, позвонки выступают под кожей, ягодицы напряжены в ожидании. Илья смотрит на него. На эту линию спины, на темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на то, как Пётр дрожит — едва заметно, но Илья чувствует. — Красиво, — выдыхает он.       Проводит ладонями по бокам, от поясницы вверх, до лопаток, потом обратно — медленно, собственнически. Пальцы впиваются в ягодицы, раздвигают, сжимают. Пётр стонет в подушку. Илья входит. Медленно, глубоко, почти полностью выходя и снова погружаясь. Руки на бедрах, пальцы оставляют синяки — Пётр будет чувствовать их завтра, вспоминать. Пётр мычит, кусает подушку, чтобы не орать. Илья двигается ритмично, но не быстро — растягивает удовольствие, дразнит.       — Смотри на меня, — требует он вдруг. Дергает за волосы, заставляя поднять голову. Пётр оборачивается. Глаза мутные, зрачки расширены, на щеках — мокрые дорожки от слез. Губы искусанные, припухшие. — Хороший мальчик, — выдыхает Илья. — Мой.       Он ускоряется. Вбивается жестко, глубоко, каждый толчок заставляет Петра вскрикивать, выгибаться, царапать простыни. — Еще, — шепчет Пётр хрипло. — Еще, пожалуйста.       Илья срывается. Теряет контроль. Двигается быстро, жестко, почти грубо. Пётр кричит в голос — и кончает, даже не касаясь себя, просто от движений внутри, от голоса Ильи, от всего. Илья выходит через несколько секунд, кончая ему на спину, на поясницу. Размазывает ладонью по коже, оставляя влажные следы. Падает рядом и тяжело дышит. — Ты как? — спрашивает Илья хрипло. — Жив, — выдыхает Пётр. — Кажется. Илья усмехается. Тянет его к себе, целует в висок. — Нам надо идти в душ. — Мне больно идти из-за тебя — Отнесу.       В душе горячая вода обжигает кожу, смывает пот, смазку, следы друг друга. Пар застилает глаза, кафель покрывается каплями. Илья прижимает Петра к стенке. Кладет руки по бокам от его головы, наклоняется, целует шею — там, где билась жилка, быстро, часто. Пётр откинул голову, закрыл глаза, позволяет. — Еще? — шепчет Илья ему в ухо. Язык касается мочки, зубы прикусывают. — Ты издеваешься? Что у тебя с либидо. — выдыхает Пётр, но голос срывается. — С либидо у меня как видишь все в порядке.       Илья разворачивает его лицом к стене. Пётр упирается руками в кафель, холодный, гладкий. Вода стекает по спине, по ягодицам, по ногам. Илья входит медленно. Плавно. Совсем не так, как в прошлый раз. Нежно, почти ласково. Пётр стонет в голос — шум воды заглушает, можно не сдерживаться. Откидывает голову назад, на плечо Ильи, позволяет делать с собой все.       Этот раз медленный. Тягучий. Илья не торопится — двигается ритмично, глубоко, но мягко даже нежно. Целует мокрую спину, плечи, затылок. Шепчет что-то неразборчивое — то ли имя, то ли ласку, то ли молитву. Пётр чувствует каждое движение, каждое касание. Вода горячая, руки Ильи на бедрах, его дыхание на затылке, его голос — все смешивается в одно, заставляя тело гореть. Он кончает неожиданно для себя. Просто от того, как Илья двигается внутри, как гладит, как дышит. Вскрикивает, выгибается, пальцы скользят по мокрому кафелю. Илья следом — с рыком, прикусывая плечо, оставляя новый след поверх старых. Несколько минут стоят так. Вода течет, смывает все. Илья внутри, Пётр опирается на стену, не в силах шевельнуться. — Давай, — шепчет Илья. — Надо вылезать. — Не могу, — бормочет Пётр. — Можешь. — Илья выходит осторожно, разворачивает Петра к себе. Смотрит на него — мокрого, растрепанного, с красными глазами и счастливой улыбкой. — Красивый, — говорит он. В который раз за ночь. — Ты повторяешься, — усмехается Пётр. — Заткнись. У меня не настолько большой словарный запас.       Илья выключает воду, открывает дверцу душа. Тянет Петра за руку, выводит наружу. Протягивает полотенце. — Вытирайся. — Пётр берет полотенце, но не двигается. Стоит, смотрит на Илью. Вода стекает по телу, капает на пол. — Ты чего? — спрашивает Илья. — Смотрю на тебя, — отвечает Пётр. — Ты тоже красивый. — Вытирайся, — повторяет он и вспоминая про кондиционер говорит. — Простынешь.       Когда они выбираются из душа, часы показывают третий час ночи. Илья падает на кровать, тянет Петра за собой. Тот ложится рядом, утыкается лицом в грудь. Волосы мокрые, холодят кожу, но Илья не против. Тишина. Только дыхание. — Ты мой, — шепчет Илья в темноту. Голос тихий, почти неслышный. — Знаю, — отвечает Пётр. — И я… — начинает Илья и замолкает.       Слова застревают в горле. Пётр ждет. Не торопит. Просто лежит, чувствуя, как бьется сердце под щекой. — Твой, кажется, — заканчивает Илья с трудом.       Пётр поднимает голову. Смотрит на него. В полумраке блестят глаза. — Правда? — Не заставляй меня повторять.       Пётр улыбается. Медленно, широко и очень счастливо, как щеночек, получивший заветную вкусность. Ложится обратно и прижимается крепче к Илье. — Спи, — шепчет Илья, гладя его по мокрым волосам. — Утром поговорим.       Пётр засыпает почти сразу. Дыхание выравнивается, тело расслабляется, пальцы разжимаются на груди Ильи. Илья еще долго смотрит в потолок. Гладит темные волосы, перебирает пряди, накручивает на палец. Восьмое место все еще здесь. Никуда не делось. Оно лежит где-то в глубине, тяжелым камнем, давит на грудь, на сердце, на душу. Но теперь камень не давит так сильно. Потому что рядом — этот человек. Который пришел посмотреть на бога упавшего с пьедестала и остался.