Пустота
Ваакум.
Абсолютное «ничего». В этой чёрной, обволакивающей пустоте не было ни звуков, ни ощущений, ни самого времени.
Бакуго попытался моргнуть. Раз. Второй. Но тело словно отключили. Он не чувствовал окружения и себя самого.
Паника медленно подкатила к горлу. Он помнил, что был в своей комнате, дома. И не понимал как оказался здесь.
Ещё одна попытка двинуться — безуспешно. Пустота поглотила всё, кроме сознания, которое вопило от ужаса и чувства чужого присутствия.
Первое ощущение пришло осторожно. Медленно.
Его груди, точно над сердцем, коснулись чьи-то пальцы. Тёплые, живые. Слишком прозрачные для реальности, но слишком реальные для сна.
Ладонь лежала слишком уверенно. Кацуки чувствовал каждую линию, каждый изгиб пальцев, которые впились в него. Ощущение было таким, будто на него навалилось огромное ватное одеяло, лишающее возможности вздохнуть, но в то же время дающее странное, пугающее чувство защищённости.
— Тебе страшно? — голос прозвучал из пустоты, обволакивая, как густой туман. В нем не было угрозы — только снисходительная, почти нежная забота.
Кацуки знал кому он принадлежит. Не мог не знать. Даже в этом искажённом состоянии, его разум не сомневался в том, кто к нему обращается.
Новое ощущение словно вынырнуло из воды,как поплавок — пульс. Его собственный. Ускоренный и предательски громкий. Он всегда был таким? Или сорвался только сейчас, отзываясь на касание?
Ладонь двинулась. Осторожно, изучающе она поползла вверх, не отрываясь ни на миллиметр. Ощущение замерло в том месте где смыкаются ключицы и застывает дыхание. Замерло, но не исчезло.
— Или... — голос провалился в пустоту и снова вынырнул у самого уха. — Тебе нравится?
Оцепенение. Единственное чувство, которое отозвалось во всём теле, было — оцепенение. Осознанное. Липкое. Заполняющее нутро так плотно, что невозможно даже вдохнуть.
Темнота вокруг стала ещё плотнее, тягучее.
Из неё вырывалось лишь ощущение чужого присутствия — касания. Оно не растворялось в этом мраке, а только множилось.
Руки горели на коже, буквально, везде — в изгибе шеи, на спине, в волосах. Призрачные ладони скользили, жадно впитывая тепло и возвращая его вдвойне. Касания отзывались во всём теле, оставляя отпечатки даже там, где это было постыдно, неправильно и до отвращения приятно.
— Ну же... — голос звучал слишком близко, обжигая кожу.
Он требовал. Хотел быть всюду. Проникнуть в само сознание, заполнив собой всё.
Кожа горела. Ощущение рук стало невесомым, едва заметным. Сменившись другим — влажным, тёплым дыханием; чувством что вот-вот коснутся.
Кацуки чувствовал это каждой клеткой и задыхался. То ли от страха беспомощности, то ли от предвкушения чего-то постыдного и такого желанного.
Он бы кричал, если бы мог, умолял прекратить. Но ему казалось, что открой он рот, то единственным звуком, который он смог бы издать, стал бы единственный тихий сдавленный стон.
— Я знаю — ты хочешь, — голос вибрировал у самых губ. Он чувствовал, как чужое дыхание смешивается с его собственным, хриплым и надломленным.
По горлу скользнуло ощущение чужой руки. Слишком реальное. Слишком требовательное.
— Попроси.
Грудная клетка ходила ходуном, он глотал раскаленный воздух, захлебываясь собственным стыдом и этой невыносимой, грязной нуждой. Горло горело. Мир сузился до этого властного шепота.
Сухие губы разомкнулись. Он собрал всю свою волю, чтобы вытолкнуть одно-единственное слово, которое должно было стать его защитой. Но вместо яростного «Исчезни», из груди вырвался надломленный, влажный хрип:
— Пожалуйста...
Дыхание замерло. Всё вокруг замерло. Касания не исчезли, а остановились, выжигая на коже невидимые следы.
— Молодец.
Тьма не расступилась, но в ней, прямо перед лицом, проявились они.
Глаза.
Огромные, сияющие неземной, пронизывающей зеленью. Нечеловечески сияющие, они пылали. В них не было зрачков, только бездонная, живая пропасть, которая не просто смотрела, а проникала сквозь него. Это был не взгляд человека — это был взгляд чего-то древнего и всеведущего, что способно увидеть каждый нерв, каждую потаённую мысль, каждый постыдный импульс, который только что заставил Кацуки выдохнуть это предательское «Пожалуйста».
Деку высоко задрал голову. Он смотрел снизу-вверх, но выглядел так, словно главнее него в этой пустоте, или самом мире, нет никого.
В этом взгляде было всё: и снисходительность победителя, и глубокое, пугающее знание о каждом тайном уголке души Кацуки, и безудержная, нескрываемая одержимость. Это был взгляд, который говорил: «Я здесь. Я всегда был здесь. Ты мой».
Кацуки не мог видеть ничего кроме этого лица. Оно выгорело в его памяти чётким отпечатком — слишком реальным для сна и слишком призрачным для реальности.
Острые ключицы, плечи, шея — всё усыпано веснушками, и каждая из них вгрызалась в память настолько сильно, что увидь он Изуку после, то смог бы разглядеть их даже через одежду.
Тело впервые отозвалось на зов. Кацуки почувствовал как дрогнули его пальцы. Повинуясь этому странному, страшному желанию он протянул руку и почувствовал — тёплая, живая кожа под его ладонью.
Он ощутил под подушечками чужой пульс — такой же частый и бешеный, как его собственный. Шея — единственное куда он смог дотянуться перед тем, как тьма вспыхнула белым светом.
Пальцы сомкнулись на пустоте, сжимаясь в кулак так сильно, что ногти впились в кожу.
Бакуго подскочил на кровати, едва не свалившись на пол. Он не просто проснулся — он вырвался из кошмара, захлебываясь в дыму. В комнате было невозможно дышать. Воздух раскалился до предела. Сизый, едкий туман застилал глаза — его причуда, подстегнутая этим бредом, сдетонировала прямо под ним.
Постельное белье превратилось в обугленные тряпки, матрас дымился, а воздух в комнате раскалился так, что обжигал горло. Кацуки сидел в эпицентре этого пекла, его лицо заливал пот, а руки тряслись так сильно, что он не мог сжать кулаки. А на ладони всё еще горел фантомный отпечаток чужой шеи.
— Тварь... — прохрипел он, закрывая глаза, но за веками всё еще стоял этот зеленый, пронизывающий взгляд.
Он был разбит и сидел в этом дыму и жаре, понимая, что сегодня больше не уснет. И завтра тоже. Но самым страшным в этом кошмаре было не то, что Деку пришел за ним. А то, что в следующую секунду Кацуки хотел заснуть снова, лишь бы еще раз поймать этот взгляд, но не мог себе этого позволить.
