под диджейскую стойку..

К полудню клуб уже становился системой. Хонджун пришёл раньше всех, как приходил всегда, когда сет действительно имел значение. Он открыл тяжёлую дверь служебного входа своим ключом, услышал знакомый металлический щелчок и на секунду задержался на пороге. Внутри пахло холодом, пылью и остатками вчерашнего дыма. Этот запах никогда не выветривался полностью, он впитывался в стены, в ткань мебели, в кабели, и Хонджун давно перестал считать его неприятным. Это был запах его работы. Запах места, где он существовал наиболее честно. Свет в зале был включён наполовину. Рабочие лампы под потолком давали ровное, бесцветное освещение, которое не прощало ничего. Без лазеров, без прожекторов, без толпы клуб выглядел почти уязвимым. Сцена казалась меньше, чем ночью. Диджейская стойка стояла в центре, чёрная, матовая, аккуратно собранная. Она ждала его. Хонджун поставил рюкзак на пол рядом и не спешил подходить. Он осматривал всё издалека, как будто хотел убедиться, что ничего не изменилось без него. Внутри него было странное ощущение, похожее на предвкушение и тревогу одновременно. Сегодня не было права на случайность. Сегодня всё должно было быть идеально. Он поднялся на сцену и положил ладони на край стойки. Поверхность была прохладной. Знакомой. Первым делом он подключил свой USB. Маленькое движение, которое всегда ощущалось как начало перехода. Экран проигрывателя ожил, показал список треков. Его сет. Его последовательность. Его история, которую он выстроил не просто как набор звуков, а как путь, по которому он проведёт три тысячи человек. Он пролистал список медленно, не потому что сомневался, а потому что ему нужно было увидеть каждый трек снова. Он помнил, где должен войти первый бас, где должна случиться первая пауза, где толпа впервые поднимет руки. Он помнил, какой трек он поставит тогда, когда почувствует, что они полностью принадлежат ему. Но память и реальность никогда не были одним и тем же. Он надел наушники и включил первый трек. Звук пошёл в одно ухо, чистый, контролируемый. Его пальцы автоматически нашли нужные элементы управления. Он проверил громкость, эквалайзер, баланс каналов. Каждое движение было точным, выверенным годами практики, и всё равно сегодня его руки были немного напряжённее обычного. Он поймал себя на том, что задерживает дыхание. Хонджун заставил себя выдохнуть медленно и снова сосредоточился на звуке. Он переключился на следующий трек, проверил точку входа, убедился, что синхронизация работает так, как должна. Он слушал не просто музыку, он слушал пространство между звуками. Он представлял, как это будет звучать, когда зал будет заполнен телами, когда воздух станет плотнее, когда бас начнёт проходить не только через уши, но через грудную клетку. Тишина пустого клуба была обманчива. Она не давала обратной связи. Она не отвечала. Это всегда было самой сложной частью. Он снял наушники и посмотрел на световую конструкцию над головой. Металлические фермы держали десятки приборов, каждый из которых был частью общей картины. Через несколько часов они будут двигаться, менять цвет, резать пространство лучами. Сейчас они были неподвижны. Хонджун потянулся к микрофону. — Проверка связи, — сказал он. Его голос прозвучал неожиданно громко в пустоте. Он услышал лёгкое эхо, отражённое от дальних стен. Техник где-то в глубине зала поднял руку, показывая, что слышит его. — Добавь немного верхних, — сказал Хонджун. Через секунду звук изменился. Стал чётче. Он кивнул сам себе, хотя техник мог этого не увидеть. Хонджун снова посмотрел на свой сетлист. Он знал, что сделал всё правильно. Он знал это рационально. Он потратил недели на отбор, на прослушивание, на перестройку последовательности, пока всё не стало ощущаться как единое целое. И всё равно внутри него было тихое сомнение, которое никогда не исчезало полностью. Не страх провала. Страх того, что он может не дотянуться. Он закрыл глаза на секунду и представил момент, когда свет погаснет и зал закричит. Этот звук всегда был самым честным. Его нельзя было подделать. Люди либо отдавали тебе себя, либо нет. Он открыл глаза и снова положил руки на пульт. Это было единственное место, где он чувствовал контроль. К тому моменту, когда в клубе начали появляться первые сотрудники, Хонджун уже успел прослушать половину сета. Он двигался по трекам не подряд, а фрагментами. Проверял переходы, слушал, как один звук растворяется в другом, как нарастает напряжение, как правильно ложится пауза. Иногда он останавливался посередине, возвращался на несколько секунд назад и слушал снова. Он не искал ошибки. Он искал ощущение. Ту точку, в которой всё совпадает. Зал всё ещё был пуст, но уже не казался мёртвым. Где-то открылась дверь служебного коридора. Кто-то прошёл вдоль бара. Раздался короткий звон стекла, когда поставили первый чистый бокал на стойку. Эти звуки не мешали. Они возвращали реальность. Хонджун как раз проверял один из самых важных переходов. Он знал, что именно здесь зал впервые сорвётся. Не в начале, не на очевидном дропе, а именно здесь — в момент, когда напряжение становится почти невыносимым, и потом резко отпускает. Он включил оба канала, медленно подвёл второй трек, слушая, как частоты накладываются друг на друга. И именно тогда он увидел его. Сонхва появился со стороны бара, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Он двигался спокойно, но в его походке всегда была эта особая мягкость, как будто он чувствовал пространство лучше, чем остальные. Он остановился за стойкой, обменялся парой слов с другим барменом, проверил что-то под столешницей, расставил несколько бутылок. Он ещё не смотрел на сцену. Хонджун поймал себя на том, что следит. Это было привычно. Почти автоматически. Он отвёл взгляд только тогда, когда понял, что задержался слишком долго. Снова сосредоточился на звуке, на переходе, на движении фейдера под пальцами. Но теперь его внимание уже не было таким изолированным. Он чувствовал присутствие Сонхва где-то внизу, даже не глядя. Трек вышел на нужную точку. Бас стал глубже, плотнее. Хонджун слегка усилил низкие частоты и позволил звуку разойтись по залу. И тогда Сонхва поднял голову. Он не подошёл сразу. Сначала он просто слушал. Облокотился на край бара, скрестил руки, слегка наклонив голову, как будто пытался почувствовать не только музыку, но и то, как она рождается. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Не как у зрителя. Как у человека, который понимает. Хонджун сделал следующий переход. Он знал, что Сонхва слышит разницу. Прошло несколько минут, прежде чем Сонхва отошёл от бара. Он оставил кого-то вместо себя, сказал что-то коротко и направился к сцене. Его шаги были почти бесшумными на пустом полу. Он остановился прямо перед стойкой, достаточно близко, чтобы Хонджун видел его, даже не опуская головы. — Этот переход лучше, чем был вчера, — сказал Сонхва. Его голос был негромким, но уверенным. Не комплимент ради комплимента. Наблюдение. Хонджун не сразу ответил. Он снял один наушник, позволяя живому звуку смешаться с контролируемым. — Я изменил точку входа, — сказал он. Сонхва кивнул, как будто ожидал именно этого. Он слушал ещё несколько секунд, потом слегка поднял руку и указал на пульт. — Здесь, — сказал он, — если дать им на секунду больше тишины перед дропом, они не выдержат. Хонджун посмотрел на него внимательнее. — Секунду? — Даже меньше. Хонджун перевёл взгляд обратно на пульт. Он вернул трек на несколько секунд назад. Подождал. И сделал именно так, как сказал Сонхва. Пауза стала длиннее. Всего на мгновение. Но этого было достаточно, чтобы напряжение стало почти осязаемым даже в пустом зале. Хонджун почувствовал это сразу. Он посмотрел вниз. Сонхва уже смотрел на него. И в его глазах было то самое выражение, которое появлялось каждый раз, когда Хонджун действительно попадал в точку. — Вот так, — тихо сказал Сонхва. В этом не было удивления. Только уверенность. Хонджун вдруг понял, что его руки больше не напряжены. Он не думал о том, правильно ли всё делает. Он просто делал. — Ты нервничаешь, — сказал Сонхва спустя пару секунд. Хонджун усмехнулся коротко, почти незаметно. — Немного. Сонхва опёрся ладонями о край сцены, ближе, чем раньше. Теперь их разделяло только оборудование и разница в высоте. — Хорошо, — сказал он. Хонджун нахмурился слегка. — Хорошо? — Это значит, что тебе не всё равно. Он сделал паузу и добавил уже тише: — И это значит, что сегодня они будут твоими. — Что ты имеешь в виду? — спросил Хонджун. Он не отвёл взгляд от пульта, но слушал. Он всегда слушал Сонхва иначе, чем остальных. Не потому что тот говорил громче или увереннее, а потому что никогда не говорил впустую. Сонхва не ответил сразу. Он поднялся на сцену одним плавным движением, остановился рядом, но не слишком близко, оставляя пространство, которое всё равно ощущалось напряжённым. — Когда тебе всё равно, — сказал он спокойно, — ты просто проигрываешь треки. Они могут быть хорошими. Могут быть идеальными. Но в них нет тебя. Он посмотрел на руки Хонджуна. На то, как пальцы лежали на контроллерах, как большой палец едва заметно двигался в такт, даже когда он не осознавал этого. — А когда ты нервничаешь, — продолжил Сонхва, — ты слушаешь. Ты чувствуешь момент, когда нужно подождать. Когда нужно ударить сильнее. Когда нужно дать им воздух. Хонджун молчал. Он понимал, о чём речь. Он просто не привык слышать это вслух. Сонхва наклонился немного ближе к пульту и кивнул на экран. — Какой у тебя финал? Хонджун пролистал список и указал. Сонхва прочитал название трека, потом перевёл взгляд обратно на него. — Хорошо. Но не спеши к нему. Дай им устать. Пусть они подумают, что уже всё. И только потом забери их обратно. Это был не технический совет. Это было про контроль. Про власть над ритмом чужих тел. Хонджун кивнул медленно. — И ещё, — добавил Сонхва, — не смотри на сетлист слишком часто. — Почему? Сонхва слегка улыбнулся. — Потому что ты уже знаешь его. Если будешь слишком много смотреть, начнёшь думать. А тебе нужно чувствовать. Он сказал это так, будто это было очевидно. И именно поэтому это работало. Сонхва задержался ещё на несколько секунд, потом выпрямился. — Я буду за баром, — сказал он. — Позови, если техника снова потребует срочного вмешательства. В его голосе была тень усмешки. Хонджун проводил его взглядом, пока тот не спустился со сцены и не растворился в пространстве клуба. И только тогда он понял, что внутри стало тише. Не потому что исчез шум. Потому что исчезла лишняя тревога. Он снова надел наушники. Оставшаяся часть сета прошла иначе. Он больше не проверял. Он проживал. Каждый переход ощущался как продолжение предыдущего, как естественное движение вперёд. Он позволял себе задержаться там, где раньше торопился, и ускориться там, где раньше сомневался. К концу прогона он уже не думал о том, получится ли. Он знал. Он снял наушники, взял микрофон и на секунду задумался. В зале всё ещё было мало людей. Несколько сотрудников, техники, бармены. Сонхва был где-то справа, за стойкой, протирал бокал и не смотрел на сцену. Хонджун нажал кнопку. — Внимание, — произнёс он тем самым официальным тоном, который всегда звучал на грани между серьёзностью и насмешкой. — Под диджейскую стойку срочно требуется минетчица. На секунду повисла тишина. А потом он нажал play. Бас вошёл резко. Глубоко. Без предупреждения. Он сразу вывел уровень выше, чем во время проверки, позволив звуку заполнить всё пространство. Это уже не был саундчек. Это было начало. Он двигался вместе с треком. Его тело больше не было отдельным от музыки. Он чувствовал каждый удар ещё до того, как он происходил, знал, когда нужно усилить, когда убрать, когда дать чистый ритм без вмешательства. В какой-то момент он перестал осознавать время. Он сделал второй прогон ключевого блока сета, на этот раз позволяя себе больше свободы. Он добавил дополнительный слой, задержал один переход, дал басу дышать дольше. Это уже не было проверкой. Это было присвоение. Когда трек вышел на ровный, плотный ритм, он почувствовал движение рядом. Сонхва появился рядом так естественно, что Хонджун не сразу понял, в какой момент он вообще поднялся на сцену. Он не звал его. Не видел, как тот подошёл. Просто в какой-то момент почувствовал присутствие — тёплое, устойчивое, слишком знакомое, чтобы спутать. Сонхва остановился сбоку от стойки, не вмешиваясь, не нарушая ритм. Он наблюдал за движением рук Хонджуна, за тем, как он работает с уровнем, как ловит момент, когда звук становится почти физическим. Его взгляд скользнул по проводам, по пульту, по экрану, будто он действительно проверял что-то важное. Он наклонился чуть ближе, опираясь ладонью о край стойки, и сказал тихо, так, чтобы его голос не спорил с музыкой, а вписывался в неё: — То объявление всё ещё актуально? Хонджун перевёл взгляд на него не сразу. Его пальцы всё ещё двигались в такт, удерживая переход, контролируя баланс. Только когда трек вышел на стабильный ритм, он позволил себе повернуть голову. — Какое именно? — спросил он, хотя прекрасно понимал. Сонхва посмотрел прямо на него. В его лице не было ни улыбки, ни насмешки. Только спокойная уверенность человека, который уже знает ответ, но всё равно хочет услышать его вслух. — То самое, — сказал он тихо. Хонджун смотрел на него всего секунду, но этого было достаточно, чтобы внутри что-то сдвинулось. Музыка продолжала идти, плотный ритм заполнял пространство, держал всё на поверхности, не давая утонуть в том, что происходило между ними на самом деле. Он усмехнулся, отвёл взгляд обратно к пульту и легко, почти небрежно пожал плечом. — Оно всегда актуально, — сказал он. Слова сорвались раньше, чем он успел подумать, как они прозвучат. В них была та самая расслабленность, которая приходила к нему только здесь, за стойкой, когда музыка держала его на плаву. Он тихо рассмеялся, больше выдохнул, чем действительно засмеялся, и покачал головой, словно сам не воспринимал это всерьёз. — Особенно сегодня. Он добавил это уже почти шёпотом, не глядя на Сонхва. Рядом стало тише. Не из-за музыки. Из-за реакции. Сонхва не ответил сразу. Он лишь слегка приподнял одну бровь, едва заметно, и в этом движении было больше смысла, чем в любых словах. Он смотрел на Хонджуна внимательно, спокойно, как будто проверял, понимает ли тот сам, что только что разрешил. Это не было шуткой. Не совсем. Хонджун чувствовал этот взгляд кожей. Он продолжал работать, продолжал двигать фейдеры, продолжал контролировать звук, но теперь его тело стало слишком осознанным. Он знал, где стоит Сонхва. Знал, как близко он находится. Знал, что тот не ушёл. Прошло несколько секунд. Потом Сонхва медленно кивнул, будто принял к сведению важную информацию. Его взгляд скользнул вниз, к оборудованию, к пространству под стойкой, где переплетались кабели, где тень была плотнее. — Тогда нужно убедиться, что всё работает без перебоев, — сказал он спокойно. Это прозвучало как рабочее замечание. Он развернулся и спустился со сцены так же тихо, как и поднялся. Хонджун проводил его взглядом всего на мгновение, прежде чем снова заставил себя сосредоточиться на музыке. Но теперь внутри него появилось новое напряжение. Не тревожное. Живое. Он не знал, сделает ли Сонхва что-то на самом деле. Но он знал, что тот воспринял его слова не как шутку. К вечеру клуб перестал быть местом и стал организмом. Он дышал. Пульсировал. Жил. Очередь у входа растянулась вдоль улицы, люди стояли плечом к плечу, их голоса сливались в единый гул, который проникал даже сквозь стены. Внутри воздух уже был тёплым, насыщенным ожиданием. Свет медленно двигался по залу, пока разогревающий сет играл без участия Хонджуна, треки текли один за другим, постепенно поднимая уровень энергии, готовя толпу к главному. А Хонджун всё ещё был за кулисами. Он проверил всё. Дважды. Пульт. Каждый канал. Каждый фейдер. Он подключил свой USB и отключил его снова, просто чтобы убедиться, что соединение надёжное. Он проверил мониторы позади себя, включил тестовый сигнал, послушал, как звук отражается от задней стены сцены и возвращается обратно. Он взял микрофон, сказал пару слов, послушал, как звучит его голос в пространстве, полном людей. Теперь всё звучало иначе. Он вернулся в гримёрку только тогда, когда больше не осталось ничего, что можно было проверить руками. Осталось только то, что происходило внутри него. В комнате было полутемно. Свет от небольшого зеркала падал мягко, размывая углы. Бас из зала доходил сюда приглушённым пульсом, словно чужое сердцебиение. Сонхва уже переоделся. Рабочая форма исчезла, уступив место светлым джинсам с высокой посадкой, которые плотно сидели на бёдрах и талии, подчёркивая линию тела, но оставались достаточно свободными ниже, позволяя двигаться легко и естественно. Потёртости и разрывы на ткани выглядели небрежно, будто появились сами собой, как следы движения, как часть его собственной истории. На нём была белая укороченная майка без рукавов, тонкая и обтягивающая, с выцветшей надписью на груди. Ткань плотно повторяла контуры его тела, не скрывая ничего, и заканчивалась чуть выше линии джинсов, оставляя открытым живот. Каждый вдох был заметен. Каждое движение заставляло свет скользить по коже, подчёркивая напряжение мышц под поверхностью. Хонджун сидел на диване, чуть подавшись вперёд, с пластиковым стаканом в руке. Кожа под ним была тёплой от чужого тела, от долгого присутствия, от самой атмосферы этой комнаты. Он сделал глоток, чувствуя, как алкоголь мягко обжигает горло и оседает внутри приятной тяжестью, снимая лишнюю резкость мыслей. Он не спешил. Он смотрел на Сонхва. Сонхва сидел выше, на спинке дивана, устроившись легко, почти небрежно, как будто это было его естественное место. Его ноги находились по обе стороны от Хонджуна, одна чуть ближе, другая дальше, и в этом положении было что-то одновременно расслабленное и намеренное. Рваные джинсы обнажали полоски кожи, майка поднялась выше, чем обычно, открывая живот каждый раз, когда он двигался или просто дышал. Они говорили тихо. О том, как быстро наполнился клуб. О том, как люди начали собираться ещё до открытия дверей. О том, как разогревающий сет уже делает своё дело. Их слова текли спокойно, без напряжения, как будто они оба пытались удержать этот момент чуть дольше. Хонджун поставил стакан рядом, не отрывая взгляда, и его рука осталась на бедре Сонхва, там, где она оказалась сама собой. Его пальцы двигались медленно, почти рассеянно, проводя по ткани джинсов, повторяя линии, которые он чувствовал даже сквозь плотную ткань. Сонхва не двигался, не останавливал его. Он смотрел вниз, на Хонджуна, спокойно и внимательно. Его дыхание было ровным, но в том, как он держал плечи, как слегка напрягались мышцы живота каждый раз, когда пальцы Хонджуна поднимались чуть выше, была реакция, которую невозможно было скрыть. Музыка из зала проникала сюда приглушённым ритмом, напоминая, что время не остановилось. Хонджун позволил своим пальцам провести последний медленный узор, прежде чем остановиться. Он чувствовал тепло чужого тела под рукой, чувствовал, как это заземляет его лучше любого алкоголя. — Пора, — сказал он тихо. Он взял стакан, допил остаток одним глотком и поставил его обратно. Его взгляд скользнул вниз, к полоске кожи, которая открывалась между краем майки и поясом джинсов. Он наклонился вперёд. Его губы коснулись живота Сонхва мягко, почти осторожно, но без колебаний. Это был короткий поцелуй, тёплый и уверенный, оставленный там, где кожа была особенно чувствительной. Он задержался на мгновение, чувствуя это прикосновение, прежде чем отстраниться. Когда он поднял голову, его взгляд был ясным. Спокойным. Готовым. — Не уходи далеко, — сказал он тихо. Он провёл пальцами по бедру Сонхва в последний раз, прежде чем встать. Кожа дивана тихо скрипнула, когда он поднялся, и на секунду ему захотелось остаться. Но он уже принадлежал не этой комнате. Он направился к двери, открыл её и шагнул в коридор, где звук толпы сразу стал громче, ближе, реальнее. Коридор встретил его вибрацией. Бас проходил через стены, через пол, через воздух, как будто всё здание уже жило в ритме, который скоро станет его. С каждым шагом звук становился плотнее, ближе, пока не превратился в живую волну, накрывающую с головой. Техник у выхода на сцену кивнул ему, давая сигнал. Последний трек разогрева подходил к концу. Толпа уже была готова. Они чувствовали, что что-то меняется. Хонджун сделал вдох. И вышел. Свет ударил сразу. Белый, яркий, ослепляющий на долю секунды, прежде чем смениться глубокими фиолетовыми и синими оттенками. Но даже сквозь него он видел их. Первые ряды были прижаты к ограждению, руки уже подняты, лица обращены к нему. И когда они поняли, что это действительно он, звук изменился. Они закричали. Это был не просто шум. Это был отклик. Волна, которая поднялась от самого центра зала и ударила в сцену. Хонджун подошёл к стойке, надел наушники на шею и взял микрофон. Его сердце билось быстро, но ровно. Он посмотрел на них, на это море тел и света, и позволил себе улыбнуться. — Вы готовы разъебать этот клуб сегодня? Ответ пришёл мгновенно, но он не был достаточным. Хонджун наклонился вперёд, поднеся микрофон ближе. — Я НЕ СЛЫШУ. ВЫ ГОТОВЫ? На этот раз зал взорвался. Крик был таким громким, что его можно было почувствовать физически. Люди подпрыгивали, тянули руки вверх, их голоса сливались в единый, оглушающий ответ, который проходил через всё тело. Хонджун кивнул медленно, чувствуя, как внутри него разливается то самое состояние. Чистое. Ясное. — Тогда поехали. Он нажал play. Первый трек вошёл плавно, почти обманчиво спокойно, позволяя им поймать ритм, настроиться, почувствовать основу. Хонджун двигался вместе с музыкой, его руки были уверенными, точными. Он больше не проверял. Он создавал. Свет двигался синхронно, лучи резали пространство, отражаясь от поднятых рук, от лиц, от металлических конструкций под потолком. Воздух стал плотным, горячим, живым. Он не думал ни о чём, кроме следующего момента. Следующего перехода. Следующего удара. Треки сменяли друг друга, напряжение росло постепенно, слой за слоем. Он чувствовал их. Чувствовал, как они отдаются ритму, как теряют контроль, как позволяют ему вести. И где-то между одним переходом и другим он заметил движение. Сонхва появился сбоку сцены так естественно, будто был частью персонала. Он двигался спокойно, уверенно, не привлекая лишнего внимания. В его руке был кабель, и со стороны всё выглядело как обычная техническая необходимость. Он присел у ног Хонджуна, его плечо оказалось совсем рядом, но он не касался. Его пальцы коснулись проводов, проверяя соединение, поправляя их с видом человека, который точно знает, что делает. Хонджун смотрел прямо перед собой, на толпу, но его тело уже знало. Он чувствовал его. Сонхва наклонился ниже, его голова на секунду скрылась из поля зрения зрителей. Он продолжал двигаться спокойно, без спешки, как будто действительно был занят только техникой. А потом он исчез под стойкой. С той точки, где стояли люди, где были направлены все взгляды, этого не было видно. Под стойкой было тесно. Пространство, заполненное кабелями, теплом оборудования и приглушённым эхом баса, который теперь звучал иначе — ближе, глубже, почти внутри тела. Сонхва опустился на колени медленно и уверенно, так, будто у него было столько же контроля над этим моментом, сколько у Хонджуна над музыкой наверху. Его плечо на секунду коснулось внутренней стороны бедра, и даже сквозь плотную ткань это ощущение было слишком явным, чтобы его можно было игнорировать. Наверху Хонджун продолжал двигаться. Его руки работали с пультом точно и спокойно, пальцы скользили по контроллерам, ловя переход. Он смотрел на толпу, на свет, на поднятые руки. Он кивал в такт, позволял телу следовать ритму, как делал это всегда. Но теперь внутри него появилось второе измерение. Пальцы Сонхва двигались с той же хирургической точностью, с какой Хонджун только что выстраивал бит. Пуговица джинсов поддалась без сопротивления, ширинка скользнула вниз — почти беззвучно, но в замкнутом пространстве под стойкой этот звук показался оглушительным. Наверху Хонджун провёл рукой по лицу, делая вид, что вытирает пот, — на самом деле чтобы скрыть судорожный выдох. Толпа видела жест, полный драйва и энергии. Толпа видела диджея, полностью растворённого в сете. Никто не видел, как Сонхва наклонился ниже. Он не торопился. Он вообще никогда не торопился — в этом была его власть. Ткань белья ещё отделяла его от цели, но Сонхва уже провёл по ней языком, медленно, от основания к головке, с таким смаком, будто пробовал что-то запретное на вкус. Ткань намокала под его языком, темнела, и Хонджун чувствовал это каждой клеткой — как жар чужого рта просачивается сквозь преграду, как тело предательски отзывается, наливаясь тяжестью. Сет продолжался. Бас бил ровно, ритм держал зал, но Хонджун вдруг поймал себя на том, что смотрит на эквалайзер и не видит полос. Все мысли стянулись в одну точку — туда, вниз, где Сонхва дразнил его. Он попытался сменить дорожку. Пальцы дрогнули — всего на долю секунды, незаметно никому, кроме него самого. Сведение вышло чуть более резким, чем планировалось, но толпа приняла это на ура: идеальный дроп, под который хотелось сойти с ума. Люди закричали, взметнулись руки, и Хонджун вскинул кулак в ответ, изображая единение с залом. В то же мгновение Сонхва, будто почувствовав этот всплеск адреналина, сдвинул зубами край белья. Головка коснулась его языка — влажная, горячая, готовая. И Сонхва, наконец, сжалился. Он взял в рот ровно настолько, чтобы Хонджун потерял способность дышать ровно. Не глубоко, нет — только самый кончик, только чтобы дразнить, чтобы тот чувствовал каждое движение языка, каждую ласку, каждое «почти». Хонджун замер у пульта на секунду дольше, чем следовало. В наушниках вместо музыки на секунду поселился звон. Он видел перед собой толпу — три тысячи человек смотрели на него, ловили каждое его движение, а он ловил ртом воздух, потому что под стойкой Сонхва делал с ним что-то невозможное. Ритм баса стал биением сердца, вынесенным наружу. Хонджун двинул бёдрами — едва заметно, инстинктивно, пытаясь толкнуться глубже, но Сонхва отстранился ровно настолько, чтобы сохранить дистанцию. Контроль. Здесь, под стойкой, контроль был за ним. И Хонджун прекрасно это знал. Снаружи он оставался богом этой ночи, диджеем, который ведёт за собой тысячи. Внутри — дрожал от каждого движения чужого языка, от влажного тепла, от того, как Сонхва играл с ним, заставляя балансировать на грани. Музыка нарастала. Ещё один дроп — и Хонджун вцепился свободной рукой в край стойки так, что побелели костяшки. Не от напряжения сета. От напряжения тела, которое умоляло о большем. Сонхва, конечно, чувствовал это. Чувствовал, как член тяжелеет на языке, как сбивается дыхание там, наверху, как Хонджун едва не пропускает бит. И улыбался в темноте. Никто не видел этой улыбки. Никто не знал, что происходит под стойкой. Только Хонджун. Только музыка. И этот рот, который сводил его с ума. Хонджун сжал челюсть едва заметно, позволяя себе только крошечную реакцию, которую невозможно было прочитать со стороны. Его пальцы уверенно повернули регулятор, вводя новый слой звука, усиливая давление в пространстве. Толпа закричала. Он позволил себе короткую улыбку. Не им. Сонхва. Он не смотрел вниз. Не мог. Не должен был. Но его тело знало каждое движение, каждое приближение, каждую секунду ожидания. Музыка стала единственной нитью, удерживающей Хонджуна в реальности. Бас пульсировал где-то в позвоночнике, свет резал глаза, но всё это было фоном — далёким, неважным, почти нереальным. Реальным было только то, что происходило внизу. Сонхва наконец перестал играть. Язык скользнул вдоль ствола — медленно, смакуя, собирая солоноватый вкус кожи, и Хонджун инстинктивно прогнулся в пояснице, подаваясь навстречу. Всего на сантиметр. Слишком явно для того, кто должен был сохранять непроницаемое лицо перед толпой людей. Пак отреагировал мгновенно — ладонь легла на бедро, отодвигая обратно, фиксируя на месте. Жёстко. Властно. Без права на сопротивление. Пальцы впились в кожу сквозь спущенные джинсы, оставляя следы, которые никто не увидит, но Хонджун будет чувствовать их до самого утра. Губы сомкнулись вокруг головки — влажные, горячие, безупречные в своей ласке. Сонхва двигался языком так, будто изучал, пробовал на вкус каждый миллиметр, каждую пульсирующую жилку. Он давил ровно там, где нужно, обводил кругами, дразнил, втягивал в себя с такой неторопливой глубиной, что Хонджун забыл, как дышать. Его рука, всё ещё сжимавшая край стойки, дрогнула. Костяшки побелели сильнее, ногти, наверное, оставили вмятины в пластике — плевать. Снаружи нарастал бит. Идеальный момент для дропа. Хонджун дёрнул регулятор громкости на автомате, выпуская в зал волну синтезаторов, и толпа взорвалась очередным криком. В тот же миг Сонхва взял в горло. До конца. До самого основания. Так глубоко, что Хонджун физически почувствовал, как сжались мышцы чужого горла вокруг него — влажные, тесные, невыносимо совершенные. Он задохнулся. Голова запрокинулась сама собой — неконтролируемо, откровенно, почти неприлично для человека, который должен был держать лицо. Свет прожекторов ударил по закрытым векам, заливая всё алым, но Хонджун видел только одно — как Сонхва там, внизу, берёт его так глубоко, будто хочет забрать себе всё, без остатка. Нижняя губа попалась под зубы. Хонджун прикусил её до боли, до металлического привкуса крови, чтобы не издать ни звука. Чтобы никто не услышал тот звериный рык, что рвался наружу из самой груди. Тысячи людей видели, как диджей запрокинул голову в экстазе от музыки. Как губы растянулись в хищной улыбке. Как тело движется в такт ритму. Никто не знал, что этот ритм сейчас задаёт чужой рот. Слюна стекала по подбородку Сонхва, скатывалась по шее, капала на пол где-то в темноте под стойкой. Ему было плевать. Ладонь на бедре Хонджуна сжалась сильнее, удерживая, не позволяя дёрнуться слишком сильно — и в то же время подталкивая, насаживая глубже, заставляя брать ещё. Горло сжалось вокруг него снова — непроизвольно, рефлекторно, от глубины, от нехватки воздуха, от того, как идеально Хонджун заполнял собой всё пространство. Эта судорога прошла сквозь Кима разрядом, от которого потемнело в глазах. Он почти пропустил бит. Почти. Палец сам нажал кнопку в нужный момент — мышечная память, рефлексы, что угодно, только не осознанное решение. Потому что сознание в этот момент было занято одним: попыткой не кончить прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у трёх тысяч человек, пока Сонхва вылизывает его так, будто от этого зависит жизнь. Улыбка на лице Хонджуна стала шире. Безумнее. Счастливее. Толпа подумала, что это кайф от сета. Толпа не знала, что этот кайф имел имя. И рот. И руки, которые держали его бедра так крепко, что завтра там точно будут синяки. Тишина перед следующим дропом повисла в зале — искусственная, напряжённая, полная ожидания. Народ замер в едином порыве, ловя момент перед тем, как звук обрушится на них снова. Хонджун тоже замер. Потому что Сонхва в этот самый миг сделал нечто, от чего мир перестал существовать. Язык прошёлся по уздечке — медленно, дразняще, с идеальным давлением, от которого ноги подкосились бы, если бы он не стоял. А потом губы сомкнулись вокруг головки, и Сонхва начал двигаться — коротко, быстро, почти агрессивно, заставляя Хонджуна чувствовать каждое малейшее движение, каждое касание, каждую вибрацию. Ритм. У него был ритм. Идеальный ритм, синхронизированный с битом, который ждал своего часа в наушниках. Сонхва работал ртом в такт музыке, которую не слышал, но чувствовал каждой клеткой — через дрожь чужого тела, через то, как напрягались мышцы бедра под его ладонью, через сбитое дыхание там, наверху. И Хонджуна это разрывало. Потому что этого было мало. Потому что этот ритм, этот контроль, эта власть — они должны были быть у него. Только у него. Пальцы сами собой сжались в кулак. Хонджун представил, как они вцепляются в волосы Сонхва — в эти чёртовы мягкие пряди, которые так и хочется намотать на кулак и дёрнуть. Как он заставляет его замереть, а потом насаживает ртом снова. Грубо. Быстро. Глубоко. До спазма, до слёз, до того состояния, когда Сонхва забудет, как дышать, потому что будет занят только одним — принимать его в себя снова и снова. Он хотел видеть, как тот давится. Как слюна течёт по подбородку не тонкой струйкой, а льётся, заливает шею, грудь, капает на пол, потому что рту просто не хватает места, чтобы вместить всё сразу. Хотел слышать влажные хлюпающие звуки, смешанные с кашлем. Хотел, чтобы Сонхва заходился в спазмах, хватал ртом воздух между толчками и смотрел на него снизу вверх — залитый слезами, красный, абсолютно разобранный, но всё ещё жадный, всё ещё тянущийся за новым. В груди горело. В паху пульсировало так, что казалось, ещё немного — и он взорвётся прямо здесь, даже не касаясь. Он всё ещё стоял. Всё ещё касался пульта. Всё ещё улыбался в свет софитов. Но внутри него не осталось ничего, кроме этого рта, этого языка, этих губ, которые вылизывали его с такой ненасытной жадностью, будто Сонхва сам умирал от голода все эти годы. Слюна текла уже не только по подбородку — она заливала шею, грудь, капала на пол тёплыми тяжёлыми каплями. Сонхва не вытирал её. Не мог. Не хотел. Руки были заняты — одна держала бедро, вторая скользнула выше, под ткань футболки, впиваясь ногтями в кожу живота, царапая, оставляя следы. В горло он брал теперь с каждым движением. Глубоко. До спазма. До того состояния, когда собственное дыхание перестаёт что-то значить, потому что есть только это — наполненность, давление, вкус, запах, близость, от которой кружится голова. Хонджун вслепую нашарил регулятор эквалайзера. Пальцы дрожали. Ему было плевать. Он дёрнул ползунки как попало, и в зал ушёл звук — чуть более грязный, чуть более агрессивный, чем планировалось. Толпа взбесилась. Это было идеально. Это было ровно то, что сейчас творилось у него в крови. Голова откинулась назад снова — и осталась там. Хонджун смотрел в потолок, в слепящий свет, и улыбался так, будто видел богов. Он не видел никого. Только ощущал, как Сонхва давится его членом и продолжает — снова, и снова, и снова, сжимаясь горлом вокруг него, заставляя терять остатки разума. Рык, который родился где-то в самой глубине груди, Хонджун всё-таки не сдержал. Он вышел гортанным, низким, почти звериным — но микрофон на наушнике поймал его, превратил в искажённый статикой шум, который ушёл в зал как часть сета. Толпа закричала громче. Они думали, это часть шоу. Они не знали, что Хонджун сейчас кончит. Прямо здесь. Прямо сейчас. На глазах у трёх тысяч человек, пока Сонхва вылизывает его с такой самоотдачей, будто это последнее, что он делает в жизни. Он дёрнулся — инстинктивно, пытаясь отстраниться, предупредить, дать шанс отодвинуться. Но пальцы на бедре сжались только крепче, припечатывая на место, а горло приняло ещё глубже, ещё теснее, с каким-то отчаянным, почти агрессивным напором. Сонхва не отпускал. Оргазм накрыл без предупреждения — как волна, как тот самый дроп, который он должен был запустить секунду назад, но забыл, потерял, провалился в эту бездну раньше, чем музыка успела догнать. Хонджун кончал стоя, глядя в слепящие огни софитов, с улыбкой на губах и пальцами, вцепившимися в пульт так, будто это единственное, что удерживало его на ногах. Три тысячи человек смотрели на него — и видели только диджея, замершего в кульминационный момент сета, ловящего волну перед решающим ударом. Они не видели, как под стойкой Сонхва принимает в себя всё. Горло сжималось вокруг него снова и снова — ритмично, глубоко, жадно проглатывая каждую пульсацию, не пропуская ни капли. Слюна смешивалась со спермой, стекала по подбородку, капала на пол, но Сонхва не останавливался. Он продолжал двигаться — медленнее теперь, бережнее, вылизывая дочиста, собирая языком всё до последнего, будто это лучшее, что он пробовал в жизни. Рука на бедре Хонджуна ослабла — но не отпустила. Просто лежала теперь, поглаживая большим пальцем выступающую косточку, успокаивающе, почти нежно. Контраст с тем, что происходило всего минуту назад, был настолько разрывающим, что Хонджун на секунду потерял связь с реальностью. Дроп. Дроп, мать его. Хонджун рассмеялся. Прямо в микрофон, прямо в зал — хрипло, счастливо, безумно. — ВЫ ГОТОВЫ, БЛЯТЬ?! Звук обрушился такой мощью, что, казалось, стены клуба дрогнули. Бас продавливал грудную клетку, заставлял вибрировать кости, выбивал воздух из лёгких. Дым-машины выстрелили одновременно с первым ударом — густые белые клубы поползли по сцене, застилая пол, поднимаясь к софитам, съедая свет. Толпа взорвалась. Хонджун видел это — море рук, взметнувшихся вверх, раскрытые рты, кричащие его имя, искажённые экстазом лица. Свет резал глаза, дым ел глаза, бас разрывал перепонки, и это было идеально. Это было ровно то, ради чего он выходил на сцену каждую ночь. Но в этот раз всё было иначе. Потому что в этот раз, пока зал сходил с ума, пока дым застилал сцену непроницаемой пеленой, пока три тысячи человек теряли себя в музыке, внизу, под стойкой, Сонхва аккуратно натягивал бельё обратно. Пальцы двигались медленно, бережно, почти невесомо. Сначала ткань скользнула по чувствительной коже, скрывая то, что всего минуту назад было так откровенно. Хонджун вздрогнул — от прикосновения, от контраста между грохотом снаружи и этой интимной тишиной внизу. Ширинка застегнулась с тихим щелчком, который потонул в басах. Пуговица на джинсах встала на место. Сонхва поправил ткань, разгладил складки, привел Хонджуна в порядок так, будто делал это каждый день — спокойно, уверенно, заботливо. А потом его пальцы замерли на поясе джинсов. Просто лежали. Тёплые. Удерживающие. Хонджун выдохнул. Он всё ещё двигался в такт музыке, всё ещё улыбался в дым и свет, но часть его — та, что была только для Сонхва — оставалась там, внизу, в этих руках. Сет подходил к концу. Хонджун чувствовал это каждой клеткой — тот особый момент, когда воздух в зале меняется, когда энергия достигает пика и начинает медленно опадать, как волна после удара о берег. Последний трек. Последний дроп. Последний крик толпы. Экран позади него мигнул и погас. Сцена утонула во тьме — кромешной, плотной, непроницаемой. Дым-машины выстрелили снова, затягивая пространство белой пеленой, сквозь которую не было видно ничего. Ни пульта. Ни стоек. Ни человека, который только что управлял этим безумием. Хонджун отступил на шаг. Потом ещё один. Его рука скользнула вниз, нащупывая в темноте знакомые очертания — плечо, шею, затылок. Пальцы сжались на влажных от пота волосах, приказывая без слов: «Идём». Сонхва поднялся с колен. Ноги затекли, шея затекла, во рту всё ещё стоял вкус, который будет сниться ему ближайшие несколько ночей. Но он поднялся — бесшумно, послушно, прижимаясь к Хонджуну в темноте, пока дым скрывал их от глаз трёх тысяч человек. Вместе они сделали шаг назад. Потом ещё один. И ещё. А сцена осталась пустой — только дым, только бас, только ревущая толпа, не понимающая, что шоу закончилось, что тот, кого они только что обожествляли, уже исчез во тьме, уводя с собой того, кто всё это время был у его ног. Дым клубился в коридорах закулисья, смешиваясь с приглушёнными басами, которые всё ещё доносились из зала. Где-то кричали люди, где-то хлопали двери, где-то охрана перекрикивалась по рациям — но всё это было далеко, неважно, не здесь. Хонджун шёл быстро. Слишком быстро для человека, который только что отыграл двухчасовой сет. Слишком быстро для человека, у которого должны были быть силы только на то, чтобы рухнуть на диван и не двигаться. Его пальцы сжимали запястье Сонхва так крепко, что, наверное, останутся синяки. Он не ослаблял хватку ни на секунду — вёл за собой, не оглядываясь, не проверяя, идёт ли тот следом. Знал, что идёт. Знал, что Сонхва никогда не отстанет. Гримёрка. Дверь распахнулась ударом ноги и захлопнулась тут же — громко, на весь коридор, с лязгом замка, провернутого одним резким движением. Свет не зажёгся. В темноте Хонджун развернул Сонхва, впечатывая спиной в стену — так, что тот выдохнул, глухо, удивлённо, и тут же был пойман этими губами. Поцелуй вышел злым. Жадным. Голодным. Таким, каким не бывают поцелуи после оргазма — потому что оргазм был только началом, потому что всё это время, пока Хонджун стоял у пульта, улыбался в свет и делал вид, что контролирует ситуацию, внутри него горело одно-единственное желание: Сделать с Сонхва то же, что Сонхва сделал с ним. Только жёстче. Язык ворвался в рот без предупреждения, требуя, забирая, смешивая их дыхание в одно. Хонджун кусал его губы — не нежно, почти больно, так, что Сонхва шипел сквозь поцелуй, но не отстранялся, наоборот — тянулся ближе, вжимался в стену спиной, подавался бёдрами навстречу. Руки Хонджуна легли на талию — и сжались так, что перехватило дыхание. Пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань майки, сминали, сжимали, притягивали ближе, хотя ближе уже было некуда. Колено втиснулось между бёдер, раздвигая, заставляя Сонхва приоткрыть рот в новом выдохе. Хонджун оторвался от его губ ровно настолько, чтобы проложить дорожку из укусов вдоль челюсти — вниз, к шее, к тому месту, где бился пульс так часто, что казалось, ещё немного — и сердце выпрыгнет. — Ты... — выдохнул он между укусами, прижимаясь губами к бьющейся жилке. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Сонхва не ответил. Только голову запрокинул, открывая шею, подставляясь под новые засосы, которые Хонджун оставлял с такой жадностью, будто хотел заклеймить его навсегда. — Там три тысячи человек, — губы скользнули ниже, к ключице, зубы сомкнулись на нежной коже, оставляя влажный след. — Три тысячи человек смотрели на меня. А я... Он рассмеялся — хрипло, сбито, почти не веря. — А я думал только о том, как трахнуть твой рот. Слова упали в темноту и повисли между ними. Хонджун отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Сонхва — глаза блестят в темноте, губы припухшие, раскрасневшиеся, дыхание сбитое. И улыбка. Та самая улыбка, которая всё это время была под стойкой. — Ты безумный, — выдохнул Хонджун, прижимаясь лбом к его лбу. — Безумный извращенец. Ты специально это сделал? Знал, что я не смогу думать ни о чём другом? Сонхва моргнул медленно, согласно. И чуть заметно улыбнулся шире. Хонджун зарычал — почти по-звериному — и впился в его шею снова, теперь уже не оставляя засосы, а вылизывая, покусывая, втягивая кожу так, что завтра Сонхва не сможет выйти на улицу без высокого ворота. — Хочешь знать, о чём я думал, пока ты там... — голос ушёл в хрип, — пока ты брал в горло? Я думал о том, как разверну тебя и трахну прямо там, на полу, под стойкой. Плевать на сет. Плевать на всё. Колено сильнее надавило между бёдер, и Сонхва всхлипнул — тихо, сдавленно, почти беззвучно. — Но я не мог, — Хонджун втянул мочку уха в рот и слегка прикусилаа. — Потому что я должен был стоять. Должен был улыбаться. Должен был делать вид, что меня не разрывает на части от желания выебать тебя прямо на глазах у всех. Руки на талии сжались до боли. — Ты хоть представляешь, каково это? — шепот в самое ухо, горячий, влажный, сводящий с ума. — Стоять перед толпой и мечтать только о том, чтобы сорвать с тебя одежду? Сонхва выдохнул его имя — тихо, почти беззвучно, одними губами. И Хонджун снова впился в его рот поцелуем — глубоким, грязным, обещающим всё то, что они не могли сделать на сцене. Ким вжимал его в стену с такой силой, будто пытался стереть грань между их телами. Губы уже саднили от поцелуев, шея горела от укусов, но Сонхва не останавливал его — наоборот, тянулся ближе, пальцами впивался в плечи, отвечал с той же жадностью. А потом, в ту секунду, когда Хонджун оторвался от его губ, чтобы перевести дыхание, Сонхва улыбнулся. Не той улыбкой, которая была под стойкой — тёплой, почти нежной. Другой. Той самой, которая появлялась у него только в моменты, когда он собирался сказать что-то, после чего Хонджуну оставалось либо смеяться, либо душить. — Внимание. Голос прозвучал ровно, чётко, с той интонацией, от которой у Хонджуна дёрнулся глаз. Официальный тон. Тот самый, который Сонхва включал, когда хотел довести его до ручки. Хонджун замер, всё ещё прижимая его к стене, всё ещё чувствуя, как часто бьётся пульс под его пальцами на талии. — Под диджейскую стойку срочно требуется минетчица. Слова упали в темноту и повисли между ними. Сонхва смотрел прямо на него. В темноте гримёрки было почти ничего не видно, но Хонджун знал — сейчас в этих глазах танцуют чёртики. — Ты серьёзно? — выдохнул он. — Абсолютно, — тон оставался официальным, будто Сонхва зачитывал объявление по громкой связи. — Желательно с опытом работы в условиях ограниченного пространства и устойчивостью к громким звукам. Хонджун моргнул. А потом рассмеялся — хрипло, сбито, утыкаясь лицом в изгиб чужой шеи, потому что это было настолько абсурдно, настолько в стиле Сонхва, что оставалось только смеяться. И Сонхва не выдержал. Смех вырвался из него тихий, почти беззвучный, больше похожий на дрожащий выдох. Он смеялся, запрокидывая голову, всё ещё прижатый спиной к стене, всё ещё в руках Хонджуна, и этот смех вибрировал где-то в груди, передавался через касания, делал воздух вокруг них теплее. Его пальцы скользнули вверх — по затылку Хонджуна, в волосы, сжимая пряди у корней. И потянули вниз. Медленно. Властно. Без слов, но с предельной ясностью: «Ты знаешь, что делать». Хонджун замер. Он чувствовал давление на затылке, чувствовал, как пальцы Сонхва сжимаются всё сильнее, направляя его голову туда, куда тот хотел. Вниз. К шее. К груди. Ниже. Это был вызов. Это было: «А теперь ты». И Хонджун улыбнулся. В темноте эта улыбка вышла хищной, почти злой. Потому что Сонхва, видимо, забыл одну простую вещь: Хонджун не из тех, кем можно командовать. Рывок. Запястья Сонхва оказались прижаты к стене по бокам от его головы раньше, чем тот успел моргнуть. Хонджун держал их там — жёстко, неподвижно, с силой, от которой перехватывало дыхание. — Не так быстро, — выдохнул он прямо в губы. И опустился губами к шее. Не нежно. Не ласково. Жёстко — так, что Сонхва дёрнулся, пытаясь то ли отстраниться, то ли податься ближе, и не смог ни того, ни другого, потому что запястья были заблокированы, припечатаны к стене, и единственное, что ему оставалось — принимать. Зубы сомкнулись на коже, втягивая, сминая, оставляя мокрый след, который завтра превратится в тёмный засос. Хонджун делал это с той же жадностью, с какой Сонхва брал его член в рот под стойкой, — не оставляя шанса на передышку, на вдох, на мысль. Он кусал. Оставлял след за следом, зализывал, кусал снова — вдоль челюсти, по шее, вниз к ключице, к тому месту, где пульс бился так часто, что казалось, ещё немного — и сердце выпрыгнет. Сонхва всхлипывал. Тихо, сдавленно, пытаясь вырвать руки из захвата, но Хонджун держал крепко — слишком крепко, чтобы можно было освободиться. И это подчинение, эта невозможность двинуться, пока рот Хонджуна делал с ним что-то невообразимое, заставляла голову идти кругом. Пальцы Хонджуна на мгновение отпустили одно запястье — ровно настолько, чтобы дёрнуть вверх укороченную майку, задирая её до самой груди. Холодный воздух гримёрки коснулся разгорячённой кожи, и Сонхва выгнулся, выдыхая что-то нечленораздельное. Хонджун не дал ему опомниться. Губы сомкнулись вокруг соска — сразу, без подготовки, жадно. Язык прошёлся по чувствительной вершине, зубы сжались, дразня, заставляя Сонхва дёргаться в новом всхлипе. Запястье снова было перехвачено, прижато к стене, и теперь он висел в этом захвате, полностью открытый, полностью беспомощный, пока Хонджун вылизывал его грудь с той же ненасытностью, с какой целовал минуту назад. Второй сосок не остался без внимания. Хонджун переключился на него, кусая, втягивая, зализывая, и Сонхва уже не пытался сдерживать звуки — тихие, сдавленные стоны срывались с губ, разбивались о темноту гримёрки и тонули в шуме за дверью. А потом Хонджун пошёл ниже. Губы проложили дорожку по животу — медленную, влажную, мучительную. Язык собирал солоноватый привкус пота, зубы оставляли новые укусы на прессе, на рёбрах, везде, куда мог дотянуться. Сонхва чувствовал, как горит кожа, как каждый укус отдаётся пульсацией где-то внизу живота, как член упирается в тесные джинсы, требуя выхода. Он хотел большего. Он хотел, чтобы Хонджун спустился ещё ниже. Чтобы сделал то, на что Сонхва его толкал всего минуту назад. Но Хонджун остановился. Поднял голову, встречаясь взглядом с потемневшими от возбуждения глазами. Улыбнулся — криво, довольно, хищно. — Ты серьёзно думал, что я буду делать то, что ты скажешь? Слова упали в темноту, и Сонхва не успел ответить — его развернули. Рывок — и он уже стоял спиной к Хонджуну, прижатый грудью к стене, с запястьями, всё ещё зажатыми в чужой хватке, но теперь заведёнными за спину. Хонджун держал их там одной рукой — легко, будто Сонхва ничего не весил. Вторая рука легла на поясницу и надавила. Сонхва выгнулся сам — инстинктивно, повинуясь этому давлению, отставляя зад назад, прижимаясь ягодицами к чужому паху. Он чувствовал, как твердо у Хонджуна под джинсами, чувствовал каждый миллиметр этого давления, и от этого внутри всё сжималось в тугой узел. — Вот так, — голос Хонджуна у самого уха, хриплый, низкий, обещающий всё, что угодно. — Стой. Колено раздвинуло его бёдра шире, заставляя прогнуться ещё сильнее. Хонджун прижимался к нему сзади — плотно, тяжело, давая прочувствовать каждую секунду этого ожидания. — Ты хотел, чтобы я сделал тебе приятно? — шепот обжёг ухо. — Я сделаю. Пауза. Укус в мочку. — Но так, как захочу я. Сонхва выдохнул — дрожаще, согласно, беспомощно. Руки всё ещё были заведены за спину, зажатые в чужом кулаке, и это чувство плена, полной невозможности двинуться, только разжигало огонь где-то внизу живота. Хонджун отпустил его запястья, чтобы расстегнуть джинсы. Звук ширинки в тишине гримёрки прозвучал оглушительно. Сонхва вздрогнул всем телом, прижимаясь лбом к прохладной стене, чувствуя, как пальцы Хонджуна стягивают ткань вниз — медленно, мучительно медленно, открывая кожу прохладному воздуху. — Трясешься, — голос Хонджуна звучал довольно. — Так хочешь? Сонхва только кивнул — отчаянно, не скрывая. Хонджун усмехнулся и наклонился ближе, прижимаясь грудью к его спине. Губы коснулись позвонка за позвонком, поднимаясь от поясницы к лопаткам, и Сонхва выгнулся ещё сильнее, подаваясь задом назад, инстинктивно ища контакта. — Тогда слушай, — выдохнул Хонджун ему в загривок. — Ты получишь всё, что захочешь. Но сегодня я решаю, как быстро и как долго. Его рука скользнула по животу Сонхва — вниз, медленно, дразняще, обводя круги вокруг пупка, спускаясь всё ниже, к тому месту, где член уже давно упирался в бельё, требуя освобождения. Сонхва прикусил губу, сдерживая стон. Получалось плохо. Пальцы Хонджуна коснулись резинки белья и замерли. — Скажи, — потребовал он. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — выдохнул Сонхва сразу, без паузы. — Я хочу тебя. Пожалуйста, Джуни, просто... Он не договорил. В этот самый момент свет в гримёрке включился. Ослепительно, резко, без предупреждения. Бросил их тени на стену, высветил каждую деталь: Сонхва, прижатый грудью к стене, с джинсами, спущенными до колен, с выгнутой спиной и мокрыми от пота волосами. Хонджун — вплотную сзади, с расстёгнутой ширинкой и рукой, замершей в миллиметре от чужого паха. Дверь распахнулась раньше, чем они успели дёрнуться. — ДЖУН, ТЫ ГДЕ?! ТАМ ТЕБЯ ВСЕ... — голос влетел в гримёрку вместе с тушей менеджера и застрял где-то в горле. Тишина. Абсолютная. Секунда. Вторая. Третья. Сонхва смотрел на стену перед собой и молился всем богам, чтобы она поглотила его. Хонджун замер с рукой, всё ещё висящей в воздухе. Менеджер стоял в дверях с открытым ртом. А за его спиной маячили ещё силуэты — кто-то из команды, кто-то с рацией, кто-то, кажется, с камерой. — Мы... — начал менеджер и сглотнул. — Мы в коридоре подождём. Дверь захлопнулась. В гримёрке снова стало тихо. Сонхва выдохнул и уткнулся лбом в стену, сдерживая истерический смех. — Ну, — голос Хонджуна прозвучал где-то над ухом хрипло и совершенно убито. — Хотя бы не на три тысячи человек. Сонхва рассмеялся. Громко, отчаянно, зарываясь лицом в сгиб локтя, потому что это было единственное, что оставалось делать. Хонджун уткнулся лбом ему между лопаток и засмеялся тоже — беззвучно, трясущимися плечами, всё ещё не убирая руку с его живота. И в этой абсурдной, нелепой, унизительной позе — со спущенными штанами и включённым светом, под звуки шагов удаляющейся команды и чьего-то приглушённого ржача за дверью — они стояли и смеялись.