Разминулись

— А это не могло быть, ну… — Дима неловко замолкает на середине предложения. Бутоны призрачных лилий, слишком тяжёлых для Олежиной спичечной шеи, невольно встают перед глазами. — Из-за… — он пробует снова, опять затихая. И ведь даже жестом не покажешь — между ними стена кабинки. — Из-за цветов? Лампы в туалете слабо мигают. Дима, ощущая себя последней скотиной, облегчённо выдыхает. — Или из-за того, из-за кого эти цветы– — Дима, нет! Это исключено. — Пауза. — Наверное… — Наверное?! — Окей. Это последняя капля, он убьёт этого придурка второй раз. Но перед этим снова выдохнет, уже чуть медленнее, и попытается собраться с мыслями. — Хочешь, я тебе про свою девушку расскажу? Лампы замигали гораздо сильнее. Не лучший план действий, понято. — Дима, это личное. Хуичное, блять. Попробовал успокоиться, называется. — Твоя личная жизнь давно закончилась! Сейчас мы расследуем твою смерть, — и безуспешно. — Может, это важно? Может, тебя приревновал кто-нибудь к этому тво– — Дима. Ясно. Понятно. Дима косится на дрожащие и искривлённые тени на полу. Этот разговор ни к чему не приведёт. И только он собирается подняться и выйти из туалета нахрен, чтобы не наломать дров ещё сильнее, как слышит шёпот из соседней кабинки. Словно сил на что-то громче не хватило: — Никто не знал. Даже… Никто, кроме меня. Ха. И что ж там были за «крепкие отношения» такие, если он даже этому чуваку ничего не рассказал? — Ладно. — Он встаёт с унитазной крышки с тяжёлым вздохом. — Я это, пойду лучше, наверное, а ты можешь посидеть ещё, если надо. Я с конспектом недалеко постою. Олежа ему, конечно же, ничего не отвечает, но лампы мигать перестают.

***

— Ой, а это… и где они только одуванчики посреди зимы взяли? Дима оборачивается на Олежин сконфуженный голос и суёт зажигалку с карман. — Я, конечно, приятно удивлён, что такую мелочь, как мои любимые цветы, не забыли, но… — Олежа хмурит брови и пытается взять одуванчики в руку. В ладони остаётся лишь два призрачных стебля. — И что за пятна на них такие… Сделав затяжку, Дима подходит ближе, чтобы рассмотреть, о чём речь. На одуванчиках в снегу действительно какие-то тёмные пятна. На призрачной версии их нет. — Да, как будто засохло чё-то, у самого низа… И именно в этот момент, ну а как иначе, судьба решает в очередной раз над ним поиздеваться. — Ну нет, нет, ну быть такого не может! Антон Звёздочкин собственной, мать его, персоной. Явился, чтобы испортить его день. — Ты что, следишь за мной, что ли?! Ещё и шарф какой-то аляпистый напялил, как долбоёб. Дима, конечно, себя разбирающимся в моде не считает, но даже он понимает, что это красно-зелёное нечто здесь не пришей к пизде рукав. Что ж. Неприятно было встретиться, надеюсь, ещё не увидимся.

***

Не сработало. Рука затекла, и без того уставшая из-за костылей, но он боится её опустить. Конспект мокнет под дождём, разрушаясь ещё сильнее, и… нет. Надо его всё-таки спрятать. Дима убирает разорванную тетрадку во внутренний карман куртки, укрывая от воды. Подняв взгляд, он понимает, что толпа совсем поредела. На сцене никого. Точно, они же… в самом конце её поют. И даже поворчать, что из-за него концерт пропустил, некому. Умом вроде бы осознаёт, что идёт куда-то, но… Чёрт, этот ещё не уехал что ли?! Антон молча открывает пассажирскую дверь. — Спасибо, сам дойду, — выдавливает Дима сквозь зубы. Машина проезжает за ним пару метров. — Не хочу твой грипп, или чем ты там болеешь, подхватить. — Всю дорогу кашлял. Стопудово бронхит какой-нибудь. Или вообще туберкулёз. Нахрен надо. Перелома ему мало. Дима в его сторону не смотрит, но не услышать Антонов грустный и болезненный полу-выдох недо-смешок не может. — Это не заразно. — Ага, — буркнув в ответ, ковыляет дальше. Хлюпанье шин по дорожной слякоти начинает раздражать. Дима не выдерживает. — Ты долго за мной плестись будешь, а?! — он кричит гораздо громче и надрывней, чем планировал. Хотя, это Антон. Ему только на пользу пойдёт, если на него периодически орать. Звёздочкин пялится как-то странно куда-то ему в бок, и Дима чудом успевает прижать руку к телу, чтобы поймать выпавший от резкого разворота конспект. Чёрт. Лужу он бы точно не пережил. Хотя есть ли теперь разница. Антон, всё ещё держа дверь открытой (и не наплевать ему, что ли, на свой хвалёный климат-контроль?) опять заходится кашлем. И не перестаёт. Дима уже метров пять протележился, а он всё никак не прокашляется. Подавился, что ли? Только этого щас не хватало. Нехотя, Дима останавливается и поворачивается к машине. Тёрки тёрками, но вдруг ему реально помощь нужна? — Ты чё? Нормально там? Но Звёздочкин, словно не слыша его вопроса, продолжает пялиться, как будто призрака увидел, и хрипит: — Откуда у тебя… Дима уже хочет его всё-таки послать — раз о какой-то фигне думает, значит не так уж и помирает — уже даже костыли поудобнее берёт, но замечает, что ублюдский шарф сполз, и замирает, как вкопанный. Из шеи. Из плеча. Топорщащие водолазку. Одуванчики. В основном жёлтые цветки, но есть уже… Бутоны с белым пухом. — Блять, — он и сам не замечает, как выдыхает во влажный воздух со всей незаметностью хруста сломанной ветки в тишине. Антон смеётся: резко, неуместно и истерично так, что аж не по себе. — Думаю, сложившуюся ситуацию можно уже смело охарактеризовать как «пиздец». — Он задирает взгляд к потолку машины, с совершенно неадекватным блеском в глазах, и… Сколько цветов, господи. — Но твой вариант тоже подходит. Сзади машины кто-то сигналит, и Дима срывается. — По мозгам се посигналь! Не видишь тут… — тут что? Человеку плохо? Полный пиздец? Объяснение всему, о чём он не мог перестать думать с тех пор, как узнал, что летун из двести тринадцатой не был типичным ханахаки суицидником, каким его выставляли газеты? Водила перестаёт сигналить, и Дима краем глаза видит, что тот выходит из машины, но сам может лишь стоять и как идиот таращиться на засохшую у основания стеблей кровь. — Эй, парень! Тебе, может, помощь нужна сесть в машину? Дима даже не может понять, издевательский это тон или мужик действительно хочет помочь. Всё, что он видит — высохшая, облупливающаяся кровь, размазанная у Антона по подбородку. Олежа говорил, что у него до этой стадии не дошло. Рандомный водитель подходит к ним ближе и, судя по тихому «ух, ёпта», замечает кровь и цветы тоже. — Это… может, скорую лучше? — он предлагает неуверенно, косясь на Антона. Звёздочкина аж всего косоворотит. Он выпрямляется по струнке, смотрит холодно исподлобья, из тени на глазах, и каким-то страшным до мурашек голосом отвечает: — Скорую не надо. Спасибо. Мужик охуевше выставляет перед собой руки, сигнализируя отступление. — Ладно, ладно. Бросает взгляд на Диму. Дима кивает, сам не до конца осознавая чему. — Я как-нибудь объеду, — и водила возвращается к себе в машину. Только тот скрывается из поля зрения, как Антон весь съёживается, будто самому от себя противно, и в который раз пытается выплюнуть лёгкие. Дима отмирает. Кое-как залезает на пассажирское. Антон явно хочет сказать что-то язвительное, но вместо этого продолжает выхаркивать кровь вперемешку с корнями. Дима терпеливо ждёт перерыва в приступе и выуживает бутылку воды из бардачка. Антон смотрит на него так, словно ему никто никогда в жизни воду не подавал. — Жалеешь, — хрипит он, как будто знает лучше Димы все его эмоции и мысли, но воду берёт. Даже потный и ослабший последние силы тратит на то, чтобы вести себя как мудак. От этого так пробирает на смех, что Дима стягивает шапку одной рукой и не может сдержаться. Антон косится на него настороженно, и единственное, что вырывается изо рта это: — Не думал, что ты по белым лилиям будешь. Тебе бы больше какие-нибудь крашеные кактусы из Магнита подошли. Брови Антона поднимаются вверх удивлённо и уязвлённо на полсекунды, но тут же хмурятся разочарованно и почти брезгливо. — В газетах вычитал, да? И высказать бы ему всё в лицо, но… Капля свежей крови пачкает белый пух. У Димы перед глазами призрачные лилии, завядшие одуванчики на снегу и могильные кресты. Он откидывается на спинку сидения и не может не подумать вслух: — Это ж как вы так разминулись-то…