четверг

***

Офисный этаж пропах кофеином и чьей-то чужой усталостью. Двадцать второй час рабочих суток, которые слиплись в один бесконечный комок нервов и недосыпа. Шин Рюджин стояла у окна в переговорной, глядя на вечерний Сеул, который горел тысячами огней, равнодушных к её головной боли. Она слышала эти шаги за три метра. Щелчок каблуков по ламинату — нарочитый, уверенный, как выстрел. — Опять тут стоишь, — голос Хван Йеджи ворвался в тишину без стука, как всегда. — Любуешься тем, что никогда тебе не будет принадлежать? Рюджин даже не обернулась. Зачем? Она знала это лицо наизусть. Каждую чёртову морщинку у губ, когда Йеджи улыбается своей ядовитой улыбкой. Каждый локон карамельных волос, уложенных с небрежной идеальностью. Каждый миллиметр этой безупречной кожи, за которой скрывалась такая же безупречная стерва. — А ты опять пришла отнимать моё время, — Рюджин наконец повернулась, и взгляд упёрся в красное. Губы Йеджи сегодня были другого оттенка. Темнее, чем обычно. Вишнёвые, почти кровавые в свете ламп. И этот блеск — влажный, липкий, притягательный до скрежета зубов. — Твой отчёт по KPI за прошлый квартал, — Йеджи бросила на стол тонкую папку. — Там цифры не сходятся. Как и всё, что ты делаешь, впрочем. Рюджин шагнула ближе. Запах духов Йеджи ударил в нос — сладкий, тяжелый, с нотками ванили и чего-то наркотического. Каждый раз новый запах. Каждый раз проверка на прочность. — Мои цифры сходятся лучше, чем твоё чувство стиля, — Рюджин взяла папку, не глядя на неё, глядя только на губы. — Ты каждое утро красишься или просто не смываешь вчерашнее? Йеджи улыбнулась. Медленно, как кошка, которая видит, что мышь уже в углу. — А тебя это заводит? — она провела пальцем по нижней губе, стирая несуществующую соринку. — Я заметила, ты всегда смотришь. Когда думаешь, что я не вижу. На губы. Внутри Рюджин что-то дёрнулось. Тот самый нерв, который она годами пыталась прижечь, но он прорастал снова, как сорняк через асфальт. Горячая волна прошла от затылка к пояснице, и Рюджин ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела Йеджи за то, что та видит. За то, что пользуется этим. — Я смотрю, потому что не понимаю, — голос Рюджин остался ровным, только пальцы сильнее сжали папку. — Как можно тратить столько времени на лицо, когда внутри у тебя пустота. Йеджи шагнула ближе. Теперь между ними меньше метра. Рюджин видела расширенные зрачки, видела, как пульсирует жилка на шее, видела каждую трещинку на этих проклятых губах. — Ты так много говоришь о пустоте, — шепот Йеджи обжёг кожу. — Может, потому что сам боишься её заполнить? Тишина повисла между ними, густая, как тот самый слой помады. Рюджин чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как воздух становится слишком плотным, чтобы дышать. За окном проехала машина, фары скользнули по лицу Йеджи, выхватив из полумрака этот рот. — Твой отчёт, — Рюджин протянула папку обратно, но рука дрогнула, и бумаги веером рассыпались по полу. — Чёрт. Они нагнулись одновременно. Волосы Йеджи коснулись щеки Рюджин — шелк, нагретый телом, с запахом дорогого шампуня. Рюджин замерла. Вдох. Выдох. Не смотреть. Не смотреть на эти губы, которые так близко, так опасно близко. Йеджи подняла голову первой. Их лица разделяли сантиметры. — Знаешь, что я думаю? — голос Йеджи сел, стал хриплым, почти чужим. — Я думаю, что вся твоя ненависть ко мне — это просто неумение признать, что ты хочешь. Рюджин сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. В груди разливалось что-то тягучее, горячее, пульсирующее в такт ударам крови. — Я хочу, чтобы ты ушла из моей жизни, — выдохнула она. — Врёшь, — губы Йеджи растянулись в улыбке. — Ты хочешь, чтобы я осталась. Но при этом замолчала. Навсегда. И это было правдой. Той самой правдой, которую Рюджин закапывала глубоко внутри, под слоями сарказма и холодных взглядов. Она хотела, чтобы этот рот замолчал. Чтобы он перестал произносить ядовитые слова. Чтобы он делал что-то другое. — Ты не в моём вкусе, — Рюджин выпрямилась, отворачиваясь к окну. Стекло холодило лоб, но не спасало от жара, который разливался по телу. — Слишком высокая. Слишком громкая. Слишком… — Красная? — Йеджи встала за спиной, почти касаясь грудью лопаток Рюджин. — Тебе нравится мой рот. Я вижу. Я всегда вижу, Рюджин. Когда ты смотришь на меня на совещаниях, когда я говорю, когда я пью кофе, когда я облизываю губы. Ты сжимаешь ручку так, что она трещит. Рюджин зажмурилась. Потому что это была правда. Потому что каждый чёртов раз, когда Йеджи облизывала губы после кофе, когда покусывала колпачок ручки, задумавшись над отчётом, когда проводила пальцем по нижней губе, стирая невидимую пылинку — каждый раз внутри Рюджин что-то обрывалось и падало вниз, в живот, горячее и липкое. — И что ты предлагаешь? — голос Рюджин прозвучал глухо. — Переспать и разбежаться? Чтобы ты потом использовала это против меня? Тишина. Такая долгая, что Рюджин уже решила — ушла. Но тепло за спиной оставалось. — Я предлагаю сделку, — голос Йеджи звучал ровно, без обычной язвительности. — Проект по развитию. Нам обеим нужен этот контракт. Но совет директоров не доверяет ни мне, ни тебе по отдельности. Если мы выступим как команда — у нас есть шанс. Рюджин медленно повернулась. Йеджи стояла в полуметре, скрестив руки на груди. Спокойная, собранная. Только в глазах что-то мелькнуло — неуверенность? Страх? Нет, не может быть. — И секс тут при чём? — Секс, — Йеджи повела плечом, — снимает напряжение. Ты меня бесишь. Я тебя бешу. Вместе мы — гремучая смесь. Но если мы найдём способ выпускать пар… Может, перестанем друг друга убивать на совещаниях. Рюджин рассмеялась. Сухо, без humour. — Ты предлагаешь мне секс по расчёту, чтобы получить контракт? Серьёзно? — Я предлагаю тебе честность, — Йеджи шагнула ближе, и теперь между ними снова сантиметры. — Ты хочешь мои губы. Я хочу твои руки. Мы ненавидим друг друга достаточно долго, чтобы не врать. Это просто тело, Рюджин. Просто способ не убить друг друга до того, как подпишем контракт. Рюджин смотрела в эти глаза — тёмные, глубокие, с золотыми крапинками, которые появлялись, когда Йеджи злилась. Или когда хотела. Сейчас они горели. — И ничего больше? — спросила Рюджин, и в голосе проскользнуло что-то, чего быть не должно. Слабость. — Ничего, — твёрдо ответила Йеджи. — Только тела. Только расчёт. Только способ не сойти с ума от того, как сильно мы друг друга ненавидим. Рюджин молчала. Внутри бушевал ураган — мысли сталкивались, разбивались, рождали новые. Это безумие. Это полный провал. Это то, о чём она мечтала ночами, ненавидя себя за эти мечты. — Докажи, — вдруг сказала Рюджин, и голос сел окончательно. — Докажи, что это не игра. Йеджи улыбнулась — медленно, хищно, победоносно. Подняла руку и провела пальцем по своим губам — снизу вверх, собирая красный слой. Потом, не отрывая взгляда от Рюджин, прижала этот палец к её губам. Вкус. Сладкий, химический, с горчинкой — и горячий, потому что палец Йеджи был горячим. Рюджин замерла, чувствуя, как красный слой остаётся на её губах, как сердце пропускает удар, как мир сужается до одной точки — до этого прикосновения. — Доказала? — шепнула Йеджи, убирая руку. Рюджин сглотнула, чувствуя вкус помады на языке. Чувствуя вкус Йеджи. — Недостаточно, — выдохнула она, и это было приглашение. Йеджи поняла. Наклонилась — медленно, давая шанс отступить — и прижалась губами к губам Рюджин. Это не был поцелуй. Это было столкновение. Два врага, которые наконец перестали играть в войну и признали, что единственное оружие, которое у них осталось — это тела. Губы Йеджи были мягкими, горячими, скользкими от помады. Они двигались медленно, изучающе, без спешки. Рюджин чувствовала, как красный слой размазывается по её губам, как вкус становится насыщеннее, как внутри всё сжимается в тугой узел. Йеджи отстранилась первой. Дышала тяжело, зрачки расширились до предела, губы распухли и стали ещё краснее. — Завтра, — сказала она хрипло. — Восемь вечера. Мой адрес скину в мессенджер. Приходи с проектом. И без иллюзий. Она развернулась и вышла, оставив Рюджин одну в полумраке переговорной. Рюджин стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовала, как на губах засыхает красный слой. Как внутри всё дрожит мелкой противной дрожью. Как пальцы сами тянутся к губам, чтобы стереть, но вместо этого вдавливают помаду глубже. Она ненавидела Йеджи. Ненавидела так сильно, что это чувство жгло калёным железом. Но сейчас, стоя у окна с чужим вкусом на губах, Рюджин впервые призналась себе: ненависть — это просто любовь, у которой отобрали право на нежность.

***

Весь следующий день прошёл как в тумане. Рюджин сидела на совещаниях, отвечала на письма, спорила с поставщиками — и всё это время краем глаза ловила карамельный затылок Йеджи, которая сидела через три стола в опенспейсе. Которая сегодня была в тёмно-синем пиджаке и снова в красной помаде. Другой оттенок — ярче, агрессивнее. Боевая раскраска. Они не разговаривали. Ни слова. Ни взгляда дольше положенного. Но когда в четыре часа Рюджин пошла за кофе, Йеджи оказалась рядом у кофемашины. Слишком близко. Слишком синхронно. — Не опаздывай, — бросила Йеджи, беря свой стаканчик, и пальцы на секунду коснулись руки Рюджин. Горячие, сухие, без намёка на дрожь. — У меня вечером йога. Она ушла, а Рюджин смотрела на красный след на своём стаканчике — отпечаток губ, чёткий, как поцелуй. И чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна. Ненависть. Желание. Смесь, от которой сводило челюсть. К восьми вечера Рюджин стояла у двери Йеджи с ноутбуком в одной руке и папкой документов в другой. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя на улице было прохладно. Она ненавидела это состояние. Ненавидела, что Йеджи может вызывать в ней такую реакцию одним фактом своего существования. Дверь открылась сразу, будто Йеджи ждала у порога. — Заходи, — без приветствия, без улыбки. Домашние лосины, свободная футболка, волосы собраны в небрежный пучок. И губы — снова красные. Дома. Вечером. Для кого? Рюджин шагнула внутрь. Квартира оказалась неожиданно уютной — тёплый свет, много дерева, книги, на стене репродукция Модильяни. Ничего общего с образом стервы, которую Рюджин знала по офису. — Кофе? Чай? Что-то покрепче? — Йеджи прошла на кухню, даже не обернувшись. — Воду, — голос сел. Рюджин кашлянула. — Просто воду. Она села за большой деревянный стол, раскрыла ноутбук, разложила бумаги. Деловой подход. Расчёт. Никаких эмоций. Йеджи поставила перед ней высокий стакан с водой и льдом. Села напротив, поджав под себя ногу. — Давай смотреть, — она пододвинула к себе свою часть документов. — Я подготовила аналитику по конкурентам. Там интересные цифры. Следующие два часа они работали. Спорили, соглашались, перечерчивали графики, переписывали слайды. И это было легко. Впервые за годы знакомства они говорили на одном языке — языке цифр и стратегий. Без подколов, без яда, без войны. В половине одиннадцатого Рюджин откинулась на спинку стула и потёрла переносицу. Глаза слипались, голова гудела. — Всё, — выдохнула она. — Я больше не могу. Если я увижу ещё одну цифру, я взорвусь. Йеджи улыбнулась — впервые за вечер настоящей улыбкой, без сарказма. — Согласна. Давай передохнём. Она встала, прошла к холодильнику, достала бутылку белого вина. — Нарушаем субординацию? — Рюджин подняла бровь. — Мы не на работе, — Йеджи разлила вино по бокалам. — И вообще, после девяти вечера я перестаю быть твоим врагом. Превращаюсь в тыкву. Рюджин взяла бокал, глотнула. Вино было холодным, чуть терпким, с нотками цитруса. — Хороший выбор, — сказала она просто. — Я знаю, — Йеджи села на диван, подобрав под себя ноги. — Я вообще во всём разбираюсь. Просто ты не даёшь мне шанса это показать. Рюджин промолчала. Потому что это была правда. Она никогда не давала Йеджи шанса. С первой встречи, когда та заняла её место в проекте, Рюджин поставила стену. И каждый кирпич в этой стене был выложен ненавистью. Йеджи смотрела на неё через комнату. В тёплом свете торшера её волосы казались золотыми, губы — тёмно-вишнёвыми, почти чёрными. Она облизнулась, собирая каплю вина с нижней губы, и Рюджин почувствовала, как внутри всё переворачивается. — Иди сюда, — голос Йеджи прозвучал низко, приказно. Рюджин замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один. — Зачем? — Затем, — Йеджи поставила бокал на столик и откинулась на спинку дивана, — что мы договаривались. Тело за тело. Ты получила работу. Теперь получи меня. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Рюджин чувствовала, как круги расходятся по всему телу, как кровь приливает к лицу, к шее, ниже. — Ты уверена? — спросила она, и голос охрип окончательно. — Я никогда не была так ни в чём уверена, — Йеджи улыбнулась, но в глазах не было насмешки. Только голод. Тот самый, который Рюджин видела каждое утро в зеркале. Она встала. Подошла. Села на диван рядом — близко, но не касаясь. Запах духов Йеджи — сегодня другой, пряный, восточный — заполнил лёгкие. — Можно? — спросила Рюджин, глядя на губы. — Не спрашивай, — выдохнула Йеджи. — Просто делай. Рюджин потянулась и поцеловала её. Медленно, нежно, почти робко. Совсем не так, как целуют врагов. Совсем не так, как целуют по расчёту. Губы Йеджи были мягкими, горячими, сладкими от вина и горьковатыми от помады. Рюджин чувствовала, как красный слой размазывается под её губами, как Йеджи приоткрывает рот, как их дыхание смешивается в одно. Йеджи первой углубила поцелуй — провела языком по нижней губе Рюджин, прикусила, потянула. Рюджин застонала — тихо, почти беззвучно — и запустила пальцы в карамельные волосы, стягивая резинку. Волосы рассыпались по плечам, шелковые, тяжёлые, пахнущие чем-то цветочным. — Я хочу видеть, — выдохнула Рюджин, отрываясь от губ. — Хочу видеть, как ты… Она не договорила. Йеджи поняла. Медленно, глядя Рюджин в глаза, провела языком по своим губам — снизу вверх, снова и снова, размазывая помаду, делая губы влажными, блестящими, невыносимо притягательными. Внутри Рюджин что-то оборвалось. Та самая ниточка, которая держала её в рамках приличий. Она толкнула Йеджи на диван, нависла сверху, вжимая в подушки. — Ты знаешь, что делаешь со мной, — это не вопрос. Это констатация факта. — Знаю, — Йеджи улыбнулась, облизывая губы снова. — Потому что ты делаешь то же самое со мной. Рюджин наклонилась и поцеловала её шею — нежную кожу под челюстью, где бился пульс. Лизнула, чувствуя солоноватый вкус пота и духов, прикусила — легонько, чтобы оставить след. Йеджи выгнулась, запрокинув голову, открывая горло. Её пальцы вцепились в плечи Рюджин, ногти впились в ткань футболки. — Сильнее, — выдохнула она. — Оставь след. Хочу, чтобы завтра я смотрела в зеркало и помнила. Рюджин замерла. Подняла голову, встретилась с тёмными глазами. — Помнила что? — Что это не любовь, — твёрдо сказала Йеджи. — Что это просто тело. Что мы ненавидим друг друга достаточно, чтобы не врать. Сердце Рюджин кольнуло. Остро, коротко, как укол иглы. Но она кивнула. — Договорились. Она стянула с Йеджи футболку — одним движением, через голову. Под ней оказалось чёрное кружево, просвечивающее кожу. Рюджин провела пальцем по краю бюстгальтера, по ложбинке между грудей, по соску, проступающему сквозь кружево. Йеджи дышала часто, рвано, грудь вздымалась высоко. Её руки потянулись к одежде Рюджин, пуговицы поддавались с трудом — пальцы дрожали. — Дай я, — Рюджин перехватила её запястья, прижала к дивану по бокам от головы. — Лежи. Дай я посмотрю на тебя. Она медленно, очень медленно обвела взглядом тело Йеджи — от раскрасневшегося лица до задранных лосин на бёдрах. Каждый миллиметр этой кожи, которую она ненавидела и хотела одновременно. — Ты красивая, — вырвалось помимо воли. Йеджи усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Не говори того, о чём пожалеешь. Рюджин наклонилась и поцеловала её в живот. В мягкую кожу над пупком, пахнущую гелем для душа. Лизнула, прикусила складочку. Йеджи дёрнулась, закусила губу. — Ты такая чувствительная, — прошептала Рюджин, целуя ниже. — Такая тёплая. Такая… Она стянула лосины вместе с бельём — одним движением, вниз, по стройным ногам. Йеджи осталась полностью открытой перед ней, и это зрелище лишало дыхания. Кожа в свете торшера казалась золотистой, тени ложились глубоко между бёдер, и Рюджин смотрела, не в силах отвести взгляд. — Не смотри так, — голос Йеджи дрогнул. — Это смущает. — Я буду смотреть, — твёрдо сказала Рюджин. — Я хочу запомнить. Каждую чёртову деталь. Она раздвинула коленом бёдра Йеджи шире, устраиваясь удобнее. Наклонилась и поцеловала внутреннюю сторону бедра — нежную, горячую, чуть влажную. Провела языком вверх, к самому сокровенному месту, чувствуя, как Йеджи вздрагивает всем телом. — Рюджин… — выдохнула она. — Что? — Просто… не останавливайся. Рюджин улыбнулась в кожу и сделала то, о чём мечтала бессонными ночами. Первое прикосновение языка к горячей, влажной плоти заставило Йеджи вскрикнуть — коротко, удивлённо, будто она не ожидала такой остроты ощущений. Вкус Йеджи был терпким, солоноватым, живым. Рюджин закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом вкусе, в этих звуках, в том, как пальцы Йеджи вцепились в её волосы, прижимая ближе. Она двигалась медленно, нежно, изучая — где Йеджи замирает, где выгибается, где закусывает губу до крови. Язык скользил по складочкам, находил самый чувствительный бугорок, обводил его кругами, нажимал, отступал, снова нажимал. — Да, — выдохнула Йеджи, — да, вот так, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся… Рюджин подняла голову. Губы у неё блестели, подбородок был влажным, но она смотрела на Йеджи и улыбалась. — Ты так красиво просишь, — сказала она хрипло. — Ещё. — Чего? — Попроси ещё. Скажи, что ты хочешь. Йеджи зарычала — буквально, как зверь — и рванула Рюджин за волосы вверх, прижимаясь к её губам поцелуем. Она чувствовала свой собственный вкус на этих губах, и это сводило с ума. — Я хочу, — выдохнула Йеджи в рот Рюджин, — чтобы ты трахнула меня. Сейчас. Здесь. Без нежности. Без… — Без любви? — Рюджин прикусила её нижнюю губу. — Да. Без всего этого дерьма. Рюджин кивнула и опустилась ниже. Но не туда, куда ждала Йеджи. Она взяла в рот палец Йеджи — указательный, с идеальным маникюром, покрытый прозрачным лаком. Провела языком по подушечке, по бокам, по ногтю. Прикусила — легонько, чуть сильнее, чувствуя, как Йеджи замирает. — Ты что… — голос Йеджи сел окончательно. — Тише, — Рюджин выпустила палец и взяла следующий. Средний. Облизала медленно, смакуя, глядя Йеджи прямо в глаза. — Я тоже хочу запомнить твой вкус. Весь. Она облизала каждый палец, по очереди, не пропуская ни миллиметра. Покусывала подушечки, проводила языком между пальцев, брала в рот до основания, имитируя совсем другое движение. Йеджи смотрела на это, и внутри неё разливался жар. Этот жар концентрировался внизу живота, пульсировал в такт ударам сердца, требовал выхода. — Хватит, — выдохнула она, вырывая руку. — Хватит играть. Иди сюда. Она рванула Рюджин на себя, опрокидывая на спину, и нависла сверху. Их тела соприкоснулись — грудь к груди, живот к животу, бедро Рюджин точно между ног Йеджи. — Теперь я, — сказала Йеджи и впилась в её губы поцелуем. Руки Йеджи скользнули вниз, расстёгивая джинсы Рюджин, стягивая их вместе с бельём. Пальцы нашли горячую, влажную киску, и Йеджи ахнула в поцелуй. — Ты такая мокрая, — выдохнула она. — Так сильно хочешь? — Заткнись, — Рюджин прикусила её губу. — Просто сделай это. Йеджи улыбнулась и вошла. Двумя пальцами сразу, глубоко, до упора. Рюджин выгнулась, вцепившись ногтями в спину Йеджи, застонала в голос. Движения были медленными, тягучими, как мёд. Вход — выход — поворот внутри. Йеджи смотрела на лицо Рюджин, на то, как она кусает губы, как закатывает глаза, как шепчет что-то бессвязное. — Какая ты… — прошептала Йеджи, — какая ты внутри… горячая… тесная… — Йеджи… — выдохнула Рюджин, — быстрее… — Попроси. — Что? — Попроси красиво. Рюджин открыла глаза. В них плескалась ненависть. И желание. Такая знакомая смесь. — Пожалуйста, — сказала она тихо. — Пожалуйста, трахни меня быстрее. Я хочу кончить на твоих пальцах. Хочу чувствовать тебя внутри, когда буду кричать. Йеджи кивнула и ускорилась. Ритм стал жёстче, глубже, почти грубым. Пальцы входили и выходили, большой палец давил на клитор, и Рюджин чувствовала, как приближается волна — огромная, горячая, неизбежная. — Я сейчас, — выдохнула она, — я… Йеджи… — Давай, — Йеджи наклонилась и прикусила мочку уха. — Кончи для меня. Покажи, как сильно ты меня ненавидишь. И Рюджин кончила. С криком, с содроганием, с ощущением, что тело разлетается на миллион осколков. Волна накрыла с головой, утащила в глубину, раскрутила и выбросила на берег обессиленной, дрожащей, мокрой от пота. Йеджи вышла из неё медленно, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Поднесла влажные пальцы к губам Рюджин. — Оближи, — приказала тихо. Рюджин послушно открыла рот, взяла пальцы в рот, обвела языком. Свой вкус. Солёный, острый, живой. Они лежали в тишине, тяжело дыша. Красная помада размазалась по лицам обеих — по губам, по щекам, по шеям. Следы укусов горели на коже. В воздухе пахло сексом и духами. — Завтра на работу в восемь, — сказала Йеджи, не открывая глаз. — Не опоздай. Рюджин усмехнулась. — Ты всегда такая романтичная после секса? — Я всегда такая расчётливая, — Йеджи повернула голову и посмотрела на неё. В глазах не было нежности. Только усталость и удовлетворение. — Мы договорились. Тела. Ничего больше. — Помню, — Рюджин села, начала собирать одежду. — Мне уйти? — Останься, — Йеджи пожала плечами. — Кровать широкая. Можем даже не касаться. Рюджин замерла на секунду. Потом кивнула. — Ладно. Ночью они лежали по разные стороны огромной кровати, и между ними было достаточно места, чтобы поместилась вся их ненависть. Но Рюджин всё равно чувствовала тепло тела Йеджи. И запах её волос на подушке. И вкус помады на своих губах — тот самый красный, липкий, который не смыть ни водой, ни временем. Она ненавидела Йеджи. Ненавидела так сильно, что это чувство жгло лёгкие при каждом вдохе. Но когда под утро Йеджи во сне повернулась и прижалась спиной к её животу, Рюджин не отодвинулась. Она просто закрыла глаза и позволила себе эту слабость. Всего на час. Пока не встанет солнце и не начнётся новый день ненависти.

***

Месяц пролетел как один длинный, пульсирующий день. Они встречались по вторникам и четвергам — как по расписанию. Йеджи составляла график в своём календаре под кодовым названием «Йога». Рюджин блокировала вечера, отменяя любые другие планы. Никаких переписок, никаких нежностей днём. В офисе они по-прежнему сражались за каждый проект, за каждую цифру в отчёте, за каждое слово на совещаниях. Но по вечерам — по вечерам происходило то, что невозможно было объяснить логикой. Сегодня был четверг. Рюджин стояла под дверью Йеджи ровно в 20:00, как заведённая. В руках — бутылка совиньона и папка с новыми правками по контракту. Деловой подход. Никаких эмоций. Дверь открылась, и Рюджин забыла, как дышать. Йеджи стояла в шёлковом халате цвета слоновой кости, распахнутом ровно настолько, чтобы видеть кружево чёрного белья. Волосы рассыпались по плечам влажными волнами — только что из душа. И губы. Губы сегодня были цвета тёмной вишни, почти чёрные в прихожей темноте. — Опоздала на три минуты, — сказала Йеджи, отступая вглубь квартиры. — Будешь отрабатывать. Рюджин шагнула внутрь, поставила вино и папку на тумбу и, не говоря ни слова, прижала Йеджи к стене. — Я буду отрабатывать так, как захочу, — выдохнула она в губы, чувствуя, как красный слой остаётся на её коже. — А ты будешь молчать и принимать. Йеджи усмехнулась, но в глазах мелькнул тот самый голод, от которого у Рюджин подкашивались колени. — Попробуй заставь. Рюджин опустилась на колени. Прямо в прихожей, на холодный пол. Подняла подол халата Йеджи, закинула её ногу себе на плечо. И прижалась губами к внутренней стороне бедра — туда, где кожа была нежнее всего. — Ты даже не представляешь, — прошептала она в кожу, — как сильно я тебя ненавижу за то, что ты заставляешь меня это делать. — Представляю, — выдохнула Йеджи, откидывая голову на стену. — Потому что чувствую то же самое. Первый поцелуй туда, где кружево белья уже намокло от желания, заставил Йеджи застонать. Рюджин улыбнулась в ткань и отодвинула её зубами. Йеджи пахла гелем для душа и собой — терпко, остро, призывно. Рюджин закрыла глаза и позволила себе забыть, кто они друг другу. Забыть о ненависти, о войне, о завтрашнем совещании. Остался только вкус. Только запах. Только то, как Йеджи дрожит под её языком. — Рюджин… — голос Йеджи сорвался на хрип. — Что? — Не останавливайся. Пожалуйста. — Скажи это правильно, — Рюджин подняла голову, глядя снизу вверх на раскрасневшееся лицо, на размазанную помаду, на безумные глаза. — Скажи, что ты хочешь. — Я хочу… — Йеджи сглотнула, — я хочу, чтобы ты не останавливалась. Я хочу кончить на твоём лице. Я хочу чувствовать твой рот на себе, когда буду кричать. Рюджин кивнула и вернулась к делу. Язык нашёл самый чувствительный бугорок, обвёл его кругом, нажал. Пальцы скользнули внутрь — медленно, глубоко, до упора. Йеджи вскрикнула, вцепилась в волосы Рюджин, прижимая её ближе. Ритм нарастал. Рюджин чувствовала, как напрягаются мышцы Йеджи, как дыхание сбивается, как дрожат колени. Она ускорилась, добавила второй палец, нажала языком сильнее. Йеджи кончила с криком — гортанным, звериным, не похожим ни на что. Её тело била дрожь, пальцы до боли сжимали волосы Рюджин, бёдра пытались сомкнуться, но Рюджин не давала — держала широко, продолжая ласкать языком, продлевая оргазм, вылизывая до последней капли. Когда всё закончилось, Йеджи сползла по стене на пол, рядом с Рюджин. Сидела, тяжело дыша, глядя перед собой пустыми глазами. — Ты убьёшь меня когда-нибудь, — выдохнула она. — Не дождёшься, — Рюджин облизала губы, чувствуя вкус Йеджи. — Я хочу, чтобы ты мучилась как можно дольше. Йеджи повернула голову и посмотрела на неё. В тёмных глазах плескалось что-то, чему не было названия. Не ненависть. Не любовь. Что-то третье, опасное, липкое, как та самая помада. — Иди сюда, — сказала Йеджи и потянула Рюджин на себя, целуя — глубоко, жадно, чувствуя свой вкус на её губах.                      Так проходили недели. Война днём — перемирие ночью. Границы стёрлись так сильно, что Рюджин перестала понимать, где заканчивается ненависть и начинается что-то другое. Она ловила себя на том, что смотрит на губы Йеджи на совещаниях, но теперь по-другому. Не просто с желанием — с чем-то похожим на… собственничество? Эта помада остаётся на моих губах. Эти губы знают мой вкус. Этот рот произносит моё имя по ночам. Но днём — днём они по-прежнему враги. — Ты передвинула мои цифры в отчёте, — Йеджи влетела в кабинет Рюджин без стука, швырнула папку на стол. — Какого чёрта? Рюджин медленно подняла голову от монитора. В кабинете пахло кофе и её духами. Йеджи стояла напротив — разъярённая, красивая, губы сжаты в тонкую линию. Сегодня нюд — почти никакой помады, только блеск. — Я не передвигала твои цифры, — спокойно ответила Рюджин. — Я их исправила. Потому что ты ошиблась в расчётах. — Я не ошибаюсь в расчётах! — Все ошибаются, — Рюджин встала, обошла стол, остановилась в полуметре. — Даже ты. Особенно ты, когда торопишься домой к своей «йоге». Йеджи сузила глаза. — Не смей говорить о моём расписании. — А что? — Рюджин склонила голову. — Боишься, что кто-то узнает, чем ты занимаешься по вечерам? Чем мы занимаемся? — Мы занимаемся тем, что помогает нам не убить друг друга на работе, — отчеканила Йеджи. — Ничего больше. — Конечно, — Рюджин улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Ничего больше. Тишина повисла между ними, густая, как перед грозой. Рюджин смотрела на губы Йеджи — блестящие, влажные, беззащитные без своего красного панциря. И чувствовала, как внутри всё переворачивается. — У тебя помада стёрлась, — сказала она вдруг. — Я знаю, — Йеджи повела плечом. — Дома закончилась. Новая будет только завтра. Рюджин шагнула ближе. Ещё один шаг — и между ними сантиметры. — Тогда как ты будешь… — она не договорила. Йеджи поняла. Медленно, глядя Рюджин в глаза, поднесла палец к губам, прикусила подушечку, провела языком по ногтю. Облизала палец полностью — медленно, демонстративно, не отрывая взгляда. — Я могу обойтись, — прошептала она. Рюджин сглотнула. В кабинете было прохладно от кондиционера, но её бросило в жар. Она видела, как пульсирует жилка на шее Йеджи, как расширяются зрачки, как грудь вздымается чаще. — Здесь нельзя, — выдохнула Рюджин. — Я знаю, — Йеджи облизнула губы снова. — Но мы можем сделать вид, что обсуждаем отчёт. — Мы не можем… — Рюджин, — голос Йеджи стал низким, вязким, — заткнись и поцелуй меня. Рюджин зарычала — буквально зарычала от бессилия перед этим голосом, перед этими губами, перед всем, что Йеджи с ней делала. Она рванула её на себя, впилась поцелуем, прижимая к стене, прямо рядом с дверью, которая даже не была заперта. Поцелуй был жадным, злым, отчаянным. Йеджи кусала её губы, тянула за волосы, прижималась бёдрами к бедру Рюджин. Они дышали одним воздухом, и этот воздух горел. — Я ненавижу тебя, — выдохнула Рюджин в рот Йеджи. — Я знаю, — ответила та. — Я тоже ненавижу тебя. Продолжай. Они целовались, пока в дверь не постучали. Отскочили друг от друга, как ошпаренные. Рюджин метнулась за стол, схватила первую попавшуюся бумагу. Йеджи поправила волосы, одёрнула юбку. — Войдите, — голос Рюджин прозвучал удивительно ровно. Вошёл курьер с документами. Положил на стол, вышел. А они стояли по разные стороны кабинета и смотрели друг на друга. — В четверг, — сказала Йеджи хрипло. — В семь. Не опаздывай. Она вышла, не оборачиваясь. Рюджин опустилась в кресло и закрыла глаза. На губах горел вкус Йеджи — без помады, просто её вкус, самый опасный из всех.

***

Прошло полгода. Они стали идеальной машиной. Днём — беспощадные враги, вырывающие друг у друга контракты, уничтожающие аргументы противника на совещаниях, не пропускающие ни одной возможности уколоть побольнее. Ночью — тела, переплетённые в ритме, который не снился ни одному хореографу. Рюджин знала тело Йеджи лучше, чем своё. Знала, где родинка под левой грудью. Знала, что от поцелуя в шею сзади Йеджи выгибается и тихо стонет. Знала, что после третьего оргазма она становится сонной и позволяет обнимать себя — всего на несколько минут, пока не провалится в сон. Они никогда не говорили об этом утром. Никогда не завтракали вместе. Никогда не оставались на выходные. Вторники и четверги. Йога. Никаких чувств. Но в этот четверг что-то пошло не так. Рюджин пришла на полчаса раньше — сорвалась с работы, не могла больше сидеть в офисе, где каждый угол пах Йеджи. Она стояла под дверью, сжимая в руках пакет с новой помадой — тот самый оттенок, который Йеджи любила больше всего, «Черри куш», ограниченная серия, которую она искала по всему городу. Глупо. По-идиотски глупо. Дарить помаду врагу, с которым спишь по расчёту. Но Рюджин не могла иначе. Увидела в витрине и подумала только об одном: «Как красиво будет на её губах. Как красиво будет на моих губах после того, как я её поцелую». Йеджи открыла дверь и замерла, увидев пакет. — Что это? — Ничего, — Рюджин сунула пакет ей в руки, прошла внутрь, скидывая пальто. — Просто проходила мимо. Йеджи заглянула в пакет. Достала коробочку. Открыла. И Рюджин увидела, как дрогнули её руки. — Это же… — голос Йеджи сел. — Его нигде нет. Я полгода ищу. — Я знаю, — буркнула Рюджин, разглядывая корешок книги на полке. — Ты говорила как-то. В феврале, кажется. Тишина. Такая долгая, что Рюджин обернулась. Йеджи стояла с помадой в руках и смотрела на неё так, как не смотрела никогда. Без насмешки. Без игры. Просто… смотрела. — Ты запомнила? — спросила Йеджи тихо. — В феврале. Полгода назад. Я сказала это между делом, когда мы… — Когда мы лежали после, — перебила Рюджин. — Да. Я запомнила. И что? Это просто помада. Ты любишь красное. Я купила. Не придавай значения. — Но ты запомнила. — Хватит, Йеджи, — Рюджин отвернулась. — Давай просто… займёмся тем, зачем я пришла. Она не видела лица Йеджи, но слышала её дыхание. Неровное, сбитое. — Рюджин. — Что? — Посмотри на меня. Она обернулась. Йеджи стояла в трёх шагах, сжимая помаду в руке. Глаза блестели — от света ламп, от чего-то ещё, чему Рюджин боялась дать название. — Я не знаю, что это, — сказала Йеджи тихо. — То, что между нами. Я не хочу это знать. Но когда ты… Rогда ты делаешь такие вещи… Vне становится страшно. Рюджин шагнула к ней. Взяла помаду из дрожащих пальцев, открыла крышечку. Медленно, глядя Йеджи в глаза, накрасила её нижнюю губу. Верхнюю. Идеальный красный слой лёг ровно, как будто всегда здесь и был. — Не бойся, — прошептала Рюджин. — Это просто помада. Это просто мы. Это просто способ не сойти с ума. Йеджи смотрела на неё. В тёмных глазах плескалась буря. — А если я уже сошла? — спросила она. — Если я смотрела на тебя сегодня на совещании и думала не о том, как уничтожить твой аргумент, а о том, как ты пахнешь? Если я ловлю себя на том, что покупаю гель для душа с запахом, который ты любишь? Если я… Рюджин закрыла ей рот поцелуем. Жёстко, требовательно, не давая договорить. Потому что если Йеджи договорит, если скажет это вслух — пути назад не будет. А они не могут. Не имеют права. Они враги. Это сделка. Это просто тела. Но поцелуй был не просто тел. Он был отчаянным, как крик о помощи. Он был нежным, как первое прикосновение. Он был честным, как никогда ничего между ними не было. Йеджи отстранилась первой. Дышала тяжело, помада размазалась по губам обеих. — Я не могу, — выдохнула она. — Не могу делать вид, что это просто секс. Не после того, как ты запомнила мою помаду. Не после того, как я скучаю по тебе по понедельникам, средам и пятницам. Рюджин закрыла глаза. Внутри всё кричало. Внутри всё ликовало. Внутри всё умирало от страха. — У нас договорённость, — сказала она глухо. — Никаких чувств. Мы ненавидим друг друга. — Я не ненавижу тебя, — голос Йеджи дрогнул. — Я пыталась. Год пыталась. Полгода пыталась, когда мы начали это. Но когда ты смотришь на меня на совещаниях, я вижу не ненависть. Я вижу то же, что чувствую сама. — И что же? — Рюджин открыла глаза. Йеджи шагнула ближе. Прижалась лбом к её лбу. Их дыхание смешалось. — Я не знаю, как это назвать, — прошептала она. — Но это не ненависть. И это не просто похоть. Это что-то липкое, как твоя помада на моих губах. Что-то, что не смывается ни водой, ни временем. Рюджин молчала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, Йеджи должна его слышать. В голове проносились обрывки мыслей — осторожных, трусливых, честных. — Я боюсь, — сказала она наконец. — Если мы признаем это, мы разрушим всё. Работу. Баланс. Саму причину, по которой мы можем быть вместе. — Мы не вместе, — тихо ответила Йеджи. — Мы никогда не были вместе. Мы были врагами, которые трахаются. Но если это не просто трах… То кто мы? — Не знаю, — Рюджин провела пальцем по её щеке, стирая развод помады. — Но я хочу выяснить. Йеджи сглотнула. — Ты уверена? — Нет, — честно ответила Рюджин. — Я вообще ни в чём не уверена, кроме одного: я не хочу просыпаться по средам и не ждать четверга. Я не хочу видеть твои губы на совещаниях и думать о том, что вечером они будут моими. Я хочу… Я хочу, чтобы они были моими всегда. Это прозвучало как признание в любви. Хотя ни одна из них не произнесла этого слова. Йеджи улыбнулась — робко, неуверенно, совсем не так, как улыбалась на работе. — Тогда, может, начнём с того, что перестанем врать друг другу? — предложила она. — Хотя бы сегодня. — Хорошо, — Рюджин кивнула. — Сегодня — никакой лжи. — Тогда скажи мне правду, — Йеджи взяла её лицо в ладони. — Чего ты хочешь прямо сейчас? Рюджин посмотрела в эти тёмные глаза, на эти красные губы, на это лицо, которое она ненавидела и любила — теперь можно признаться — любила всё это время. — Я хочу, — сказала она медленно, — чтобы ты накрасила губы этой помадой. По-настоящему, ровно, как ты умеешь. А потом я хочу целовать тебя, пока она не размажется по нашим лицам. И потом я хочу заниматься с тобой любовью — не трахаться по расчёту, а именно любовью — всю ночь. А утром я хочу проснуться рядом и не уходить. Йеджи слушала, и в глазах у неё блестели слёзы. Настоящие, живые, невозможные для Хван Йеджи, которая никогда не плакала. — Это самая страшная правда, которую я слышала, — прошептала она. — Я знаю, — Рюджин улыбнулась. — Но ты спросила. Йеджи кивнула, отошла к зеркалу и начала красить губы. Медленно, тщательно, идеально. Красный слой ложился ровно, превращая её в ту самую Йеджи, от которой у Рюджин всегда подкашивались колени. Закончив, она повернулась. — Нравится? — Больше, чем что-либо в мире, — честно ответила Рюджин. И Йеджи шагнула к ней. И поцеловала. И помада размазалась по их губам, по щекам, по шеям. И ночь была долгой. И утро наступило. И Рюджин не ушла.

***

Офис гудел как растревоженный улей. Контракт, над которым они работали полгода, был подписан сегодня утром. Совет директоров аплодировал стоя, когда Йеджи закончила презентацию, а Рюджин сидела в первом ряду и смотрела на её губы. Красные. Яркие. Идеальные. В перерыве между рукопожатиями и поздравлениями Йеджи поймала её взгляд в толпе коллег. Ни улыбки. Ни тепла. Только короткий кивок — и лёгкое прикосновение пальцев к своим губам. Жест, который значил только одно: «Сегодня. В семь. Не опаздывай». Рюджин отвернулась первой, делая вид, что изучает график в телефоне. Сердце колотилось где-то в горле — от предвкушения, от ненависти к этому предвкушению, от всего сразу.                      Ровно в 19:03 она стояла под дверью Йеджи. Три минуты опоздания — принципиально, чтобы та не думала, что Рюджин бежит к ней как собачонка. Хотя внутри всё кричало: бежать, рвануть, влететь без стука. Дверь открылась сразу. Йеджи стояла в шёлковом халате — чёрном, с золотыми драконами. Волосы распущены, влажные после душа. И губы — свеженакрашенные, темно-вишнёвые, почти чёрные в полумраке прихожей. — Опоздала, — констатировала она без приветствия. — Пробки, — Рюджин шагнула внутрь, скидывая пальто прямо на пол. — Ты ждала? — Я никогда не жду, — Йеджи развернулась и пошла вглубь квартиры. — Я занимаюсь своими делами. Твоё опоздание ничего не меняет. Рюджин усмехнулась и пошла за ней. В гостиной горел только торшер в углу, создавая интимный полумрак. На столе — два бокала и открытая бутылка совиньона. — Празднуешь? — Рюджин кивнула на вино. — Контракт подписан, — Йеджи села на диван, поджав под себя ноги. — Мы получили то, что хотели. Каждая. — Каждая, — эхом повторила Рюджин. — Значит, сделка выполнена. Тишина. Густая, как помада на губах Йеджи. — Ты поэтому пришла? — голос Йеджи звучал ровно, но пальцы теребили край халата. — Поставить точку? Рюджин подошла ближе, остановилась в шаге. — А ты хочешь ставить точку? Йеджи подняла голову. В тёмных глазах плясали отблески света от торшера. И что-то ещё — то, чему Рюджин давно перестала давать название. Желание. Голод. Та самая смесь, от которой у неё самой подкашивались колени. — Я хочу, — Йеджи облизнула губы, медленно, смакуя, — чтобы ты перестала задавать идиотские вопросы и сделала то, зачем пришла. Рюджин улыбнулась — жёстко, без тепла. — За этим, — сказала она и опустилась на колени прямо перед диваном. Руки легли на бёдра Йеджи, раздвигая полы халата. Под ним ничего не было — только кожа, горячая, пахнущая гелем для душа. Рюджин провела ладонями вверх, по внутренней стороне бёдер, чувствуя, как Йеджи вздрагивает. — Ты уже мокрая, — констатировала она, не спрашивая. — Я всегда мокрая, когда знаю, что ты придёшь, — голос Йеджи сел до хрипотцы. — Это ничего не значит. Просто реакция тела. — Конечно, — Рюджин наклонилась и поцеловала внутреннюю сторону бедра. — Просто реакция. Её язык скользнул выше, к самому сокровенному месту. Первое прикосновение заставило Йеджи выдохнуть — резко, со свистом. Её пальцы вцепились в волосы Рюджин, но не тянули, просто лежали, чувствуя каждое движение. Вкус Йеджи был терпким, живым, знакомым до последней ноты. Рюджин закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом вкусе. Язык двигался медленно, изучающе — он знал это тело лучше, чем своё собственное. Знал, где нажать, чтобы Йеджи выгнулась. Знал, когда ускориться, чтобы сбить дыхание. Знал, как долго дразнить, чтобы потом получить за это пощёчину — или поцелуй, смотря в каком настроении Йеджи. Сегодня Йеджи была тихой. Необычно тихой. Она не подсказывала, не приказывала, не дёргала за волосы. Просто лежала, откинув голову на спинку дивана, и позволяла Рюджин делать всё, что та хочет. Рюджин замедлилась. Подняла голову, глядя на раскрасневшееся лицо, на прикрытые глаза, на губы — красные, припухшие от того, как Йеджи их кусала. — Ты в порядке? — спросила она хрипло. Йеджи открыла глаза. В них плескалась усталость. Не физическая — другая, глубже. — Просто продолжай, — сказала она. — Я хочу забыться. Рюджин замерла. Внутри кольнуло — остро, неприятно. Забыться? Она здесь для того, чтобы Йеджи забывалась? Просто инструмент, просто тело, просто способ не думать? — Мы договорились, — голос Рюджин стал жёстче. — Никаких чувств. Никаких разговоров. Только тела. Ты хочешь забыться — забудься. Я тут не для терапии. Йеджи усмехнулась — горько, без юмора — Конечно. Прости. Рабочий день был дерьмовый. — Мне всё равно, — Рюджин наклонилась и вернулась к делу. Жёстче, быстрее, без той нежности, которая иногда проскальзывала помимо воли. Язык работал ритмично, пальцы вошли внутрь резко, без предупреждения. Йеджи вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Но не остановила. Наоборот, раздвинула бёдра шире, позволяя глубже. Воздух в комнате накалился. Запах секса смешивался с духами и холодным вином в бокалах. Йеджи дышала часто, рвано, её пальцы до боли сжимали волосы Рюджин, бёдра подались навстречу каждому движению. — Ближе, — выдохнула она. — Ещё ближе. Рюджин поднялась выше, нависла над Йеджи, не выходя из неё. Их лица разделяли сантиметры. Помада на губах Йеджи размазалась — по подбородку, по щеке, по шее. Красные следы, как порезы. — Смотри на меня, — приказала Рюджин. — Когда будешь кончать, смотри на меня. Йеджи открыла глаза. В них плескалась ненависть. Та самая, знакомая, родная. — Ненавижу тебя, — выдохнула она. — Знаю, — Рюджин ускорила движения внутри. — Я тоже тебя ненавижу. И Йеджи кончила. С криком, с содроганием, вцепившись ногтями в спину Рюджин. Её тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой оргазма, и Рюджин смотрела в эти расширенные зрачки и чувствовала, как внутри разливается горячая волна. Не любовь. Нет. Удовлетворение. Власть. То самое чувство, когда враг ломается под тобой и это не имеет ничего общего с нежностью. Она вышла из Йеджи медленно, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Поднесла влажные пальцы к губам и облизала — демонстративно, глядя Йеджи в глаза. — Вкусно, — сказала просто. Йеджи смотрела на неё, тяжело дыша. Потом медленно села, поправила халат. На лице — ни тени смущения или нежности. Только усталость и привычная маска. — Вино будешь? — спросила буднично. — Буду. Они пили молча. Рюджин сидела в кресле напротив дивана — соблюдая дистанцию, которую нарушала только во время секса. Йеджи куталась в халат, хотя в комнате было тепло. — Контракт хороший, — сказала Йеджи, глядя в бокал. — Мы обе получим повышение. — Значит, будем видеться ещё чаще, — усмехнулась Рюджин. — На совещаниях. — И после. Рюджин подняла бровь. — Ты предлагаешь продолжать? — А ты нет? Пауза. Рюджин смотрела на красные губы Йеджи — теперь неровные, стёртые по краям. Смотрела и чувствовала, как внутри поднимается тот самый голод. — Я не против, — сказала она медленно. — Сделка себя окупила. Почему бы не продлить? Йеджи кивнула, и в глазах мелькнуло что-то — быстрое, неуловимое. Облегчение? Рюджин не стала анализировать. Не её дело. — Тогда по рукам, — Йеджи подняла бокал. — Вторники и четверги. До следующего контракта. — До следующего контракта, — Рюджин чокнулась с ней. Вино было холодным, терпким, с нотками цитруса. Как и всегда. Как и всё между ними. Рюджин допила и встала. — Я пойду. — Уже? — Йеджи даже не шевельнулась. — Дела. Она накинула пальто, подошла к двери. У порога обернулась. Йеджи сидела в той же позе, глядя в пустой бокал. В свете торшера её лицо казалось усталым и чужим. — Помаду поправь, — бросила Рюджин. — Завтра совещание в девять. — Я помню. Рюджин вышла в ночной Сеул. Холодный воздух обжёг лёгкие, выгоняя запах Йеджи. Она шла к машине и чувствовала на губах её вкус. Солёный, острый, живой. Никаких отношений. Никаких чувств. Только тела и выгода. Только ненависть, которая даёт право на эту близость. Рюджин села в машину, завела двигатель и уехала, не оглядываясь на окна, в которых горел тёплый свет.

***

Четверг. 20:00. Рюджин стояла под дверью Йеджи с бутылкой совиньона в одной руке и папкой документов в другой. Как и всегда. Как и полгода назад. Как и через год после первого раза. Дверь открылась. Йеджи была в чёрном шёлке, волосы уложены волнами, губы — свежая красная помада. Тот самый оттенок, «Черри куш», который Рюджин когда-то подарила просто так, по глупости, поддавшись импульсу. — Опоздала, — без приветствия. — Пробки, — Рюджин шагнула внутрь. В гостиной ничего не изменилось. Тот же торшер, тот же диван, те же бокалы на столе. Ритуал, который не требовал слов. Рюджин поставила вино, скинула пальто на спинку кресла. Подошла к Йеджи вплотную. — Новый оттенок? — спросила, разглядывая губы. — Старый, — Йеджи улыбнулась уголками губ. — Тот самый. Рюджин кивнула. Провела большим пальцем по нижней губе, собирая красный слой. Поднесла палец к своим губам, облизала медленно, не отрывая взгляда от глаз Йеджи. — Вкус не изменился, — сказала просто. — А ты ждала? — Нет. Йеджи шагнула вперёд, сокращая расстояние до нуля. Их дыхание смешалось. — Знаешь, что я поняла за этот год? — спросила она тихо. — Что? — Ты по-прежнему меня бесишь. На совещаниях, в отчётах, в каждой чёртовой мелочи. Рюджин усмехнулась. — Взаимно. Твоя манера облизывать губы, когда ты злишься, до сих пор выводит меня из себя. — А ты всё так же сжимаешь ручку, когда я говорю, — Йеджи провела пальцем по сжатой челюсти Рюджин. — До хруста. — Значит, ничего не изменилось. — Ничего. Тишина. Густая, привычная, своя. Рюджин наклонилась и поцеловала Йеджи. Медленно, глубоко, смакуя. Красная помада размазалась по их губам, по щекам, по подбородкам. Как всегда. Йеджи отстранилась первой. Дышала тяжело, глаза блестели. — Ты останешься? — спросила буднично. — Или опять убежишь под предлогом дел? — А ты хочешь, чтобы я осталась? — Я хочу, — Йеджи облизнула размазанную помаду, — чтобы мы закончили то, зачем я открыла дверь. А потом мне всё равно. Рюджин улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Йеджи всегда внутри всё переворачивалось, хоть та никогда бы не призналась. — Тогда заканчивай. Йеджи толкнула её на диван, нависла сверху. Её руки скользнули под одежду Рюджин, находя горячую кожу. — Ты дрожишь, — прошептала она. — Это не от холода, — выдохнула Рюджин. — Я знаю. Их тела сплелись в привычном танце. Без нежности, но с яростью. Без любви, но с голодом. Без обещаний, но с тем единственным, что у них было — правдой момента, когда враги становятся ближе, чем кто-либо другой. Потом они лежали в темноте, тяжело дыша. Красная помада размазалась по подушкам, по лицам, по всему, к чему прикасались их губы. — Завтра совещание в десять, — сказала Йеджи в потолок. — Помню. — Ты будешь меня бесить. — А ты — меня. Пауза. Йеджи повернула голову, посмотрела на профиль Рюджин, освещённый фонарями с улицы. — Иди в душ, — сказала она. — Я сменю бельё. Нам обоим завтра рано вставать. Рюджин кивнула, встала и ушла в ванную. Холодная вода смыла запах секса, но не убрала вкус помады с губ. Она смотрела на своё отражение в зеркале — красные разводы вокруг рта, спутанные волосы, расширенные зрачки. Никаких отношений. Никаких чувств. Только тела. Только расчёт. Только способ не сойти с ума от того, как сильно они друг друга ненавидят. Рюджин улыбнулась своему отражению — жёстко, без иллюзий — и включила воду сильнее. Когда она вышла, Йеджи уже лежала на своей половине кровати, отвернувшись к стене. На тумбочке стояла открытая помада — та самая, «Черри куш». Рюджин взяла её, поднесла к лицу, вдохнула запах — сладкий, химический, до дрожи знакомый. Поставила на место. Легла на свою половину. Между ними было достаточно места, чтобы поместилась вся их ненависть. — Спокойной ночи, — сказала Йеджи в стену. — Угу. Рюджин закрыла глаза. Завтра будет новый день ненависти. Новые битвы в офисе. Новые взгляды исподтишка. А вечером — четверг. И снова дверь откроется, и красные губы скажут: «Опоздала». И это было правильно. Это было единственно возможным между ними. Не любовь — слишком грязно. Не дружба — слишком скучно. Враги с привилегиями. И эти привилегии стоили всей любви мира. Рюджин засыпала, чувствуя на губах вкус помады Йеджи. Тот самый, который не смыть ни водой, ни временем. Впереди был четверг. Всегда четверг.

***