Аюна

Время было странной субстанцией. Иногда оно тянулось, как раскалённая смола — в ожидании, в страхе, в боли. А иногда пролетало, как скоростной поезд за окном, оставляя за собой лишь смазанные пятна воспоминаний. Нам шёл двадцать девятый год. Мы были как две белки в идеально отлаженном, но всё же колесе. Наше колесо катилось по ровной, предсказуемой колее: тренировки, работа с учениками, дом, наши тихие вечера. Мир в нашей вселенной был гармоничен. Никакие разногласия, даже самые острые, не могли внести между нами настоящий разлад. Всегда находился тот, кто первым говорил «прости», и второй уже спешил ответить тем же. Мы жили по-простому, выстраданному правилу: никогда не оставаться друг другу должными ни в чём, кроме взаимной любви. Мы должны были её всегда. И всегда дарили. Она покрывала любые проступки, любые шероховатости. Если христианская заповедь о любви не победила в большом мире, пусть она царит в нашем маленьком. Мы, конечно, для любой церкви были суррогатом, извращением. Но мы туда и не рвались. У нас был свой, крепко сбитый мирок любви и взросления в ней. Но был один камень, о который наше колесо начинало спотыкаться всё чаще. Биологические часы. Не те, что тикают где-то на задворках сознания, а те, что вдруг зазвучали набатом в душе. Нам было за двадцать восемь. Время - оно безжалостно и неумолимо идёт вперед. Для женщины это — рубеж. Критический возраст, когда разум начинает мягко, но настойчиво напоминать о самом главном - о детях. Это было дико смешно и грустно одновременно. Мы, две души с мужским опытом, запертые в женских телах, вдруг начали ощущать это древнее, всепоглощающее желание — продолжить род. Партеногенезом мы размножаться не умели. Примитивная, биологическая формула «мальчик + девочка = дети» вдруг предстала перед нами не как абстракция, а как непреложный закон, который мы игнорировали на свой страх и риск. Начались обсуждения. Тихие, долгие, мучительные. — Быть с мужчиной… ради этого. Хотя бы один раз, — как-то неуверенно предложил я. Аюна посмотрела на меня таким взглядом, что я сам почувствовал физическое отвращение. — Нет, — сказала она просто, но в этом слове был весь наш общий опыт, вся наша суть. — Фу. Не могу. Неприятие берёт. То же самое было и у меня. Идея интимной близости с мужчиной вызывала не моральный протест, а глубокое, на клеточном уровне отторжение. Для наших душ это было бы гомосексуальным актом. И это табу было сильнее любого социального. Так мы вышли на первую веху, единственно приемлемую: "ЭКО". Искусственное оплодотворение. Чисто техническая процедура, без интимного контакта. Но тут же встал следующий, ещё более сложный вопрос: "от кого?" Завести детей «абы от кого», от анонимного донора из банка спермы, казалось плохим, почти предательским вариантом. От генотипа зависит тело. А от тела, зависит душа, её развитие, её возможности. Мы могли дать детям воспитание, любовь, всё. Но фундамент, данный природой, мы изменить не могли. И этот фундамент хотелось выбрать осознанно. Определили вторую веху: нужен не аноним. Нужен конкретный человек, от которого мы "хотели бы" иметь детей. И сразу — стена. А как его уговорить? Это же морально сложная, деликатная, для многих неприятная процедура. Далеко не каждый мужчина, даже самый близкий друг, согласится стать биологическим отцом для детей лесбийской пары. А мы хотели не просто генетический материал. Мы хотели… понимания. Если не одобрения, то хотя бы уважительного принятия нашего выбора. И была ещё одна, самая сокровенная и несбыточная мечта, которую мы даже боялись высказать вслух: "мы хотим детей друг от друга". Чтобы моя яйцеклетка была оплодотворена чем-то от Аюны, а её — чем-то от меня. Полное, абсолютное слияние. Но это была фантастика, мечта из области генной инженерии далёкого будущего. Говорить об этом было бессмысленно. Так мы и застряли. Ходили по кругу, упираясь в эти неразрешимые, казалось бы, проблемы. Как-то раз, глядя на наших повзрослевших братьев, я невольно высказал мысли вслух: — Знаешь, чисто теоретически… Саша и Минсок могли бы… — я запнулся, чувствуя всю неловкость. — Ну, быть донорами. Для нас. Это было бы хоть как-то… близко. Почти как воплощение того несбыточного желания. Но это невозможно, конечно. Я сказал это и забыл. Но Аюна, моя хитрая, молчаливая Аюна, ничего не забывала. Она лишь прищурилась, в её глазах мелькнул тот самый расчётливый огонёк, который я знал с детства. "Под лежачий камень вода не течёт", — наверное, подумала она. И она пошла действовать. Без лишних слов, без обсуждений со мной. Она понимала мою неспособность сделать этот шаг. И она просто пожалела меня, взяла всю ответственность на себя. Она просто договорилась о встрече. У нас дома. С Сашей, Минсоком и их девушками, Ариной и Зариной. — Нам нужна ваша помощь, — предупредила она их заранее, голосом, не терпящим возражений. — Но вам будет неприятно. Очень неприятно говорить на эту тему. Братья не отказались. Несмотря на предупреждение. Даже их девушки, уже почти невесты, согласились прийти. Возможно, потому что к тому времени между нами сложились тёплые, доверительные отношения. Они знали нас не как «странных сестёр», а как сильных, принципиальных женщин, которые всегда были опорой для своих братьев. Они уважали нас. И это уважение, как я потом понял, и было тем мостиком, через который предстояло пройти в самый сложный разговор в нашей жизни. Разговор, от которого зависело, будет ли у нас будущее в самом полном смысле этого слова.