Во снах

Кухня была залита этим специфическим, мертвенно-серым светом. Этот свет не приносил с собой надежды на новый день; он лишь обнажал неприглядную наготу быта, выхватывая из сумерек трещины на потолке и застарелые пятна на скатерти. Воздух в помещении казался слишком густым, почти осязаемым, словно он превратился в вязкую субстанцию — слоистый коктейль из аромата пережженного, давно остывшего кофе, едкого шлейфа дешевого табака и тяжелой взвеси невысказанных слов. Эти слова уже несколько часов стояли горьким комом в горле, разбухая и мешая дышать, но так и не решаясь сорваться с губ. Сергей сидел на самом краю шаткого табурета, неестественно выпрямив спину, и мертвой хваткой сжимал в ладонях пустую керамическую кружку. Его пальцы мелко и ритмично подрагивали — и это не был озноб от утренней прохлады, пробивающейся сквозь щели в оконной раме. Это был тот самый глубокий, внутренний тремор, который не могли окончательно подавить даже самые сильные рецептурные препараты, превращающие сознание в мутный кисель. Ему было за двадцать — тот критический возраст, когда невидимый социальный таймер начинает тикать громче, когда сверстники обычно находят свои «якоря», выстраивают карьеры или хотя бы обретают примитивное понимание того, ради чего стоит размыкать веки по утрам. Сергей же не понимал. Его внутренний навигатор окончательно сбоил, запутавшись в координатах где-то между первой осознанной дозой и тем роковым моментом, когда он впервые утонул в этих глазах напротив — холодных, как колотый лед в стакане с дешевым виски. — Кир, — негромко позвал он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и неестественно ломким в этой вакуумной тишине. Курсед не шелохнулся. Он замер у окна, превратившись в неподвижный силуэт на фоне просыпающегося города. Он наблюдал за тем, как первые редкие автомобили, похожие на суетливых жуков, медленно разрезают густые предрассветные сумерки во дворе. Его профиль, подсвеченный тусклым небом, казался высеченным из холодного мрамора — безупречный в своей симметрии, пугающе неподвижный и абсолютно, пугающе пустой. Для Сергея он всегда был чем-то вроде чистого, грунтованного холста, на который он изо дня в день с маниакальным упорством выплескивал свою боль, свою удушающую одержимость и остатки своей истерзанной жизни. Кир же, в своей бесконечной инертности, просто позволял этой яркой, ядовитой краске стекать на пол, не оставляя на своей поверхности ни единого следа, ни единого пятнышка. В какой-то момент Сергей все же поймал его мимолетный взгляд. В этом кратком визуальном контакте он отчаянно, до боли в висках, искал хоть какую-то зацепку: искру подавляемого раздражения, мимолетную каплю жалости или хотя бы призрачный отголосок того тепла, которое, как ему хотелось верить в минуты наркотического бреда, когда-то действительно там присутствовало. Но зеркала зрачков отражали лишь его собственное крушение — бледное лицо с глубокими тенями под глазами, образ человека, который добровольно превратил свою привязанность в деструктивный, пожирающий всё на своем пути культ. — Я ведь действительно меняюсь, ты же это видишь? — Сергей заговорил быстрее, слова начали настигать друг друга, а его природная театральность, вечная потребность превращать любое подлинное страдание в гротескный перформанс, снова начала прорываться наружу. — Я послушно пью всё, что мне прописали в той клинике. Я почти не... я чист, Кир. Я из кожи вон лезу, чтобы казаться нормальным. Для тебя. Чтобы ты наконец перестал смотреть на меня так, будто я — ошибка. Он порывался встать, подойти ближе, коснуться хотя бы кончиками пальцев его руки, но невидимая аура отчужденности, плотным коконом окутывающая Кира, была почти физически ощутимой преградой, стеной из холодного азота. В эти секунды Сергей чувствовал себя бестелесным призраком, который в отчаянии пытается задеть живого человека, но его пальцы лишь бессильно проходят сквозь ледяной, равнодушный воздух. Кир наконец соизволил повернуть голову. Его взгляд был свинцово-тяжелым и абсолютно сухим. В нем не осталось места ни для ненависти, ни для сочувствия — только бездонная, экзистенциальная усталость человека, чей единственный предел мечтаний заключается в том, чтобы его просто оставили в покое в пустой комнате. — Тебе пора, — произнес Кир. Голос был идеально ровным, лишенным малейших эмоциональных обертонов, словно сообщение автоответчика. Эти два коротких слова ударили Сергея под дых сильнее, чем любая физическая пощечина. Он замер, затаив дыхание, и почти отчетливо представил, как в его грудной клетке что-то хрупкое, долго удерживаемое на честном слове, окончательно рассыпается в мелкую, серую труху. Его прошлая химическая зависимость казалась теперь невинной детской забавой по сравнению с тем, как мучительно и необратимо он нуждался в одобрении этого холодного, отстраненного существа. — Уже пять? — Сергей выдавил из себя подобие жалкой улыбки, которая в тусклом свете кухни больше походила на предсмертную гримасу боли. — Ну конечно. Самое подходящее время. Время, когда все порядочные, нормальные люди уходят на работу, а такие, как я... Он начал медленно подниматься, чувствуя, как фасад «нормальности» и «выздоровления», который он так кропотливо выстраивал последние недели, осыпается сухой штукатуркой прямо к его ногам. Он снова был ненужным. Лишним, бракованным элементом в этой стерильной кухне, в этой чужой, размеренной жизни, в этом огромном, равнодушном мире. Сергей побрел в прихожую, спотыкаясь на ровном месте, прекрасно осознавая, что Кир даже не повернет головы, чтобы посмотреть ему вслед в последний раз. Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком, отсекая тепло квартиры от ледяного утреннего воздуха лестничной клетки. Холодный утренний воздух, пропитанный запахом мокрого бетона и выхлопных газов, ударил в лицо, как резкая, отрезвляющая пощечина, от которой зазвенело в ушах. Но этот внешний холод был бессилен против того, что происходило внутри: там, под ребрами, всё равно продолжало тлеть что-то липкое, тяжелое и невыносимо душное, похожее на дым от горящей свалки. Под подошвами старых, давно потерявших цвет кед хрустел тонкий, ломкий слой наста — застывшие за ночь слезы огромного, равнодушного города, превратившиеся в колючую крошку. Сергей шел прочь от обшарпанного подъезда, где в одной из тесных коробок-квартир остался Кир, и каждый шаг давался ему с таким трудом, словно гравитация в этом конкретном районе внезапно увеличилась втрое, а сам воздух превратился в густой, вязкий кисель, сопротивляющийся любому движению. Ему было двадцать шесть. Эта цифра, которая еще несколько лет назад казалась далеким порогом настоящей взрослости, временем триумфов и окончательных свершений, теперь ощущалась как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. В этом возрасте «нормальные» люди — те, чьи тени он видел в окнах проезжающих мимо троллейбусов, — защищают диссертации, строят понятные карьеры, с воодушевлением планируют отпуска или хотя бы просто знают, в каком магазине они будут покупать продукты для ужина. Сергей же за все эти годы не нажил ничего, кроме своего собственного, персонального ада. Он выстроил внутри себя огромный, циклопический лабиринт из катастрофически неверных решений, пропущенных звонков от тех, кто еще пытался его спасти, сожженных дотла мостов и бесконечных, позорных слабостей, которые он привык называть «чертами характера». Он брел по направлению к круглосуточной аптеке, чья неоновая вывеска болезненно пульсировала в конце улицы. Это было единственное место в этом предрассветном мареве, где свет всегда был слишком ярким, почти хирургическим, а воздух — пугающе стерильным. Ему жизненно необходимо было это ощущение искусственной чистоты, этот запах антисептиков и белого пластика, чтобы хоть на краткое мгновение заглушить удушливую вонь собственного бессмысленного существования. «Двадцать шесть лет, — пульсировало в висках, вторя неоновому знаку, пока он вглядывался в свое искаженное, серое отражение в витрине закрытого наглухо кафе. — Половина пути формально пройдена, а я всё еще топчусь на старте, и у меня даже нет кроссовок для бега. Только эти потрепанные, промокшие кеды и зияющая дыра в груди, которую невозможно зашить ни нитками, ни словами, ни химией». Каждый его выбор, сделанный за последние пять лет, оказывался очередным поворотом не туда, уводящим всё глубже в тупик. Он пытался бросить, пытался «перезагрузить» систему, пытался просто исчезнуть с радаров, сменив номер и район, но этот проклятый лабиринт всегда, с математической точностью, возвращал его в одну и ту же точку. К Киру. Мысли о Кире неизбежно, по круговой орбите, возвращались к его глазам. Для Сергея это давно стало личной, глубоко интимной формой безумия. Он был абсолютно, до дрожи в коленях уверен: если бы его лишили зрения, если бы его забросили на другой край планеты и затеряли в многомиллионной толпе, он всё равно безошибочно почувствовал бы этот взгляд. Холодный, отстраненный, как призрачный свет давно погибшей, мертвой звезды, который продолжает обжигать сетчатку спустя тысячелетия после того, как само светило превратилось в черную дыру. — Я бы узнал тебя даже через миллионы миль, — прошептал он в пустоту улицы, и его горячее дыхание мгновенно превратилось в маленькое, тающее облачко пара. — Даже если бы ты смотрел не на меня. Особенно если бы ты смотрел не на меня. Это была страшная, постыдная истина, которую он боялся признать даже перед самим собой в моменты редкой трезвости. Его зависимость от химических веществ, от которой он так отчаянно и неумело пытался излечиться в дорогих клиниках и бесплатных группах, была лишь бледной, жалкой тенью того, что он испытывал к Киру. Наркотик был честен в своей примитивной простоте. Ты знал его цену, ты знал ожидаемый эффект, ты точно знал, что в конце тебя ждет ломка, рвота и ледяная пустота. Но Кир был чем-то принципиально иным. Раньше, в те времена, которые теперь казались кадрами из чужого, старого фильма, Сергей верил, что любовь — это спасение, тихая гавань, где можно укрыться от шторма. Теперь же он осознал горькую правду: для таких поломанных, дефектных людей, как он, любовь — это самый тяжелый, самый разрушительный из всех существующих допингов. Она не дарит крыльев, она просто многократно увеличивает гравитацию до тех пор, пока твои собственные кости не начинают трещать и крошиться под непомерным весом твоего же тела. Это не была привязанность. Это была тотальная, беспощадная оккупация всех внутренних территорий. Он подошел к дверям аптеки. Автоматические створки разъехались в стороны с тихим, змеиным шипением, впуская его внутрь. Там пахло спиртом, хлоркой и абсолютным, кристаллизованным безразличием. «Химия — это просто, — подумал Сергей, замирая у стеклянного прилавка, за которым дремала усталая провизорша. — Химия предсказуема, она подчиняется законам термодинамики. А ты... ты, Кир, ты забираешь у меня право даже на мою собственную смерть. Потому что я хочу перестать существовать только в тот момент, когда ты будешь на это смотреть. Только чтобы увидеть в твоих глазах хоть тень отражения моего исчезновения». Он тупо смотрел на ровные ряды упаковок с таблетками, отчетливо понимая, что ни одна формула в мире, ни одно сочетание действующих веществ не способно вылечить его от этого взгляда. Лабиринт внутри него сделал очередной крутой, непредсказуемый поворот, заводя его в абсолютную, непроглядную тьму, где не было ни выхода, ни надежды — только ледяной, равнодушный блеск чужих глаз, выжигающий всё живое. В его сознании снова всплыла та самая формула, которую он вывел на кухне, но теперь она обросла новыми, пугающими переменными. Стремление к спасению становилось бесконечно малым по сравнению с величиной его зависимости. Сергей медленно протянул руку к кошельку, зная, что покупает не лекарство, а лишь очередную временную анестезию для своего пребывания в этом лабиринте.

***

Прошло ровно три недели — бесконечный, тягучий цикл из двадцати одного дня, каждый из которых казался маленькой, но методичной пыткой. В популярной психологии, в глянцевых статьях, которые Сергей когда-то пролистывал в очередях, утверждалось, что именно столько времени нужно человеческому мозгу, чтобы сформировать новую привычку или окончательно избавиться от старой. Но реальность, как всегда, оказалась куда более циничной и лишенной изящества. За эти три недели Сергей научился только одному, самому примитивному навыку выживания: дышать через раз, поверхностно и осторожно, словно внутри него находилась хрупкая конструкция из битого стекла, которая могла рассыпаться от любого глубокого вдоха. Каждый кубический сантиметр воздуха в его легких отдавался тупой, ноющей болью где-то за грудиной, напоминая о том, что он всё еще жив, вопреки собственным желаниям. Он вернулся к той самой парадной, где обитал Кир, когда город уже начал погружаться в вязкие, липкие сумерки. Небо над крышами многоэтажек окрасилось в тяжелый, синюшный цвет — цвет свежего кровоподтека, который постепенно темнел, превращаясь в глубокую, непроглядную черноту. Город за это время не изменился ни на йоту: те же разбитые фонари, тот же гул далекой кольцевой, те же безразличные тени прохожих. Но сам Сергей за этот срок стал почти прозрачным, словно его физическая оболочка постепенно истончалась, не выдерживая давления внутренней пустоты. Кожа натянулась на скулах, обнажая костный рельеф лица, а под глазами залегли такие глубокие, фиолетовые тени, которые невозможно было смыть ни ледяной водой, ни коротким, рваным сном, больше похожим на обморок. Он медленно опустился на холодную бетонную ступеньку крыльца. Ему было всё равно, что от камня тянет могильной стужей, пробирающей до самых костей. Это физическое оцепенение даже приносило какое-то странное, извращенное облегчение, отвлекая от ментального хаоса. Дрожащими, озябшими пальцами он выудил из глубокого кармана старой куртки обтрепанный блокнот с загнутыми углами — свидетель его самых темных ночей и бессвязных откровений. Дешевая шариковая ручка, которую он едва удерживал в руках, казалась неимоверно тяжелой. Сергей прислонил блокнот к колену, чувствуя, как под тканью джинсов мелко вибрирует его собственная плоть. Ему жизненно необходимо было это сделать. Он начал писать. Почерк был корявым, буквы судорожно прыгали по разлинованной бумаге, цепляясь друг за друга, словно крошечные утопающие, пытающиеся удержаться на самом краю бездонной пропасти. Сверху на страницу упала первая капля. Она была тяжелой, горячей и соленой, мгновенно превращая аккуратные синие чернила в расплывчатое, бесформенное облако, похожее на туманность в далеком космосе. Сергей даже не пытался вытереть щеки. Он просто продолжал вести линию, пока слова не начали выстраиваться в список — тринадцать ударов сердца, тринадцать гвоздей, вбитых в крышку его прошлого, зафиксированных на бумаге с безжалостной точностью. «1. Твоя тишина всегда была оглушительной, она заполняла всё пространство между нами, становясь громче любых моих криков о помощи. 2. Я искал твое отражение в каждом зрачке, который расширялся от химии. Я надеялся увидеть там искру жизни, но каждый раз находил лишь зеркальную, ледяную пустоту, в которой тонуло всё мое существо. 3. Я окончательно перестал понимать, где заканчивается физическая ломка и начинаешься ты. Ты стал моим главным симптомом, моей хронической болезнью, которую невозможно купировать никакими препаратами. 4. Твои руки. Они были рядом, они касались меня, но они никогда не держали меня так, будто ты действительно боялся меня потерять. Ты всегда держал меня так, словно я был вещью, которую в любой момент можно просто разжать и выпустить из рук. 5. Я постепенно превратился в тень, а тени, как известно, не могут долго существовать без источника света. Моим единственным светилом был ты, но ты светил не для того, чтобы согреть меня, а просто потому, что такова твоя природа — выжигать всё вокруг. 6. Я врал себе так долго и так самозабвенно, что сам поверил в свои сказки. Я врал, что смогу остановиться. И про эти чертовы таблетки, и про свою одержимость тобой. 7. Я боялся стать «нормальным», потому что понимал: здоровому мне, лишенному этой болезненной тяги, никогда не нашлось бы места в твоем стерильном мире. 8. Ты видел, как я медленно, по частям разрушаюсь прямо перед твоими глазами. И самое страшное не в том, что ты не помогал, а в том, что для тебя это было всего лишь эстетически приятным, красивым зрелищем, своего рода перформансом увядания. 9. Я смертельно устал быть спасательным кругом для того, кто на самом деле умеет плавать лучше всех и просто развлекается, имитируя кораблекрушение. 10. Каждый раз, когда я находил в себе силы уйти, я оставлял в твоей квартире кусок своей собственной кожи. Я возвращался за ним снова и снова, пока не понял, что мне больше нечего с себя снимать. Я остался голым нервом. 11. Я помню твой взгляд в ту нашу последнюю ночь. В нем не было даже ярости или ненависти, которые могли бы послужить оправданием. В нем была только бездонная, выматывающая скука. Я стал для тебя прочитанной и неинтересной книгой. 12. Я больше не хочу быть этим бесконечным, запутанным лабиринтом, в котором нет выхода. Я хочу быть просто точкой. Одной единственной, жирной точкой в конце длинного и бессмысленного предложения. 13. Логика этого безумия слишком проста, Кир:» Он замер, не в силах оторвать взгляд от последней строчки. Кончик ручки едва не проткнул тонкую бумагу насквозь. Слезы теперь капали чаще, превращая лист в мокрое месиво, где слова становились почти нечитаемыми, больше похожими на синие шрамы или кровоподтеки на белом теле страницы. В самом низу, под списком, он вывел формулу, которая стала его единственной, окончательной истиной, его математическим приговором: « Любовь > Зависимость > Саморазрушение ». Это было выверено с точностью до миллиметра. Любовь, которая в какой-то момент переродилась в патологическую зависимость, неизбежно, по законам энтропии, приводила к полному финалу. Если переменная «Любовь» в этом уравнении становилась слишком велика, она, подобно черной дыре, поглощала всё остальное пространство, оставляя после себя только абсолютный, звенящий ноль. Сергей резким движением вырвал листок из блокнота. Края получились неровными, рваными, с торчащими бумажными волокнами. Он бережно сложил его вдвое и, не давая себе времени на раздумья, просунул в узкую, холодную щель почтового ящика Кира. Тонкий, шелестящий звук падения бумаги на металлическое дно ящика показался ему в этой тишине грохотом тектонического сдвига или масштабного обвала в горах. Всё закончилось именно так, в этом заплеванном подъезде, потому что никакой другой финал не был бы честным. Лабиринт схлопнулся, превратившись в сингулярность. Сергей поднялся, сильно пошатнувшись от внезапного головокружения, и побрел прочь от парадной, заставляя себя не оборачиваться. У него больше не оставалось причин здесь находиться, и, что было гораздо страшнее и окончательнее, у него больше не было ни единой причины когда-либо сюда возвращаться. Он оставил свою последнюю живую часть там, в ржавом железном ящике, похороненную среди рекламного спама, бесплатных газет и счетов за электричество.

***

Кир вышел из своей квартиры, когда за окнами уже стояли плотные, беспросветные сумерки, привычно и почти инстинктивно натянув капюшон по самые брови. Его движения за это время стали пугающе ленивыми, лишенными всякой искры жизни, почти механическими, как у заведенной куклы, у которой вот-вот лопнет пружина. Он больше не ждал звонков, не проверял уведомления в мессенджерах, не искал знакомых лиц в толпе. Мир вокруг него окончательно схлопнулся, став плоским и зернистым, как экран старого, выключенного телевизора, на котором застыл вечный статический шум. У ряда обшарпанных подъездных ящиков, пахнущих сыростью и старым железом, он невольно помедлил. Ржавая дверца под номером двенадцать едва держалась на одной петле, сиротливо перекосившись. Кир равнодушно сунул туда озябшие пальцы, нащупывая бумажный мусор. Он выудил пачку безвкусных рекламных листовок, какой-то просроченный счет за электричество и небольшой, скомканный клочок бумаги, который застрял в самом дальнем, темном углу ящика, словно пытаясь спрятаться от чужих глаз. Бумага была странной на ощупь — жесткой, ломкой от въевшейся влаги, когда-то намокшей под осенними дождями и затем высохшей на ледяном сквозняке, превратившись в подобие древнего, хрупкого пергамента. Он развернул его медленно, почти торжественно, прямо там, под мигающей, умирающей лампой в подъезде, которая издавала противный, высокочастотный писк. Синие разводы чернил расплылись, превращаясь в причудливые туманности. Корявый, лихорадочный почерк Сергея. Тринадцать пунктов — тринадцать рваных ран, которые врезались в сознание Кира быстрее и болезненнее, чем любая самая чистая химия. Он читал, и его собственное дыхание становилось тяжелым, свистящим, словно он сам в этот момент вдыхал ту самую ядовитую пыль, которой когда-то методично травил себя Сергей. Каждое слово резонировало в его пустоте, пробуждая фантомные боли. В самом низу, под списком причин, всё еще четко, почти вызывающе виднелась формула, подводившая итог всему их общему безумию: « Любовь > Зависимость > Саморазрушение ». Кир судорожным движением смял листок, чувствуя, как острые края бумаги царапают кожу, и засунул его глубоко в карман куртки. Он вышел на улицу, ожидая встретить там привычную, вакуумную пустоту, к которой он уже почти привык, но город в этот вечер решил заговорить с ним иначе. Ветер. В ту ночь он не просто дул — он бесчинствовал, устраивая на проспектах настоящую хаотичную вакханалию. Резкий, ледяной порыв, пропитанный запахом большой воды и бензина, с размаху ударил Киру в лицо, заставляя его зажмуриться до цветных пятен перед глазами. И в этом яростном свисте, в этом непредсказуемом движении воздушных масс ему вдруг послышалось знакомое, до боли родное интонирование. Это не был галлюцинаторный голос в его собственной голове — это был физический звук самой обновленной реальности. Сергей больше не был человеком из плоти и крови. Он перестал быть телом, которое можно было обнять, ударить или оттолкнуть в порыве раздражения. Он стал молекулярным. Он окончательно и бесповоротно растворился в этой бесконечной зиме, в этом низком, свинцовом небе, в хрусте свежевыпавшего снега под тяжелыми подошвами прохожих. Его присутствие теперь было распределено по всему пространству города, оно стало фундаментальной константой окружающей среды. Кир шел по проспекту, и ветер трепал его волосы с той же навязчивой, болезненной нежностью, с какой это когда-то делал Сергей, когда они часами сидели на холодном полу в вязком полумраке кухни. Ветер бесцеремонно забирался под куртку, обхватывал за плечи ледяными пальцами, шептал что-то нечленораздельное в самое ухо, заставляя всё тело вздрагивать в конвульсиях. — Забудь меня, — выдохнул Кир в темноту, и его собственный голос, надтреснутый и слабый, показался ему совершенно чужим, принадлежащим какому-то другому, давно мертвому человеку. Но ветер в ответ лишь усилился, взметнув целое облако сухой снежной пыли прямо ему в лицо, ослепляя и обжигая. В этом протяжном вое, бьющемся между стенами домов, слышалось отчетливое, почти издевательское торжество. Теперь Сергей был везде. Его невозможно было заблокировать в списке контактов, его нельзя было окончательно выгнать из квартиры, сменив замки, от его присутствия нельзя было очистить кровь никаким детоксом. Он стал частью климата, элементом метеорологической сводки. Ночами Кир просыпался в холодном поту от того, что оконная рама в спальне дребезжала и дрожала под неистовым напором воздуха. Ему казалось, что кто-то стоит прямо там, за тонким стеклом, кто-то прозрачный, лишенный веса и бесконечно печальный. Во сне этот шепот становился пугающе четким, превращаясь в белый шум, в котором бесследно тонули все остальные мысли, желания и остатки здравого смысла. — Разве ты не забыл меня тогда? Ты мог все предотвратить одной фразой. Ты не сделал этого. Кир, забудь меня, — это было последнее, что произнес Сергей. Это его финальный, прощальный подарок. Но это же одновременно стало и его самым жестоким, изощренным приговором. Потому что как можно забыть то, чем ты вынужден дышать каждую секунду своего существования? Как можно игнорировать звук ветра, который теперь навсегда, на каком-то подкорковом уровне выучил все интонации и полутона человека, которого больше официально не существует? Кир остановился посреди моста, вцепившись в обледенелые перила. Снизу чернела маслянистая, тяжелая вода, которая еще не успела затянуться льдом и выглядела как открытая рана на теле города. Ветер на мгновение стих, оставив после себя звенящую, вакуумную тишину, а затем снова с удвоенной силой ударил в спину, словно пытаясь столкнуть его вперед, в эту черноту. Это был не просто физический холод. Это было метафизическое присутствие. Сергей стал частью природного цикла, звуком, который невозможно выключить, и тишиной, которую невозможно заполнить никаким внешним шумом. Приговор был окончательным, заверенным самой энтропией, и обжалованию не подлежал. Исполнить его — действительно забыть — было единственным призрачным способом спастись, но именно это теперь стало математически, физически и биологически невозможным. Ветер продолжал петь голосом Сергея, и эта песня обещала длиться вечно.