Алтарь забытых мечтаний

Балдуин проснулся раньше Маргарет. В полумраке палатки он не сразу осознал, что за ночь их положения поменялись: теперь он по-королевски лежал на ней, словно на подушке, а она мирно спала, уткнувшись носом в настоящую подушку. Скрывая небольшое смущение, он тихо, почти бесшумно, поднялся, накинул плащ и вышел из палатки. Утренний воздух был свеж, с лёгкой горчинкой полыни. Балдуин глубоко вдохнул, пытаясь упорядочить мысли, но не успел он и шагу ступить, как из‑за шатров вылетел гонец — тот самый, кого он пять дней назад отправил с особым поручением. — Ваше величество! — юноша едва не упал от спешки, протягивая ларец. — Всё исполнено. Ожерелье у лучшего ювелира Иерусалима. Он клялся, что подобного нет ни у одной королевы… Балдуин быстро взял ларец, спрятал его за пазуху и коротко кивнул: — Благодарю. Ступай. Вернувшись в палатку, он увидел, что Маргарет уже проснулась. Она сидела на постели, потягиваясь, и при виде него усмехнулась: — Ну вот, а я уже думала, ты сбежал от ответственности. Кто будет терпеть мои колкости сегодня? Он рассмеялся, опускаясь на край ложа: — Никто не смеет уклоняться от твоих испытаний. Даже короли. Она принялась обрабатывать место укола и вводить антибиотик — привычно, уверенно, но теперь с лёгкой улыбкой. Он подшучивал над её комментариями, парировал её колкости, и в этих перебранках чувствовалось что‑то новое — не противостояние, а игра, в которой оба выигрывали. Когда она затянула бинт на месте укола, Балдуин медлил. Он смотрел на её руки, на то, как она складывает инструменты, и вдруг понял: сейчас. — У меня для тебя кое‑что есть, — сказал он, доставая ларец. Маргарет замерла. Её пальцы на миг дрогнули, но она лишь приподняла бровь: — Неужели очередной королевский указ? Или, может, лекарство от моей непокорности? Он открыл ларец. В нём, переливаясь в утреннем свете, лежало ожерелье — изумруды и рубины в золотой оправе, словно капли росы на лепестках роз. — Это… — она коснулась камней, и её голос дрогнул. — Ты послал гонца в Иерусалим ради этого? — Меньшее, что ты заслуживаешь за всё, что сделала. — тихо ответил он. Она молча повернулась к нему спиной. Он осторожно взял ожерелье, провёл пальцами по её шее, ощущая, как под кожей бьётся пульс. Застегнул замок, и камни легли на её кожу, словно созданы для неё. — Оно тебе очень идёт, — произнёс он, не отводя взгляда. Маргарет коснулась ожерелья, чуть наклонила голову, рассматривая его в отражении полированного щита. — Знаю, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Оно очень красивое. В её голосе не было ни торжества, ни гордости — только тихое признание того, что этот жест, этот подарок, это внимание — не просто украшение, а что-то, сказанное без слов. Маргарет встала перед небольшим походным зеркалом, держа в руках платье — из тонкой, дорогой ткани, переливающейся в лучах утреннего солнца. Оно идеально подходило к подаренному ожерелью. Лекарша начала стягивать с себя ткань, а Балдуин сидел на краю постели, нарочито глядя в сторону — не отворачивался полностью, но и не позволял себе ни единого прямого взгляда. Она скользнула по нему взглядом через плечо, едва заметно усмехнулась. — Ты мог бы позволить себе быть немного грешным, — произнесла она легко, снимая ночную сорочку. — Всего на миг. Он не обернулся, лишь чуть сжал пальцы на краю одеяла. — Королевская воспитанность не позволяет. — ответил он, голос звучал ровно, но в нём угадывалась лёгкая напряжённость. —Даже если соблазн выше воспитания? — она перекинула волосы через плечо, потянувшись к платью. Балдуин медлил. Затем — всего на секунду — повернул голову. Увидел её спину, линию плеч, изгиб талии. Она уже натягивала платье, ткань плавно облегала фигуру. Он тут же отвёл взгляд, но было поздно. — О, так ты всё же решил отойти в сторону от королевских манер, — её голос сочился насмешкой. — Раз уж подглядываешь — помоги застегнуть пуговицы. Он поднялся, подошёл сзади. Его пальцы коснулись холодных костяных пуговиц, начали медленно застёгивать их одну за другой. Движения были точными, но он задерживал руки дольше, чем требовалось — то на её плече, то на изгибе спины, будто случайно касаясь кожи. Лекарша не шевелилась, но дыхание её чуть участилось. Она чувствовала тепло его рук, медлительность прикосновений, словно он не спешил закончить это простое действие. Когда последняя пуговица была на месте, он не отстранился. Вместо этого наклонился ближе, оперся подбородком о её плечо. Его дыхание коснулось её шеи — тёплое, прерывистое. — Теперь ты выглядишь так, что даже король может забыть о своём воспитании. — прошептал он, и в этом шёпоте было больше, чем просто слова. Она закрыла глаза на миг, затем тихо рассмеялась: — Смотри не пожалей о сказанном. Но он не ответил. Его руки медленно скользнули вниз по её рукам, затем разомкнулись — и он отстранился, возвращаясь к своей роли, к своему месту. Она стояла, не оборачиваясь сразу, давая ему эту возможность — собраться, вернуть себе лицо. Потом медленно повернулась, скользнула по нему взглядом, но не стала задерживаться: если смотреть слишком долго, можно увидеть то, что лучше не знать. Её губы чуть дрогнули, будто она хотела что-то сказать, а в итоге лишь чуть склонила голову, сохраняя дистанцию между ними. — Ну что ж, ваше величество, — произнесла Маргарет, и в голосе её снова зазвенела привычная насмешливая нотка, будто только что между ними и не висело это тягучее, обжигающее напряжение. — Пора возвращаться к делам. Ваши рыцари, кажется, решили, что я держу при себе эликсир бессмертия: каждый второй тащит ко мне свои раны, будто я обязана их залатать одним взглядом. Если я тут ещё хоть минуту постою, обсуждая фасон платья, у нас в гарнизоне не останется ни одного живого воина. Уголок его губ едва заметно дёрнулся — почти улыбка, но он тут же подавил её. — Не задерживайся, — сказал он сдержанно, но в этом приказе прозвучало куда больше, чем простое распоряжение короля. — И… не рискуй понапрасну. Эти люди умеют путать храбрость с безрассудством. Маргарет чуть склонила голову — на этот раз не в почтительном поклоне, а скорее как человек, который принимает условие сделки, но оставляет за собой право его нарушить. — О, не волнуйтесь, ваше величество. Я слишком дорого стою, чтобы разбрасываться собой по пустякам, — бросила она с лёгкой усмешкой, уже касаясь дверной ручки. — К тому же кто тогда будет ворчать на вас за то, что вы снова забыли про мазь от ожогов? Маргарет ушла, лёгкой, уверенной походкой, не оглядываясь. А он остался стоять, слушая, как затихают её шаги, и чувствуя, как холод медленно возвращается на те места, где только что было тепло. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя эту минуту слабости, и снова стал королём — таким, каким его знали все: спокойным, собранным, непроницаемым. Но где-то глубоко внутри осталось эхо её голоса, её смеха, её дыхания — и это было самое опасное из всего. ... Утро выдалось светлым и бодрым. Солнечные лучи пробивались сквозь полотнища палаток, рассыпая по полу золотые блики. В палатку, где завтракали Балдуин, Тиберий и Онфруа, вошла лекарша — с подносом, на котором дымились миски с супом и лежали ломти свежего хлеба. — Ну что, не отравились тут за эти два дня без моей готовки? — Она расставила еду перед каждым, а затем, скрестив руки на груди, окинула троицу взглядом, в котором искрилась привычная насмешка. — Теперь я узнаю нашу Маргарет, с языком острее любого сарацинского клинка. — усмехнулся Онфруа, взглянув на неё почти с отцовской любовью. — Ну что, герои, — продолжила она с ехидной улыбкой, приподняв бровь, — готовы к испытанию? Тиберий, уже потянувшийся к ложке, замер: — К какому ещё испытанию? — На прочность. — пояснила она, сложив руки на груди. Онфруа осторожно зачерпнул суп, подул на ложку, сделал маленький глоток — и тут же расплылся в улыбке: — Да нормальный суп, не кипяток… Но не успел он договорить, как Тиберий, последовав его примеру, резко выронил ложку с шипением: — Чёрт возьми, он же обжигающий! Маргарет расхохоталась: — А я говорила — испытание на прочность. Кто не выдерживает горячего, тот и в бою слабеет. Тиберий уставился на неё, всё ещё морщась от ожога: — Ты это специально! — Ни в коем случае, — она подняла ладони в притворном жесте невинности. — Просто проверяю, кто из вас действительно готов к трудностям. Онфруа, всё ещё улыбаясь, покачал головой: — Мы уж думали, ты снова стала тихой и покорной. А ты, оказывается, умело играла роль божьей послушницы. — О, я никогда и не менялась, — парировала она. — Просто иногда надо напомнить некоторым, кто тут главный. Она повернулась к Балдуину, который молча наблюдал за этой сценой, и кивнула на его миску: — Ну что, ваше величество, ваша очередь. Докажите, что королевская выдержка не уступает рыцарской. Балдуин медленно взял ложку, посмотрел на пар, поднимающийся над супом, затем на Маргарет — в её глазах плясали озорные огоньки. Он зачерпнул немного, подул, осторожно попробовал… и, не дрогнув, проглотил. — Не так уж и горячо, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Маргарет склонила голову, словно оценивая его ответ, а затем усмехнулась: — Что ж, один балл в пользу короны. Но не обольщайтесь — это только начало. И, оставив их за столом, она развернулась и вышла, а за её спиной ещё долго звучали смешки Тиберия и Онфруа, довольных тем, что та лекарша, которую они знали снова в строю — с колкостями, остроумием и супом, способным обжечь не только язык, но и самолюбие. Остатки дня она провела за своим основным занятием доктора: помогая раненым после той жесткой войны, которая скоро обратно продолжится. Вечернее солнце косыми лучами пробивалось сквозь полотнища лечебных палаток, золотя пыль в воздухе и отбрасывая длинные тени. Балдуин остановился на пороге, невольно замерев при виде картины, открывшейся перед ним. Маргарет стояла у ложа раненого рыцаря. Её руки — ловкие, уверенные — аккуратно обрабатывали глубокую рану на его плече. Ткань пропитанной лекарственным составом повязки мягко ложилась на повреждённую кожу, пальцы двигались с почти хирургической точностью. Но куда больше, чем её профессиональные действия, Балдуина поразило то, как она говорила. — Ну что, герой, — её голос звучал насмешливо, но в нём не было ни капли злобы, — опять полез под сарацинский клинок, как будто у тебя запасная жизнь в кармане? Рыцарь — крепкий мужчина с обветренным лицом и сединой в бороде — попытался оправдаться: — Я просто прикрывал флан… — Да‑да, — перебила она, затягивая узел на повязке чуть резче, чем требовалось, — потом будешь рассказывать родным, как храбро сражался. И как тебя лечила злая рыжая ведьма, которая не дала тебе умереть от собственной глупости. Рыцарь невольно усмехнулся, несмотря на боль: — Вы всегда так… прямолинейна. — А как иначе? — Маргарет выпрямилась, отряхивая руки. — Если бы я щадила ваши чувства, половина из вас давно бы истекла кровью, думая, что это «не так уж серьёзно». Балдуин стоял в дверях, наблюдая за этой сценой. Он видел, как солдаты — даже самые суровые, закалённые в боях воины — смотрели на неё не с раздражением, а с уважением. Они терпели её колкости, потому что знали: за ними — мастерство, забота и абсолютная преданность своему делу. Она обернулась, наконец заметив его присутствие и приподняла бровь: — Ваше величество. Решили проверить, не убила ли я кого‑нибудь своими методами? Балдуин шагнул внутрь, слегка улыбаясь: — Напротив. Убедившись, что ты в своём репертуаре, я могу спать спокойно. Рыцарь, всё ещё лежавший на ложе, хрипло рассмеялся: — Вот видите, миледи? Даже король признаёт, что вы незаменимы. Закончив работу с ранеными, Маргарет и Балдуин вместе направились к костру. Вокруг уже собрались воины, рыцари, слуги — все на своих привычных местах. Воздух наполнялся смехом, разговорами и запахом жареного мяса. Маргарет, едва оказавшись у огня, тут же устремилась к молодому музыканту, который неловко перебирал струны уда. — Отдай‑ка мне эту красоту, — с улыбкой потребовала она, протягивая руку. — Ты с ним не ладишь, а я научу его петь. Музыкант, смущённо улыбнувшись, вручил ей инструмент. Маргарет устроилась у костра, провела пальцами по струнам — и залп чистых, звонких звуков разорвал вечерний гул. Все невольно обернулись. Она запела: –Трудно быть одинокой, но легко быть свободной, Быть ничьей и далёкой, как звезда‑да… Её голос, сначала чуть сдержанный, быстро наполнился силой и выразительностью. Она смотрела в пламя, но в каждом слове чувствовалась скрытая игра — то ли с самой собой, то ли с кем‑то ещё. –Трудно быть одинокой, умной и сумасбродной, Нежной быть и жестокой иногда, да.. На этих словах она вдруг подняла взгляд на Балдуина — и их взгляд встретился. –Да, так сильно ошибалась я, Да, так больно обжигалась я… Только больше не попалась я На уловки твои… Её пальцы бегали по струнам, голос набирал силу. Она снова отвернулась к огню, но теперь в её позе читалась решимость. –Эти глазки, эти голубые глазки, Эти ласки, эти неземные ласки, Эти сказки, эти колдовские сказки — Всё игрушки… После того, как она пропела эти строки, Онфруа произнёс шепотом: — Знаешь, Балдуин… Ты ведь единственный здесь, у кого глаза действительно голубые. Думаю, нашему королю стоит быть осторожнее. Его голос звучал с лёгкой насмешкой, но в глазах читалась не просто шутка — скорее настороженное любопытство. Он бросил короткий взгляд на Маргарет: она продолжала играть, её пальцы легко скользили по струнам, а в голосе звучала та самая двусмысленность, которую было трудно заметить. –Я сильней, мой обманщик, Вновь любовь отыщу я, Завладеть ей сумею навсегда‑да… Но тебя, глупый мальчик, Никогда не прощу я, Разве что пожалею иногда‑да… Она снова взглянула на Балдуина — на этот раз с лёгкой, почти шаловливой усмешкой. Он сидел неподвижно, но в его взгляде читалось понимание: эта песня — не просто развлечение. Это её способ сказать то, что нельзя произнести прямо. Она продолжала петь, заполняя пространство своим голосом: –Да, так сильно ошибалась я, Да, так больно обжигалась я… Только больше не попалась я На уловки твои… Эти глазки, эти голубые глазки, Эти ласки, эти неземные ласки, Эти сказки, эти колдовские сказки — Всё игрушки... Когда песня подошла к концу, залп аплодисментов и одобрительных возгласов накрыл палаточный лагерь. Маргарет опустила уд, слегка поклонилась, будто настоящая артистка, и с улыбкой вернула инструмент музыканту. Когда последние отблески костра начали меркнуть, а воины один за другим поднимались с мест, собираясь по палаткам, Балдуин, Тиберий и Онфруа неспешно приблизились к Маргарет. Онфруа с шутливой улыбкой оперся о деревянный забор: — О, это было превосходно. Ты пела так, словно не просто слова произносила.. — Он сделал паузу, взгляд его скользнул в сторону Балдуина. —..а посвящала каждую строчку кому‑то. Тиберий, услышав слова Онфруа, согласно кивнул и шагнул ближе, скрестив руки на груди. В его глазах светилась искренняя оценка. — Действительно, Маргарет. Ты сумела превратить простую песню в целое представление. Я даже на миг забыл, что мы не в королевском зале, а у походного костра. — О, рада что вы оценили моё творчество —она гордо обернулась, перекинув на плечо рыжий локон. — Спокойной ночи, господа. Надеюсь, мои «колдовские сказки» не помешают вам уснуть, — после этих слов лекарша направилась к палатке, а король еще остался сидеть у костра, обдумывая смысл слов в ее песни. ... Балдуин тихо вошёл в палатку. В полумраке он увидел Маргарет: она как раз застёгивала последние пуговицы ночной сорочки. Ожерелье, подаренное им утром, по-прежнему украшало её шею. Изумруды и рубины мягко переливались в приглушённом свете, подчёркивая линию шеи и оттеняя рыжие пряди, выбившиеся из небрежного узла. На миг взгляд Балдуина задержался на едва заметной линии верха её груди — и тут же, будто обожжённый, скользнул выше. Маргарет перехватила этот взгляд, и в её глазах вспыхнули озорные искры. Она чуть склонила голову, поддразнивая: — Если бы вы пришли раньше, ваше величество, могли бы увидеть куда больше. Но, увы, королевские раздумья не терпят суеты — а я, как видите, не привыкла ждать. — Учти, лекарь, — Балдуин приподнял бровь, и в его взгляде мелькнула лукавая тень, — в иных краях рыжих ведьм на кострах сжигают… Но я, пожалуй, сделаю исключение — мне твои руки дороже любых предрассудков. — О, какая честь, — Маргарет фыркнула, подготавливая мази. — Тогда не стой столбом. Снимай камзол, рубашку… всё, что мешает. Сегодня я не в настроении любоваться твоими доспехами. Он чуть поморщился, когда она помогла ему стащить тяжёлую ткань — каждое движение отзывалось болью в поражённых болезнью участках кожи. Она взяла баночку с мазью, согрела немного на пальцах и начала аккуратно наносить на язвы, разглаживая края воспалений уверенными, но бережными движениями. Потом стала накладывать свежие бинты — ровно, туго, но так, чтобы не причинить лишней боли. Балдуин, стиснув зубы, выдержал эту процедуру, не отводя взгляда от её сосредоточенного лица. Когда она хотела потянутся за новыми бинтами, он вдруг поймал её запястье — не грубо, но твёрдо, так, что стало ясно: сейчас говорит король, а не измученный недугом мужчина. — Знаешь что, Маргарет? — произнёс он тихо, но в голосе звенела привычная властность, — если бы я действительно хотел чего-то «увидеть побольше», мне не нужно было бы приходить тайком. Я бы просто издал указ: «Всем уйти вон, Маргарет — остаться». И знаешь, что самое забавное? Его бы исполнили. Она замерла на миг, а потом продолжила работу. — О, вот оно, истинное величие монархии, — она выдернула запястье из его хватки, но не сердито, а словно возвращая себе право быть равной в этой игре, — Ладно, ваше величество, я оценила масштаб амбиций. Но сейчас ваша главная проблема — не недостаток зрелищ, а избыток язв. Так что сидите смирно. И она снова склонилась к его ранам, привычно хмурясь, будто каждый воспалённый участок был личным оскорблением её мастерству. Вдруг что-то изменилось. Не звук, не движение — а сама атмосфера в палатке будто дрогнула, как воздух над раскалённым камнем. Маргарет застыла, пальцы её, только что уверенные и твёрдые, едва заметно задрожали. Там, где мазь легла на особенно глубокую язву — на плече, где кожа прежде казалась мёртвой, серой, стянутой, — сквозь корку проступила тонкая розовая линия. Не просто покраснение, а живая, свежая ткань, будто под старой кожей уже наросла новая. Маргарет медленно провела пальцем по этому месту, не веря своим глазам. Она молча собрала склянки и отступила на шаг, будто сама боялась нарушить хрупкое волшебство момента. Балдуин, ничего не поняв, натянул рубашку — движения давались тяжело, но в них теперь сквозила не только боль, а ещё и странное, осторожное предвкушение. Они улеглись в кровать — не как влюблённые, не как чужие, а как двое, которых связала тайна, слишком большая для простых слов. Он обнял её, чувствуя, как её тело расслабляется в его руках. Пальцы невольно коснулись ожерелья, скользнули по холодной поверхности камней, затем опустились на тёплую кожу её плеча. Оба знали: завтра будет тяжёлый день. Послезавтра — конец перемирия. Впереди — битва, кровь, решения, от которых зависели судьбы многих. Но сейчас, в этой тихой палатке, под мерный стук сердец, всё это казалось далёким, почти нереальным. Балдуин закрыл глаза, вслушиваясь в её дыхание, и уснул следом за ней.