Сладкий яд Бри

Боромир уже пожалел, что завернул в этот трактир под чудным названием «Гарцующий пони» в далёком от родины поселении. Здесь стоял невыносимый шум и гам, впрочем, как и в любой другой таверне этого захолустья. День выдался тяжелым. С самого утра он мотался по Бри, улаживая порученные отцом дела, и теперь, измотанный до предела, решил, что пара стаканов пива поможет справиться с усталостью. Но отчего-то все эти пьяные люди: и хоббиты, и северяне, и, кажется, даже гномы в самом углу — раздражали его одним своим присутствием. Их раскрасневшиеся от выпивки лица, въедающийся в деревянные стены запах хмеля, пьяный смех, то и дело взрывающийся над ухом, — всё это воротило нос, вызывало глухое раздражение, от которого сводило скулы. Однако уходить он не стал. Пересилив себя, Боромир присел за одинокий стол в углу и, поймав взгляд пышногрудой северянки, что сновала меж столов, жестом заказал большой стакан пива. Больше всего шума доносилось от оживлённой толпы, сгрудившейся у барной стойки вокруг одного определённого хоббита — Боромир понял это по росту, по тому, как голова едва виднелась среди плотных тел. Мужики, обступившие его, были именно такими, от кого в приличном обществе принято держаться подальше: красномордые, запотевшие от жара и выпивки, с выпирающими животами, что нависали над ремнями тяжёлыми складками. Грязные пальцы с обломанными ногтями держали кружки. Жирные лоснящиеся лица блестели в свете очага, а тройные подбородки дрожали, когда они приговаривали хоббиту «не ломаться». В следующий миг в голове Боромира всё встало на свои места, осознание настигло его внезапно и вызвало неприятное щемящее чувство в сердце. Он рывком поднялся, в три шага преодолел расстояние до стойки и, не церемонясь, врезался в толпу, расталкивая потные тела. Схватив за плечо самого горластого, того, чья красная рожа лоснилась сильнее прочих, он развернул его к себе и процедил сквозь зубы: — Кажется, господин сказал, что хочет побыть один. Голос его звучал низко и внятно. И не предвещал ровным счётом ничего хорошего. Мужчины, если вообще можно было назвать этим словом эту красномордое братство, мигом поостыли. Отшатнулись от хоббита, затравленно переглядываясь, а когда Боромир одарил их ещё более тяжёлым, ненавидящим взглядом, и вовсе ретировались в другой конец трактира. Тогда гондорец опустился на освободившееся место рядом с хоббитом и улыбнулся, так открыто, так доброжелательно, словно минуту назад не прожигал мужиков взглядом, способным обратить камень в пепел. И когда их взгляды встретились, Боромир вдруг понял, что не готов к тому, что увидит. Ни испуга. Ни отвращения. Даже облегчения, того самого, с каким обычно смотрят на внезапного спасителя, не было в этих глазах. Только нисколько не скрываемое любопытство. Но при этом хоббит разглядывал его так, будто гондорец был не очередным здоровяком, разогнавшим пьяную толпу, а чем-то совсем иным. Словно пытался найти ответ на вопрос, который только что зародился у него в голове. — Спасибо, — голос у хоббита оказался неожиданно спокойным, ровным, без тени подобострастия. — Не стоило беспокоиться, я бы справился. Боромир лишь усмехнулся. — Ты бы справился? Не смеши мои сапоги. Хоббит вдруг улыбнулся. Тонкие губы дрогнули и расползлись в такой открытой, такой беззащитной улыбке, что Боромира словно под дых ударили. В ней не было ничего, кроме чистой, искренней благодарности, и от этого зрелища внутри гондорца шевельнулось что-то, чему он сразу отказался подбирать название. Что-то первобытное. Жаркое. То, от чего в груди вдруг стало тесно. Ему вдруг отчаянно, до зубной боли, захотелось, чтобы эта улыбка больше никогда не исчезала с этого лица. И чтобы никто другой её больше никогда не видел. Он смотрел на хоббита и не мог отвести взгляд. — Зато я умею бегать… — Фродо задумчиво перебирал в памяти свои скромные таланты, когда внезапно его пальцы наткнулись на одно умение, от которого жар прилил к щекам, а дыхание сбилось. Он поднял глаза на Боромира, и голос его сам собой понизился до горячего, срывающегося шёпота: — А ещё кусаться… — последнее слово вырвалось с полустоном, а в потемневших глазах заплясали озорные, многообещающие искорки. Он смотрел исподлобья, чуть прикусив губу, и во взгляде этом читался немой вызов: ну и что ты на это скажешь, великий воин? Боромир шумно прочистил горло и постарался сделать вид, что ничего не расслышал, но мышцы живота предательски свело острым, томительным спазмом, который невозможно было игнорировать. — Что ты пьешь? — поспешно сменил он тему, потому что ещё мгновение, и он бы уже не ручался за себя. — Я угощаю. — Боромир запнулся, сглотнул, глядя на то, как хоббит покусывает губу, и вдруг выдохнул куда-то в сторону, не в силах сдержать рвущееся наружу: — И клянусь Белым Древом, если кто-то ещё посмеет к тебе подойти… я разрешу тебе укусить их первым. Фродо смотрел на него из-под опущенных ресниц, и в этом взгляде не осталось и следа от той беззащитной улыбки, что мгновение назад лишала его дыхания. Теперь в тёплых глазах плясали лукавые искры, а уголки губ подёргивались в едва сдерживаемой усмешке. — Что? — переспросил король, чувствуя, как голос предательски садится. Хоббит не ответил. Вместо этого он медленно, с вызывающей грацией потянулся вперёд, опираясь локтем о стойку. Просторная рубаха скользнула с плеча, обнажая бледную ключицу, и король готов был поклясться, что это не случайность. Когда Фродо приблизился почти вплотную и горячее дыхание коснулось его щеки, все сомнения исчезли окончательно. — А как ты отреагируешь, если я укушу тебя? — прошептал Фродо, и его губы почти касались уха Боромира. Голос звучал низко, с хрипотцой, и в нём отчётливо слышался вызов. Боромир замер. Кружка пива, которую он всё ещё сжимал в пальцах, так и застыла на полпути к губам. В голове взорвался фейерверк из «они в публичном месте», «кругом люди» и «да какая всем к чёрту разница». Но прежде чем он успел собраться с мыслями, Фродо сделал последний шаг. Он коснулся зубами мочки его уха. Легко, едва ощутимо, но от этого прикосновения по позвоночнику Боромира пробежала дрожь, жаркая и требовательная продолжения. — Ну так что? — мурлыкнул тот, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в потемневшие глаза гондорца. — Ты разрешишь мне укусить тебя? В этом вопросе было столько откровенного флирта, и так мало общего с тем ранимым хоббитом, каким Фродо казался со стороны. С его глубокими, доверчивыми глазами. С его нежным, почти хрупким телосложением. Боромир смотрел на него и терял опору: как этот незнакомец умудряется одним движением превращать сурового воина в податливого юнца? И понимал: он позволит этому хоббиту всё. Абсолютно всё. Он мгновенно схватил Фродо за руку, крепко, но без излишней силы, не давая ему возможности уклониться. Бросил пару золотых монет на стойку, не считая их, и решительно потянул хоббита за собой, не давая ему опомниться. — Но ты же не допил… — начал было Фродо с лукавой усмешкой, отлично зная, что делает. — К черту. Боромир решительно прокладывал путь сквозь толпу, и на этот раз люди сами расступались перед ним. Возможно, дело было в выражении его лица. А может, в том, как он крепко держал руку этого нахального хоббита, который осмелился пробудить в гондорском воине то, что он обычно старался держать под контролем. Лестница скрипела под шагами. Коридор казался удивительно длинным. Боромир был уверен, что в первый раз, когда его вели в гостевую комнату, он был вдвое короче. Когда дверь наконец возникла перед ним, он моментально втолкнул Фродо внутрь, с грохотом захлопнул её и выдохнул. Прислонившись лбом к прохладной поверхности, он почувствовал, как его сердце бешено колотится, а дыхание спирает. — Ты хоть понимаешь… — выдохнул он, не оборачиваясь. Голос сорвался на хрип. — Что ты со мной делаешь? На миг повисла напряжённая тишина. И вдруг Фродо обхватил его сзади за пояс. Неожиданно крепко, почти властно, прижимаясь всем своим невысоким телом к широкой спине воина. Горячее дыхание хоббита коснулось Боромира даже сквозь плотную ткань рубашки. Пальцы хоббита медленно скользнули под край рубахи, и голос его перешел на непристойный, бархатный шепот, в котором не было ни грамма невинности, свойственной его внешности: — Пока нет, — выдохнул он, едва касаясь губами между его лопаток. — Но очень хочу узнать. Боромир развернулся так резко, что хоббит тихо охнул, оказавшись прижатым к двери. Он глухо ударился головой об дверь, и уже в следующее мгновение гондорский воин нависал над ним, отрезая путь к отступлению. А Фродо и не думал отступать. Он чуть запрокинул голову, будто намеренно подставляя тонкую шею под чужой взгляд; тёмные кудри рассыпались по вискам. Бёдра едва заметно качнулись вперёд в открытом вызове. Полуоткрытые губы, прерывистое дыхание, взгляд из-под ресниц — всё в нём казалось слишком осознанным, слишком рассчитанным, чтобы быть случайностью. Это, естественно, была дешёвая провокация. И Боромир, прекрасно понимая это, всё равно вёлся. Так вёлся, что уже в следующий миг опустился на колени. Привычка к самоконтролю, притуплённая алкоголем, отступила без боя, и ни одна трезвая мысль не смогла прорваться сквозь мутную пелену всепоглощающего желания. Сейчас для него существовал лишь хоббит с этим нарочитым вызовом, с контрастом между невинной внешностью и откровенной бесстыдностью поведения. И его вид, прижатого к двери, раскрасневшегося, с тяжело вздымающейся грудью, окончательно лишал Боромира равновесия. В голове мутилось, дыхание сбивалось, и он уже не был уверен, что управляет собственным телом. Это было неправильно. Во всех смыслах, которые только мог предложить ему здравый смысл, долг и его собственная гордость. Его рассудок отчаянно пытался нащупать хоть одну зацепку для сопротивления, зацепиться за понятие чести. Репутация — вот что должно было его остановить. Что подумают? Что скажет отец? Но стоило Фродо шепнуть ему на ухо очередное обещание, стоило его пальцам скользнуть чуть ниже, и вся эта стена разума рухнула, не оставив после себя даже пыли. Долг? Честь? Какая разница, если всё в его теле кричал об обратном? Желание было настолько физическим, настолько всепоглощающим, что оно заслонило собой всё остальное. Он больше не слышал голоса разума; его заменял требовательный, животный гул, который требовал подчинения этой маленькой, нелепой, но абсолютно необходимой власти. Боромир одним движением расстегнул ремень. Брюки и нижнее белье упали на пол, небрежно скопившись у ног хоббита. И тогда он поднял на Фродо взгляд снизу вверх. И когда их взгляды встретились, хоббит расплылся в довольной, хищной улыбке и требовательно, нетерпеливо вскинул бедрами. От этой абсолютной наглости Боромир улыбнулся в ответ, улыбкой, лишенной всякой воинской строгости, и послушно взял головку в рот. Фродо оказался невероятно чувствителен. На каждую ласку и прикосновение он отзывался потоком сдавленных ругательств и стонов, которые то и дело срывались с его губ. Первое уверенное прикосновение губ заставило хоббита вздрогнуть всем телом и прикусить костяшки пальцев, чтобы не закричать во весь голос. Боромир слышал этот сдавленный всхлип и чувствовал, как внутри разливается что-то тёмное, собственническое, обжигающе жаркое. Этот звук принадлежал ему. Только ему. И он не собирался мириться с мыслью, что кто-то другой мог слышать его вместо него. Он двигался медленно, наслаждаясь каждым мгновением и его отчаянной реакцией. Языком проводил по чувствительной коже, губами обводил контур, ловил каждый вздох хоббита, каждую дрожь его тела. И когда Фродо запустил пальцы в его волосы, не требуя, но умоляя продолжать и не останавливаться, Боромир почувствовал, как собственное возбуждение становится почти невыносимым. И он сам, сам бросался в эту пропасть. Без наставления. Самостоятельно. И даже несмотря на то, что склониться перед хоббитом значило разрушить образ, который он выстраивал годами. Но именно это разрушение и манило. В Фродо было слишком много дерзкой уверенности, слишком много тихой власти. И в этом полном, безоговорочном подчинении Боромир впервые за долгое время ощущал себя по-настоящему свободным.