Пламя в крови

      Кровь. Очень много горелой крови. Запах, к которому Дазай привык ещё в свои пятнадцать лет, тем не менее всё ещё находя его отвратительным. Впрочем, как почти всё в этом мире. Обломки бетонных конструкций, внутри которых всё ещё прятались враги, и которые ещё час назад были вражеской базой, темнели на фоне вечернего неба неровными зубцами. Отблески крови в закатном солнце выглядели почти красиво, землю украшали неестественно изувеченные тела. Выстрелы не смолкали ни на секунду, но это не мешало Дазаю развлекаться. — Эй, Чу-Чу. — насмешливо протянул он в спину напарнику, который взмахом руки отправил пули обратно в направлении врагов, — Будешь возиться так долго, я помру от скуки. Довольно паршивая смерть, знаешь ли. — Заткнись! — раздалось уже совсем близко к нему, где буквально материализовался злой, взъерошенный Чуя, — Там двадцать человек, и у них гранатомёты. Завались и работай, пугало! Если бы ты не проспал утреннюю планерку, мы бы зашли с другой стороны и... — И лишили бы тебя возможности покрасоваться. — Дазай улыбнулся той самой улыбкой, за которую Чуя хотел его убивать чаще, чем за всё остальное вместе взятое, и закатил глаза, — С другой стороны была засада, мои планы безупречны. Нос не дорос критиковать, а! — Чтоб тебя! — Чуя рванул к нему и алая дымка гравитации окутала летящий в Осаму снаряд, отбрасывая его в стену. Прогремел взрыв. Дазай и ухом не повёл, широко улыбаясь и наблюдая за разгорающимся гневом на лице напарника, от которого, как всегда, внутри начинала сжиматься пружина.       Их отношения не задались с самого начала, что ни капли не неожиданно, учитывая, что на момент встречи они были врагами. Мало что изменилось, когда они стали напарниками. Дазай бесил Чую всем: своей ленивой походкой, вечными попытками суицида, подколами, от которых хотелось крушить стены, и тем, как он смотрел — будто видел насквозь, будто знал что-то, чего не знал сам Чуя, будто всегда был на шаг впереди. Чуя бесил Дазая своей неуёмной энергией, самоуверенностью, громкостью, яркостью своей человечности, которую Осаму находил одновременно прекрасной и чудовищно раздражающей.       Но при этом они прикрывали друг другу спины так, как не смог бы никто другой.       Это было странное, неправильное, сбивающее с толку чувство — знать, что этот придурок, от которого хочется избавиться всеми возможными способами, в бою станет стеной. Что его тело, его Воля, его проклятая способность всегда окажутся там, где нужно. Что можно упасть, не глядя назад, и тебя поймают. Что можно кинуться в самое пекло, потому что сзади тот, кто прикроет и не даст захлопнуться ловушке. И остановит, если будет необходимо.       И от этого хотелось уничтожить его ещё сильнее, но оба знали, что не причинят друг другу реального вреда, никогда. Потому что такие вещи сближают. Потому что от такой близости хочется то ли вцепиться зубами в глотку, то ли поцеловать. Нанести рану и залечить её. Кричать как можно громче самые обидные слова, при этом чётко ощущая грань того, что сказать не можешь. И всё это одновременно.       Если так подумать: остаться просто напарниками у них изначально не было шанса. — Не мешайся! — выдохнул Чуя, шагнул вперёд, а потом гравитация взвыла.       Это зрелище Дазай мог наблюдать вечно — если бы вечность существовала и если бы он сам не планировал из неё поскорее сбежать. Чуя в своей стихии был прекрасен той чудовищной, разрушительной красотой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. А Дазай, как известно, нормальным не был никогда. В такие моменты мир вокруг блюрился, а зрение сужалось до одного человека, смысл теряло даже понятие времени.       Да, Чуя в гневе однозначно был прекрасен.       Здание дрогнуло, заскрипело, словно живое существо, которому пережали горло. Чуя стоял в центре открытого пространства, даже не пытаясь укрываться — какой смысл, если пули, выпущенные в него, врезались в землю у его ног, придавленные невидимой тяжестью? Его рука была вскинута вверх, пальцы в перчатке сжаты в кулак, и Дазай видел, как напряглись мышцы на его спине под тонкой тканью рубашки. Видел, как ветер трепал рыжие волосы, как губы кривились в хищном оскале. — Ну давай. — прошептал Дазай, сам не замечая, что смотрит не на рушащееся здание, а на Чую, — Размажь их.       Он не испытывал к своим врагам ни сочувствия, ни ненависти. Они изначально были ничем, и сейчас его напарник обратит их в ничто.       Бетонные блоки оторвались от земли. Люди внутри орали — Дазай слышал эти крики краем уха, но они значили не больше, чем шум дождя. Главное было здесь, в том, как Чуя одним движением сжал кулак сильнее, и остатки здания сложились внутрь себя, как карточный домик, раздавленные чудовищной тяжестью его способности. Взметнулась пыль, смешанная с кровью, и в этой пыли Чуя стоял, запрокинув голову, тяжело дыша, живой, яростный, невероятный.       Адреналин бушевал в крови, смешиваясь с другим чувством, определение которому Дазай не мог дать. Чувством, когда плечо напарника упирается в твою лопатку, когда ты слышишь его дыхание за своей спиной, когда знаешь, что следующая пуля, следующий удар, следующий взрыв — всё это можно пережить, потому что вы вместе. И никакая опасность не станет реальной угрозой.       Краем глаза Дазай заметил движение — двое уцелевших выскочили из-за обломков, сбоку целясь в голову Чуи. Он даже не думал, тело действовало само.       Дазай стрелял, почти не целясь. Хотя, целится и не нужно было, меткость давно была закреплена на уровне рефлексов. Пули вошли точно в головы, и тела осели на пыльную землю, даже не вскрикнув. Быстрое движение, выхваченный из кобуры пистолет, два выстрела и два трупа. Пистолет в руке слегка нагрелся, отдавая тепло в ладонь, и Дазай вдруг поймал себя на том, что улыбается. Широко, по-настоящему, той улыбкой, которую никогда не позволял себе в обычной жизни. — Эй, Чуя! — крикнул он, — Ты пропустил двоих. Я спас твою тощую задницу! Ты мне должен. — Заткнись! — Чуя уже разворачивался к новой волне врагов, выбегающих из соседнего здания, — Спина!       Дазай прижался спиной к его спине не думая ни секунды. Это движение они отработали до автоматизма, до рефлекса, до того состояния, когда тело знает раньше, чем мозг успевает подумать. Чуя был горячим. Дазай чувствовал этот жар даже сквозь слои своей одежды, чувствовал, как дрожит его тело от перенапряжения, как быстро бьется сердце. Или это его собственное сердце билось так, что отдавало в чужую спину?       Они кружились на месте, отстреливаясь, отбрасывая врагов гравитацией и пулями. Дазай всё также стрелял почти не глядя — он словно видел цели глазами Чуи, чувствовал их движения через вибрацию чужого тела. Это было сродни безумию, сродни тому самому кайфу, который он искал в своих бесплодных попытках умереть, но никогда не находил.       Врагов становилось меньше. Их крики — тише. Пульс в ушах — громче.       Последний вражеский солдат упал, сражённый пулей Дазая, и одновременно с этим Чуя дёрнулся, вскидывая руку, чтобы добить, но добивать было уже некого. Тишина обрушилась на них внезапно, как удар под дых. Только пыль медленно оседала на развалинах, слышалось только их собственное дыхание: хриплое, рваное, слишком громкое в этой оглушительной тишине.       Дазай опустил пистолет.       Чуя медленно разжал кулак.       Они продолжали стоять спина к спине, и Дазай чувствовал, как колотится сердце Чуи — или снова его собственное? — как вздымается его грудная клетка, как по виску стекает капля пота, смешанная с пылью. Подул весенний ветер, и густой запах крови начал рассеиваться, уступая место вечерней свежести.       Дазай обернулся первым, улыбка так и не сошла с его лица. Чуя стоял к нему вполоборота, тяжело дыша, с красными от напряжения глазами, с грязью на щеках. Произошедшее разрушение его не особо волновало, оно было привычным в их жизни. Но бой всё равно каждый раз вызывал слишком сильные эмоции, чтобы они могли просто уйти в никуда.       Их взгляды встретились. Первые минуты после боя — довольно особенное время. Мир ещё не успевает вернуть себе чёткость и целостность, мысли парадоксально тихие, ненавязчивые, а чувства — яркие. Только адреналин, всё ещё бурлящий в крови, только эйфория победы, сколь предсказуемым ни был результат, только этот сумасшедший, неправильный, невозможный ток, который шёл от одного к другому и обратно, замыкая цепь.       Напряжение.       Дазай не знал, кто сделал первый шаг. Вероятно, они оба, одновременно. Такое случалось часто.       Он врезался в Чую, как минутами ранее пуля врезалась в тело врага. Его пальцы вцепились в чужой воротник, притягивая, сминая ткань, а губы уже нашли чужие, целуя грубо, жадно, почти зло. Чуя ответил тем же — укусом, низким полустоном, руками, вцепившимися в его плечи так, что завтра точно будут синяки.       В этом движении не было особой нежности, но и грубость не лилась через край. Так выглядела эйфория, страсть, поцелуй двух убийц посреди поля боя, усеянного трупами, под затянутым пылью небом. Дазай чувствовал вкус крови — своей или чужой, уже не разобрать, кто кого укусил первым. Чувствовал, как Чуя дрожит в его руках, как его дыхание сбивается, как пальцы впиваются в спину, прижимая тела ещё теснее друг к другу.       В голове не осталось ни единой мысли, только внезапно вспыхнувшее желание, затмившее собой всё. С самого первого дня сильнейшие эмоции Дазая были связаны с Чуей.       Они ненавидели друг друга той особенной ненавистью, которая бывает только у людей, одновременно слишком похожих друг на друга, и слишком разных, чтобы быть понятыми. Чуя бесил Дазая своей цельностью, своей способностью чувствовать без бесконечного самоанализа и не теряться в чувствах, своей верой в жизнь, желанием жизни. Дазай бесил Чую своей отстранённостью, своей игрой в безумие, которая слишком часто оказывалась не игрой, своей манерой смотреть на мир как на забавный, но скучный спектакль, в который его втянули против воли.       Но эта ненависть никогда не была плоской и одногранной. Она была как тонированное стекло, за которым скрывалось что-то более сложное. Что-то, что заставляло Дазая искать Чую взглядом в любой толпе, писать книги о ненависти к нему, придумывать всё новые и новые обидные прозвища. Что-то, что заставляло Чую злиться ещё сильнее, когда Дазай уходил на очередную «прогулку к красивой реке», отвечать яростнее, бить, спасать. Что-то, что делало их совместные миссии одновременно адом и раем.       Они доверяли друг другу жизни. Это не обсуждалось. Это было данностью, такой же незыблемой, как гравитация и способность её отменять. Чуя знал: если он упадёт, Дазай поймает. Дазай знал: если он сорвётся, Чуя удержит. Это доверие въелось в них глубже, чем привычка дышать.       И оно же сводило с ума.       Дазай назвал бы это амбивалентностью, Чуя обозвал бы это бредом.       Потому что нельзя так доверять человеку, которого хочется придушить каждые пять минут. Нельзя так нуждаться в ком-то, кого хочется послать подальше при первой же возможности. Нельзя, чтобы чужое дыхание за спиной становилось единственным, что удерживает тебя в этом мире.       Чуя оторвался от его губ первым, тяжело дыша, с расширенными зрачками, с прокушенной алеющей губой. В его глазах плескалась забавная смесь злости на себя за то, что снова позволил этому случиться, и голода, который отрицать было бессмысленно. — Чёрт. — выдохнул Чуя, но его пальцы всё ещё впивались в плечи Дазая, не думая отпускать.       Дазай усмехнулся, но совсем не так, как он усмехался обычно, когда доводил напарника до белого каления. — Будешь ломать комедию, Чу-Чу? — прошептал он, почти касаясь губами чужих губ, и толкнул Чую назад, к ближайшему уцелевшему обломку стены.       Спина Чуи встретилась с бетоном, что вырвало из его уст глухой порывистый выдох, и он дёрнулся, пытаясь перехватить инициативу — рефлекс, вбитый в него жизнью на улицах, что срабатывал каждый чёртов раз. Его руки рванули воротник рубашки Дазая, притягивая, цепляя бинты, срываясь на грубость, но Дазай уже знал этот танец. Знал, как Чуя будет биться за контроль ровно до тех пор, пока не вспомнит, что контроль — это вовсе не то, чего он на самом деле хочет. — Тихо. — выдохнул Дазай, перехватывая его запястья и прижимая к бетону по обе стороны от рыжей головы. Чуя дёрнулся, попытался вырваться, но Дазай держал крепко, хотя и без лишней силы — ровно настолько, чтобы обозначить границы. Они оба знали, что Чуя физически сильнее, и смог бы легко вырваться, если бы действительно хотел, — Чшш. Ты сам всё знаешь, Чиби. Только время потеряем.       Чуя зарычал — буквально, низко, горлом, как зверь, которого загоняют в угол. Но тело его уже предавало: бёдра качнулись навстречу, дыхание сбилось, в расширенных зрачках плескалось то самое бешенство, которое всегда оборачивалось страстью. — Я тебе не Чиби, тупая ты скумбрия. — прохрипел он, но прозвучало это совсем не угрожающе.       Дазай наклонился и провёл языком по его прокушенной губе, слизывая выступившую кровь. Чуя дёрнул подбородком, пытаясь то ли увернуться, то ли, наоборот, поймать его рот, но Дазай не дал — отстранился ровно на миллиметр, дразня. — Как скажешь. — шепнул он, спускаясь ниже, к шее, туда, где её обвивал кожаный чокер, под которым пульс бился так сильно, что, казалось, ещё немного, и давление просто разорвёт прочную чёрную кожу.       Чуя выгнулся, запрокидывая голову. Шляпа слетела с головы, и бетонная крошка посыпалась ему на волосы, путаясь в рыжих прядях. Дазай вдохнул запах пота, пороха, металла — запах Чуи после боя, самый честный запах, под которым не скрывалось ничего лишнего. Он прикусил кожу там, где шея переходила в плечо, и Чуя дёрнулся, выдыхая ругательство напополам с приглушённым стоном. Дазай точно знал, какие именно прикосновения нравились им обоим больше всего.       Осаму поднял чужие запястья выше, над головой, чтобы держать их одной рукой и освободить вторую, которой он тут же потянул вверх край рубашки Чуи, оголяя подтянутый живот с чётко очерченными кубиками пресса. Тёплая кожа, покрытая капельками пота, вздрагивала под пальцами. Чуя попытался высвободить запястья, чтобы помочь — или чтобы снова попытаться перевернуть ситуацию, — но Дазай лишь сильнее прижал его руки к стене. — Не дёргайся. — голос сел, стал ниже, почти неузнаваемым, — Дай я. — Быстрее. — выдохнул Чуя. — Не мешайся, и будет быстрее.       Чуя мстительно двинул коленом Дазая в бок, но в следующую секунду послушно замер, когда чужие зубы сомкнулись на его ключице, вырывая из губ сдавленный стон. Дазай усмехнулся прямо ему в кожу — довольно, тепло, почти нежно — и отпустил его запястья, чтобы заняться пряжкой ремня. Пальцы слушались плохо — адреналин ещё не до конца выветрился из крови, а может, дело было совсем не в адреналине. Чуя тем временем сам стянул с себя рубашку и отбросил её куда-то в сторону, на пыльную землю. В этом не было никакой необходимости, но ему было просто невыносимо жарко. Затем он принялся за пуговицы на брюках Дазая, нетерпеливо, почти срывая их. — Руки. — одёрнул его Дазай, перехватывая запястья снова, но мягче, скорее обозначая присутствие, чем удерживая. — Я сказал — не дёргайся. — Да пошёл ты. — выплюнул Чуя, но всё же замер, только грудная клетка вздымалась часто-часто, и взгляд метался по лицу напарника, выискивая что-то, что он только в эти моменты позволял себе искать.       Дазай уловил это, его взгляд смягчился. Он наклонился и поцеловал его снова — глубже, медленнее, давая время привыкнуть, время сойти с ума от этой медлительности. Одной рукой он гладил Чую по бедру — брюки уже болтались где-то на уровне колен, спускаясь ко внутренней стороне, где кожа особенно тонкая и чувствительная, а второй полез в карман своих брюк, чтобы сначала достать спиртовую салфетку и протереть руки, но не это было главной целью.       Пакетик смазки — одноразовый, незаметный, всегда лежал там после их самой первой ночи, когда Дазай понял, что это не случайность, и что они будут делать это снова. Что он никогда не простит себе, если причинит Чуе боль из-за собственной неподготовленности. Всё же Осаму любил контролировать ситуацию. Чуя бы сказал, что он помешан на контроле.       Чуя увидел, что он достал, и в его глазах промелькнула забавная гамма чувств из удивления, узнавания, благодарности, которую он никогда не произнесёт вслух.       Боже, от этой открытости Дазай мог сойти с ума. — Предусмотрительный ублюдок. — выдохнул он, но прозвучало это почти ласково. — Только с тобой. — усмехнулся Дазай, прежде чем стянуть чужие боксеры до уровня брюк и, почти невесомо огладив напряжённый член, выбив из другого человека прерывистый вздох, разорвать упаковку зубами.       Чуя смотрел, как он выдавливает смазку на пальцы, и щёки его становились всё краснее, а дыхание сбивалось всё сильнее. Дазай не торопился — он вообще умел быть бесконечно терпеливым, когда дело касалось этого. Когда дело касалось Чуи. Первое касание — лёгкое, скользящее — заставило рыжего дёрнуться и выгнуться, прикусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. Осаму приподнял его ногу, давая себе лучший доступ, и теперь Чуя мог чувствовать и его возбуждение своей открытой кожей. — Чшш. — шепнул Дазай, последовательно целуя его в висок, в скулу, в уголок рта, — Я аккуратно. — на самом деле он обожал каждый звук, который издавал Чуя, но знал, что если попросит о них, получит результат полностью противоположный. С его партнёром никогда не было просто.       Чуя только выдохнул сквозь зубы и уткнулся лбом в его замотанное бинтами плечо, позволяя делать всё, что нужно. Пальцы Дазая двигались медленно, осторожно, растягивая, подготавливая, и каждый раз, когда Чуя вздрагивал и пытался ускорить процесс, Дазай замирал, давая привыкнуть, и продолжал снова. Ему нравилось растягивать процесс, нравилось видеть нетерпение, гнев Чуи, который не мог сделать ничего, чтобы получить желаемое, кроме как попросить. Они оба об этом знали, и знали, что он сдастся. — Дазай. — голос Чуи звучал глухо, — Хватит. Я не стеклянный. Давай уже.       Чуя не видел, насколько довольной стала улыбка Дазая после этих слов. Он повернул голову, снова целуя чужую шею, на этот раз грубее, оставляя на ней яркий засос — и плевать, что потом он заплатит за него несколькими синяками на собственном теле. — Не стеклянный. — пальцы надавили на нужную точку, вырывая очередной стон, — Но и я не железный. — к двум пальцам добавился третий, тело вокруг них вздрогнуло, хватка на плечах стала сильнее, — Не провоцируй. «Я не сделаю тебе больно»       Чуя будто услышал эту мысль. Он поднял голову и посмотрел на него так, как смотрел только в эти редкие минуты, когда между ними не оставалось ни масок, ни игр. Ощущать на себе нежность этого человека было чем-то слишком, как не из этого мира. — Всё хорошо. — он потянулся к уху Дазая, обдавая его горячим дыханием, — С тобой мне не бывает больно.       Дазай замер на секунду, а потом вытащил пальцы и потянулся за новым поцелуем — коротким, почти целомудренным, несоразмерным тому, что они собирались сделать. Чуя ответил, обхватывая его лицо ладонями, притягивая ближе. И в этом жесте не осталось ни борьбы, ни попыток доминировать — только жажда, только потребность быть как можно ближе. Мир вокруг окончательно утратил чёткость, сузившись до человека в объятиях. — Тогда помоги мне. — выдохнул Дазай в его губы.       Румянец на щеках Чуи стал ярче, но он выполнил просьбу и развернулся, упираясь руками в шершавый бетон обломка, пряча в них алеющее лицо, прогнулся в спине так, как нравилось им обоим. Дазай смотрел на него — на линию позвоночника, выступающие лопатки, рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, — и думал о том, что этот человек, такой чужой и такой родной, свел бы его с ума, даже если бы они никогда не прикасались друг к другу. Нет, именно неспособность прикоснуться к нему свела бы его с ума. Поддавшись порыву он наклонился ниже, оставляя дорожку поцелуев вдоль чужого позвоночника, заставляя партнёра нетерпеливо ёрзать. Весенний ветер огладил нежную кожу, и она покрылась мурашками. А быть может виной тому был вовсе не ветер.       Чуя потерялся в этих ощущениях и совершенно пропустил момент, когда в руках Дазая оказался презерватив, который он быстро надел на себя и по которому распределил остатки смазки. Он вошёл медленно, давая Чуе время привыкнуть к ощущению, и замер, когда тот выдохнул сквозь зубы и подался назад, насаживаясь глубже самостоятельно. — Чёрт, — выдохнул Дазай, утыкаясь лбом ему между лопаток, — Чуя... — Я в порядке. — перебил Чуя, и голос его дрожал, — Двигайся, чтоб тебя. Давай.       Дазай сделал первый глубокий толчок и застонал в чужое плечо, и все складные мысли окончательно покинули голову. Дальше не осталось ни мыслей, ни слов — только ритм, только горячее дыхание, бетонная крошка, впивающаяся в ладони, и запах крови, пыли, пота, смешанный с более интимным запахом секса. Дазай двигался резко, почти грубо, но каждый раз ловил себя на том, что следит за реакцией Чуи — за тем, как напрягаются мышцы на его спине, как срывается дыхание, как он вжимается лбом в прохладный камень.       Чуя не сдерживался — стонал, выдыхал ругательства, подавался назад навстречу каждому толчку, и это было так откровенно, так правильно, что у Дазая внутри всё сжималось от ощущения почти невыносимой близости. Он обхватил рукой член Чуи, двигая в такт своим движениям, и услышал, как тот выдохнул что-то неразборчивое — кажется, его имя.       Когда до пика оставалось недолго, Дазай перехватил Чую поперёк груди и приподнял, вынуждая облакотиться на себя спиной, давая себе возможность войти ещё глубже и в очередной раз впиться в чужую шею грубым поцелуем, что стало последней каплей для Чуи, и тот сорвался в яркий оргазм, откинув голову на плечо Дазая, который продержался немногим дольше, ощущая, как стенки чужого тела сокращаются вокруг его плоти.       Дазай плавно сполз на пол, утягивая за собой Чую, который пребывал где-то не здесь. Устроил его на своих коленях, давая время прийти в себя. Острые каменные обломки больно впивались в кожу ног, но он не обращал на это внимания. Чужое глубокое дыхание на его шее и приятная тяжесть во всём теле перекрывали все неприятные ощущения.       Дазай первым пришёл в себя. Мягко, осторожно вышел, разворачивая Чую лицом к себе, меняя положение на более удобное. Тот выглядел так, будто его только что вытащили из ада — раскрасневшийся, потный, со спутанными волосами и безумным удовлетворённым блеском в глазах. И прекраснее этого зрелища Дазай не видел ничего в своей жизни. — Ты как? — спросил он, касаясь пальцами его щеки.       Чуя отодвинул его руку и опустил голову на плечо, не желая двигаться. — Жить буду. — хрипло ответил он. Тут он столкнулся взглядами с мёртвыми глазами лежащего не так далеко трупа и фыркнул, — Чёрт, чувствую себя извращенцем. Это может считаться вуайеризмом? Вот не мог до дома подождать?       Осаму обернулся через плечо чтобы посмотреть, что увидел Чуя, и его пробрало на смех. — Кто бы говорил!