***
17 февраля 2026 г., 08:45
Час поздний. Глаза слипаются не то в полудрёме, не то из-за бесконечной вереницы строчек. Сэм трёт лицо в бессмысленной попытке согнать усталость.
Они с Эйлин сидят на полу, обложившись папками, и который час подряд разбирают записи Хранителей в попытке найти новую информацию о Лилит. Но всё тщетно.
Эйлин бросает на Сэма короткий сочувствующий взгляд, по губам её скользит лёгкая полуулыбка. Эйлин откладывает в сторону бесполезную коробку и берёт следующую. Неровные тени скупо освещённого помещения на миг скрадывают черты её лица.
Когда она распрямляется, в руках у неё зажат завёрнутый в изумрудный шёлк предмет размером не больше ладони.
— А это что такое? — удивляется она.
— Э... это лучше не трогать, — машет руками Сэм, стремясь предостеречь: в архиве много опасных вещиц.
Эйлин, словно заворожённая, на него совсем не смотрит и извлекает на свет небольшой зелёный камень. Сэм тянется вперёд, инстинкты вопят в предчувствии беды. В миг, когда он касается руки Эйлин, его пальцы будто прирастают к её коже. И мир гаснет.
* * *
Первым в сознание врезается нечто похожее на барабанный бой. Ритмичный перестук отзывается где-то в груди, заглушая сердце, и Сэм открывает глаза. Свет в комнате приглушён. Сэм лежит на шикарной кровати со столбиками и балдахином, окружённый шелками и подушками с кисточками, словно какой-то султан. Поражённо моргает и рывком садится. Это место действительно похоже на покои султана: каменные стены, на полу — ковёр, сбоку — столик, заваленный фруктами, и всюду свечи, свечи. В дальнем конце комнаты, где их дрожащее пламя едва рассеивает полумрак, легонько движется фигура. Сэм вмиг настораживается. Ведьма? Демон? Гибкая, плавная, фигура поводит бёдрами, покачивается из стороны в сторону, словно змея под взором заклинателя. Полупрозрачный подол её юбки колышется в такт, почти не скрывает длинных стройных ног. Дева медленно поднимает руки, обжигает пронзительным взглядом тёмных глаз на скрытом вуалью лице и делает шаг. Сэм давится вздохом, узнавая. Открытый плоский живот изгибается, так и манит к себе прикоснуться. Монетки на расшитом лифе позвякивают в ритме заводной восточной мелодии и горят золотом в отблесках огня. Она вся — как волнующее пламя: призывно взмахивает бёдрами, словно в чарующем древнем танце, манит жарким взглядом, слепит яркостью бирюзового костюма и ускользает, стоит протянуть руку. Но Сэм не боится обжечься. Он сам не замечает, как встаёт и следует за ней. Он заворожён и покорён, не может оторвать взгляда от плавных движений прекрасного тела, что чутко отзывается на малейшие переливы музыки. Нежная кожа блестит в свете свечей, гладкая, фарфоровая. Сэм легонько касается живота, едва успевает мазнуть по нему кончиками пальцев. Дева перетекает из одной фигуры в другую, уворачивается от прикосновений, изящная, как статуэтка, лёгкая, кружит, словно хищница вокруг добычи. У Сэма кружится голова. Ему чудится тонкая улыбка за невесомой вуалью, зовущая, влекущая. Знакомые карие глаза, подведённые чёрным, смотрят насмешливо, не отрываясь, не позволяя отвести взгляда. Сэму чудится, он сам змея пред взором заклинателя. Дева делает круг, юбка легко вздымается вслед за поворотом тела. Сэм пытается поймать её, проводит ладонью над поясом, едва касаясь оголённой спины, крутится, делает шаг в сторону. Он догоняет и влечёт. Он сдаётся и побуждает. Он раб и господин. Сэм тяжело дышит, музыка грохочет, восхитительное тело плывёт, плывёт, и он чувствует себя буревестником в объятиях дикой волны. Сэм отступает и наступает, и, когда наконец ловит желанную добычу — скользит ладонями по лопаткам, запутывается пальцами в шелковистых волосах, прижимает близко-близко, смотрит глаза в глаза, — всё тело его горит и пульсирует, жаждет насытить этот адский огонь. Сэму нестерпимо жарко. Прикосновения к коже опаляют подобно пламени свечей. В паху тянет и ноет, хочется избавиться от лишней одежды, освободить налившийся кровью член — или избавиться от клочка ткани и впиться поцелуем в алые губы. Сэм мечется, словно в лихорадке, выбор этот — мука. Руки обхватывают бёдра, скользят по гладкой спине, пересчитывают мелкие монетки на костюме. Сэм обводит большим пальцем мягкую грудь, царапает ногтями нижний край лифа, пытается подцепить и стянуть, но он не поддаётся. Сэм разочарованно вздыхает и единым движением смахивает с лица бирюзовую ткань. Губы Эйлин мягкие и тут же сдаются под напором. Сэм сминает их, обводит языком зубы, посасывает нижнюю, пока Эйлин не уступает и не позволяет углубить поцелуй. Она горячая и страстная и откликается ровно так, как хочется Сэму — ведомой, влекомой. Он подхватывает её под бёдра, не разрывая поцелуя, путается в складках воздушной юбки, натыкается на столик. Что-то бьётся и звенит, Сэм отбивает ногой какой-то фрукт, пошатывается, оступается, и они с Эйлин падают на кровать. Кровь грохочет в ушах в такт несмолкающей музыке, в глазах темнеет, всё тело дрожит в предвкушении. Сэму уже всё равно, что Эйлин сверху: лишь бы поскорее слиться воедино, почувствовать опаляющий жар её тела, толкнуться в её лоно и получить наслаждение — и освобождение. Эйлин проводит ладонями по груди, расстёгивает пару пуговиц на рубашке, касается шеи, челюсти, царапает ногтями и целует так, словно никак не может насытиться. Глаза у неё дикие, практически чёрные, грудь, стиснутая лифом, тяжело вздымается. Сэм тянется губами к манящим полукружиям, притягивает Эйлин за поясницу ещё ближе. Она запрокидывает голову и так сладко стонет, что давление брюк становится совсем нестерпимым. Эйлин, кажется, понимает всё без слов — вжикает молнией и тянет за край, высвобождая стоящий колом член. Она непостижимо медленно размазывает по стволу естественную смазку, и Сэм давится вздохом, стискивая зубы. Бёдра инстинктивно приподнимаются навстречу — соединиться, ощутить горячие складки. Когда Эйлин легко соскальзывает на его бёдра и насаживается на член до упора, Сэм гортанно стонет, наконец-то чувствуя это восхитительное тепло. Неугасающая мелодия задорно льётся, Эйлин мягко покачивается, набирая темп, монетки звенят почти оглушающе, и разноцветные блики крутятся и крутятся вокруг, как в калейдоскопе. Сэму плевать. Сэму хорошо. Он приподнимает бёдра, пальцы почти рвут тонкую ткань, пока он шарит ладонями по бархатной коже ягодиц и прижимает ближе, ближе. Всё тело пылает и вибрирует, щёки горят. Сэм срывается на короткие толчки, и Эйлин следует за ним, принимая этот ритм. Они в два голоса стонут, словно соревнуются, и голоса их сплетаются в свою собственную мелодию. Сэм не может себя долго сдерживать, он близок к кульминации, почти теряется в ощущениях. Огромная волна чистого экстаза приподнимает его на вершину блаженства, и ему паряще-легко и потрясающе-свободно — до звёзд в глазах. Или это отблески свечей на потолке? Сэм какое-то время лежит с закрытыми глазами, смакуя последние отголоски недавнего наслаждения. Вокруг тишина, только пламя свечей трепещет и потрескивает. Сэм приподнимается на локтях, выискивая взглядом Эйлин, и первые звуки знакомой мелодии разливаются в воздухе. В дальнем конце комнаты, скрытая в глубокой тени, медленно покачивается из стороны в сторону знакомая фигура. Что?..* * *
— Сэм! Эй, Сэм! Сэм мысленно отмахивается от родного голоса, а потом резко распахивает глаза: этого родного голоса здесь быть не должно. Сэм сидит, привалившись к ножке стола, в трусах потрясающе... дискомфортно. Дин сидит на корточках напротив и ухмыляется гаденько, как умеет только он. — А... а где Эйлин? — всё-таки выдавливает Сэм, чувствуя, как краска заливает его от кончиков ушей до пальцев ног. Дин хрюкает, но давит улыбку и всё же снисходит до объяснений: — Не мог же я позволить, чтобы ты увидел свою даму в таком непристойном виде. Сэм с силой отпихивает Дина в сторону, встаёт, пошатываясь, и озирается. На письменном столе — самая обычная коробка. Сэм бездумно тянется к ней, но Дин перехватывает её первым. — «Полуночные грёзы», — фыркает он, смахивает её под мышку и, быстренько скрываясь за дверью, с порога с ухмылкой выдаёт: — Инструкцию до, а не после использования нужно читать.
