Алтарь забытых мечтаний

На следующий день в Торон прибыл гонец — усталый всадник в пыльной дорожной одежде, с печатью замка Бельвуар на свитке. Маргарет сломала воск — тёмно‑красный, с оттиском герба: серебряный орёл на лазурном поле, над ним — золотая звезда. Развернула пергамент. Послание было составлено в сдержанно‑почтительных тонах, без излишней витиеватости:

«Её милости госпоже Маргарет де Торон, правительнице Торона.

Имею честь пригласить Вас отобедать в замке Бельвуар в предстоящую субботу. Желание моё — лично засвидетельствовать уважение к Вашей мудрости и деяниям, а также обсудить вопросы, кои могут послужить благу наших земель.

С почтением,

Рафаэль де Бельвуар, сеньор Бельвуарский».

Маргарет медленно сложила письмо, задумчиво провела пальцем по краю пергамента. — Рафаэль де Бельвуар… — произнесла она вслух. — Его земли лежат к северо‑западу от нас, в Нижней Галилее, у Иорданской долины. Замок стоит на холме, откуда виден весь край до самого Тивериадского озера. Говорят, он держит лучших лекарей и аптекарей во всей округе — ещё со времён, когда госпитальеры делились с ним знаниями. Её кастелян, седобородый рыцарь Гарнье, кивнул: — Да, миледи. Рафаэль — человек осторожный, но слово держит. Его дороги безопасны, его рынки полны. С ним лучше быть в добрых отношениях. Особенно теперь, когда вы расширяете сеть госпиталей. Маргарет подняла глаза: — Приглашение звучит почтительно, но не слишком расплывчато. Он хочет меня увидеть. Узнать, кто теперь правит в Тороне. И, скорее всего, предложить союз — или проверить, насколько я готова к переговорам. — Поедете? — спросил Гарнье. — Конечно. — В её голосе прозвучала стальная уверенность. — Но не одна. Возьму охрану, двух своих лучших лекарей — пусть оценят, как устроены его лечебницы. А я оценю все остальное. Гарнье склонил голову: — Разумное решение. Рафаэль ценит родовитость, порядок и деловую хватку. Вы ему подойдёте. Маргарет подошла к окну. Вдали, за крепостными стенами, золотились поля Торона. Она смотрела на горизонт, где синели холмы, за которыми лежал Бельвуар. — Посмотрим, — тихо сказала она, — что за игру затеял этот орёл с золотой звездой. ... На третий день после получения письма Маргарет собралась в путь. Утро выдалось ясным, с лёгкой прохладой — предвестием скорого перехода от лета к осени. В воздухе пахло сухой травой и далёким дымом из деревенских очагов. Перед отъездом она зашла в главный зал, где Изабелла разбирала свитки с отчётами о запасах зерна и вина. — Я оставляю Торон на вас, — сказала Маргарет без предисловий. — Проверьте, чтобы было достаточно сушёных трав и мёда для госпиталей. И проследите за ремонтом северной стены — там начали крошиться камни. Изабелла подняла глаза, улыбнулась: — Не волнуйтесь. Всё будет в порядке. Я знаю, как держать замок в узде. — Знаю, что знаете, — кивнула Маргарет. — Потому и оставляю. — Главное, следите за запасами лекарств. И пусть гонцы будут готовы — если понадобится срочно вызвать лекарей, они должны выехать в течение часа. — Всё будет исполнено, — кивнула Изабелла. — Возвращайтесь с победой. Маргарет усмехнулась: — Победа — это не всегда битва. Иногда — разговор за столом. В её голосе не звучало ни тени сомнения. За те несколько дней, что Изабелла провела в Тороне, стало ясно: эта женщина умеет слушать, быстро схватывает суть и не боится брать ответственность. Она уже успела переставить слуг, пересмотреть расписание дежурств и договориться с местными ремесленниками о поставках ткани для бинтов. Накануне поездки Маргарет долго выбирала наряд. Не из тщеславия — она знала: первое впечатление решает многое. В сундуке лежали платья всех оттенков — от глубокого изумрудного до сумеречно‑синего, но она остановилась на тёмно‑алом, расшитом по вороту и манжетам серебряной нитью. Цвет крови и власти. — Слишком броско? — спросила Изабелла, наблюдая, как служанки затягивают шнуровку на спине. — В самый раз, — ответила Маргарет, глядя в зеркало. — Пусть видят: я не просто лекарь. Я — правительница. Её волосы, рыжие, как закатное пламя, уложили в строгую причёску, лишь несколько свободных прядей падали на шею. На пальцах — ни одного кольца, на шее — ожерелье под одеждой, которое не видел никто. ... Путь до Бельвуара занял почти весь день. Конный отряд из стражников и двух лекарей двигался размеренно, но без задержек. Когда вдали показались светлые стены замка, Маргарет поправила плащ и выпрямилась в седле. У ворот её встретил сам граф Рафаэль де Бельвуар — мужчина лет пятидесяти, с пронзительно‑серыми глазами и сединой в тёмных волосах. Рядом стоял юноша — высокий, стройный, и со сдержанной улыбкой. — Госпожа Маргарет, — произнёс Рафаэль, склоняя голову. — Рад, что вы приняли моё приглашение. — Сеньор Рафаэль, — ответила она, спешиваясь. — Я тоже рада возможности поговорить лицом к лицу. — Это мой сын, Давид, — представил граф юношу. Давид шагнул вперёд, взял её руку для поцелуя, но задержал взгляд чуть дольше, чем требовал этикет. В его глазах читалось любопытство — и лёгкая настороженность. — Я много слышал о вас, госпожа Маргарет, — сказал он. — Говорят, вы спасли больше жизней, чем иные рыцари убили на поле боя. Она улыбнулась — холодно, без тени смущения: — Жизнь — не война, но и здесь нужны острые мечи. Только мои мечи — из стали и знаний. Рафаэль хмыкнул, явно оценив ответ. Обед подали в малом зале — без пышности, но с изысканностью. Стол украшали серебряные блюда, хрустальные кубки, свежие травы. Маргарет села напротив Рафаэля, держа спину прямо, говоря негромко, но так, что её слышали все. Разговор быстро перешёл к делу. — Я знаю, что вы расширяете сеть госпиталей, — начал Рафаэль. — Это благородное дело, но требует ресурсов. Я готов обсудить союз: моя поддержка в обмен на ваши знания и помощь в лечении моих людей. Маргарет не стала тянуть с ответом: — Союз — это взаимная выгода, а не милость. Если я возьму ваши деньги, то потребую права выбирать, куда их тратить. Если вы дадите мне людей, я буду решать, кого и как лечить. И — самое главное — я не потерплю вмешательства в мои методы. Даже от вас. В зале повисла пауза. Давид невольно улыбнулся, а Рафаэль медленно кивнул: — Вы говорите прямо. Мне это нравится. Но за столом сидела ещё одна фигура — графиня Элиана, мать Давида. Она молчала весь обед, лишь изредка касаясь пальцами кубка. Её взгляд, холодный и оценивающий, не отрывался от Маргарет. Когда речь зашла о деталях соглашения, Элиана наконец заговорила: — Вы так уверены в себе, госпожа Маргарет. Но не боитесь ли, что ваша резкость оттолкнёт тех, кто мог бы стать союзниками? Маргарет повернулась к ней, не меняя выражения лица: — Резкость — это зеркало. Кто‑то видит в нём грубость, кто‑то — честность. Я предпочитаю, чтобы люди знали, с кем имеют дело. Элиана поджала губы, но не нашлась с ответом. К концу застолья атмосфера в зале заметно переменилась. Формальные речи о союзе и взаимных обязательствах давно остались позади. Бокалы с вином опустевали и наполнялись вновь, разговоры становились свободнее, голоса — чуть громче. Теперь обсуждали всё подряд: причуды погоды, редкие книги из замковой библиотеки, странствия купцов, даже поверья о целебных свойствах лунного света. Маргарет держалась в центре беседы — не потому, что стремилась к вниманию, а потому, что её слова неизменно притягивали взгляды. Она говорила с холодным сарказмом, не боясь колких фраз, не стараясь сглаживать острые углы. Когда кто‑то из гостей заикнулся о «женской мягкости», она парировала: — Мягкость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Мои пациенты не умирают от недостатка любезностей. Кто‑то рассмеялся, кто‑то смущённо опустил глаза. Граф Рафаэль лишь покачал головой, явно наслаждаясь её бескомпромиссной прямотой. Когда большая часть гостей разошлась, Рафаэль, опираясь на подлокотник кресла, обратился к Маргарет: — Вы проделали долгий путь. Не разумнее ли будет остаться на ночь? У нас есть покои, достойные вашей особы. Она приподняла бокал, словно оценивая игру света в вине, и ответила с лёгкой усмешкой: — Боюсь, если я останусь, ваши слуги наутро обнаружат, что я переставила все книги в библиотеке по своему вкусу. Рафаэль расхохотался: — Тогда пусть это будет наша жертва во имя гостеприимства. Оставайтесь. Она кивнула, не теряя холодной грации: — Хорошо. Но предупреждаю: если мне приснится плохой сон, виноват будете вы. Пока слуги готовили для неё покои, в коридоре её окликнул Давид. Он стоял в полумраке, освещённый лишь лунным светом из высокого окна. В его глазах читалась нерешительность, но он собрался с духом: — Госпожа Маргарет… Если позволите, я бы хотел показать вам сад. Ночью он особенно прекрасен. Она остановилась, окинула его взглядом — не враждебным, но отстранённым: — Сад? В полночь? Вы романтичны, Давид. Или просто не спится? Он смущённо улыбнулся: — Скажем так: мне редко выпадает шанс поговорить с человеком, о котором ходят такие легенды. — Легенды, — повторила она, шагнув к выходу в сад. — Они всегда преувеличивают. Сад и вправду был роскошен. Дорожки, вымощенные светлым камнем, петляли между стриженых кустов и цветущих клумб. В воздухе стоял густой аромат жасмина и роз. Лунный свет ложился на листья серебристыми пятнами, а вдали, за оградой, мерцали огни деревни. Давид шёл рядом, стараясь не отставать. Сначала он говорил о пустяках — о том, как необычно тёплая эта осень, о редких сортах роз, которые выращивали в Бельвуаре. Потом, набравшись смелости, перешёл к главному: — Я много слышал о вас. О том, как вы спасли короля, как открыли госпитали, как… — он запнулся, — как не побоялись остаться одна в этом замке после смерти мужа. Не думал, что мне выпадет возможность познакомиться с вами лично. Особенно вот так — ночью, в саду. Маргарет шла, не глядя на него, её тень скользила по дорожке, длинная и резкая. — Слышали, значит? — произнесла она равнодушно. — И что же ещё говорят? Что я ведьма? Что я слишком резка? Что я не женщина, а клинок в человеческом обличье? Давид замер на миг, но тут же поспешил ответить: — Говорят, что вы не боитесь говорить правду. Что вы не ждёте одобрения. И что… — он осёкся, но продолжил: — что вы прекрасны в своей непримиримости. Она остановилась. Повернулась к нему, и в её глазах, отразивших лунный свет, не было ни теплоты, ни снисхождения. — Прекрасны? — повторила она с холодной усмешкой. — Я не ищу красоты в чужих глазах. Я ищу результаты. Если мои методы кого‑то оскорбляют — это их проблема. Если мои слова режут — значит, пора просыпаться. Давид не отвёл взгляда. В его лице не было обиды — лишь упорство. — Я не это имел ввиду. Просто… вы удивительны. Маргарет медленно кивнула, словно принимая его слова не как комплимент, а как факт. — Удивительна? Возможно. Но не иллюзорна. Помните это, Давид. Она снова двинулась вперёд, и он последовал за ней, не зная, что сказать дальше. Сад молчал, лишь где‑то вдали стрекотали цикады, да ветер шелестел листьями. Вдруг Давид остановился, глядя на Маргарет с непривычной для него решимостью. Лунный свет очерчивал его профиль, придавая лицу почти юношескую уязвимость. — Я хотел бы видеть рядом с собой женщину, подобную вам, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Не ту, о которой шепчутся за спинами, а ту, что стоит передо мной: прямую, бесстрашную, настоящую. Маргарет замерла. Она знала: где‑то в тени галереи стоит Рафаэль, наблюдает, оценивает, ждёт её реакции. И тогда она сделала шаг к Давиду — намеренно демонстративный, почти вызывающий. Приблизилась так, что он почувствовал тепло её дыхания, и прошептала ему на ухо, чётко, с холодной насмешкой: — Не питайте ложных надежд, Давид. Вы не знаете, с кем связываетесь. Я не та женщина, которую можно «видеть рядом с собой». Я — опасность. Он не отступил. Лишь чуть приподнял голову, глядя ей в глаза: — А если я готов ко всем опасностям? Маргарет отстранилась, окинув его взглядом, в котором смешались ирония и лёгкое раздражение. — Тогда вы переоцениваете себя, — ответила она язвительно. — Опасность не выбирают. Она приходит сама. Развернувшись, она пошла прочь, оставив его в растерянности стоять под звёздами, среди аромата жасмина и тишины. Её шаги эхом отдавались по каменным плитам, пока она не скрылась в арочном проходе замка. В полутёмном коридоре её ждал Рафаэль. Он стоял, прислонившись к колонне, руки скрещены на груди, на губах — лёгкая усмешка. Очевидно, он не думал, что Маргарет заметит его присутствие. Но она заметила. — Ну что, сеньор Рафаэль, — произнесла она, не замедляя шага, — понравилась ли вам эта сцена? Или вы ожидали более романтичного финала? Он рассмеялся, отходя от колонны: — Вы — дьяволица, Маргарет. И одновременно самая восхитительная женщина, какую я встречал. Сколько сердец вы уже разбили? Она остановилась, обернулась, на её губах расцвела язвительная ухмылка: — Сотню. Но если вы решите повторить за сыном, станете сто первым. Рафаэль поднял руки в шутливом жесте капитуляции: — О, уверяю вас, я не настолько безрассуден. Хотя… — он сделал паузу, — вы умеете будить любопытство. — Любопытство — это первый шаг к беде, — парировала она. — Советую не забывать. Он усмехнулся, но не отступил: — Позвольте хотя бы проводить вас до покоев. Негоже гостье блуждать по ночному замку. Маргарет приподняла бровь: — Ваша жена, должно быть, очень обрадуется, узнав, что вы провожаете до самой двери другую женщину. Особенно после того, как наблюдали за её разговором с вашим сыном. Рафаэль рассмеялся в полный голос: — Моя жена знает, что я ценю ум и остроумие превыше всего. А вы — воплощение и того, и другого. Они дошли до дверей её покоев. Маргарет остановилась, положила руку на резную ручку: — Спокойной ночи, сеньор Рафаэль. И спасибо за гостеприимство. Но предупреждаю: если завтра вы решите вернуться к вопросу союза — я буду столь же прямолинейна, как и сегодня. — Именно этого я и жду, — ответил он, склоняя голову. — Именно этого. Она вошла внутрь, закрыв за собой дверь, оставив его в полумраке коридора, всё ещё улыбающегося, но уже с тенью задумчивости на лице. Покои, отведённые Маргарет, дышали сдержанной роскошью — без излишеств, но с безупречным вкусом. Высокие сводчатые потолки украшали карнизы с узорами, а стены были обиты тёмно‑зелёным бархатом, приглушённо мерцавшим в свете свечей. Мебель — из тёмного дуба, строгая, но удобная: широкая кровать с балдахином, массивный письменный стол у окна, кресло с высокой спинкой и низкий пуф у камина. На полу лежал персидский ковёр с узором из виноградных лоз и звёзд — его мягкие тона сливались с общим колоритом комнаты, создавая ощущение уюта, но не убаюкивающей расслабленности, а скорее собранной готовности к действию. На столе — серебряный поднос с кувшином охлаждённой воды и бокалом из тонкого стекла; рядом — свитки пергамента и чернильница, словно намекая: здесь можно и отдыхать, и работать. Но главное — балкон. Широкие дубовые двери с резными узорами вели на него прямо из спальни. Стоило распахнуть их, и в комнату вливался прохладный ночной воздух, напоённый ароматами жасмина и роз. Маргарет вышла на балкон. Ступени были прохладными под босыми ногами — она сняла туфли ещё в комнате, не желая чувствовать тяжесть и скованность. Лунный свет окутывал её фигуру серебристой дымкой, а тени от колонн ложились на пол, словно чёрные стрелы. Перед ней расстилался сад — тёмный, но живой. Кусты и деревья, подстриженные с геометрической точностью, образовывали лабиринты дорожек, а в центре, у фонтана, мерцала вода, отражая звёзды. Где‑то вдали, за оградой, слышался тихий лай собаки и перекличка ночных птиц. Маргарет оперлась на перила, вглядываясь в небо. Оно было необыкновенно ясным — ни облачка, ни дымки. Звёзды горели ярко, словно кто‑то рассыпал по чёрному бархату горсть бриллиантов. Она знала их расположение: вот Орион с его поясом из трёх звёзд, вот Кассиопея, образующая букву «W», а там, у самого края горизонта, — Альдебаран, красный глаз Тельца. Она глубоко вдохнула, ощущая, как прохлада проникает в лёгкие, как успокаивается пульс. В этот момент ей казалось, что весь мир сузился до этого балкона, до этого неба, до этого безмолвного диалога со звёздами. Ни обязательств, ни тревог, ни необходимости выбирать слова — только тишина и ночной воздух. Где‑то далеко, за холмами и долинами, за стенами Иерусалима, в этот самый миг другая душа тоже не спала. Она смотрела на те же звёзды, на то же небо. Но Маргарет об этом не знала. Вдохнув ночной воздух последний раз, она отступила с балкона, тихо прикрыв за собой резные двери. В комнате царил полумрак, лишь несколько свечей догорали в подсвечниках, отбрасывая дрожащие блики на стены. Воздух был тёплым, густым от запаха воска и древесины. Она опустилась на постель, ощутив под пальцами мягкость льняных простыней. В голове проносились обрывки мыслей: завтрашний разговор с Рафаэлем, возможные условия союза, вопросы снабжения госпиталей, жалкие намёки Давида… Всё это требовало ясности, выдержки, острого слова — и она знала, что будет готова. Маргарет легла, вытянулась под лёгким покрывалом, закрыла глаза. В темноте перед внутренним взором снова возникли звёзды — те же, что сияли над Иерусалимом, над Тороном, над всеми дорогами, которые она прошла. Где‑то там, за горизонтом, Балдуин тоже смотрел на них, думая о своём. Но она об этом не знала. И сейчас это не имело значения. Завтра будет не скучный день. Завтра придётся говорить, убеждать, возможно — ранить словами, чтобы защитить то, что ей дорого. Но сейчас, в этой тишине, в тепле постели, она могла позволить себе лишь одно: выдохнуть, отпустить напряжение и дать телу отдых. Последние отблески свечей дрогнули, погасли. В комнате стало совсем темно. Только за окном, за шторами, продолжали мерцать звёзды — молчаливые, вечные, равнодушные к человеческим тревогам.