Право сильного

Массажные ролики в сиденье проминают спину даже через толстый пуховик и свитер. Машина утробно гудит, за окном мелькают покрытые снегом деревья и редкие корявые домики. Воздуха в салоне много, и он ничем не пахнет: ни кожаными сиденьями, ни людьми, ни ароматизатором-елочкой. Эта дорога – чудесное начало восхитительных выходных. – Я предлагаю так: мы бросим вещи, заскочим в спа поплавать на часок, пообедаем у залива и вечером сгоняем на фильм в загородный клуб. Что думаешь? – Отличный план! Когда мы с папой проводим время вместе, он всегда все придумывает, и мне всегда это нравится. “Я постоянно решаю вопросы на работе, иногда полезно отпустить вожжи!”, говорю я себе. Но на самом деле папа просто знает много хороших мест, куда я бы вряд ли отправилась сама: загородный клуб не подходит мне ни по статусу, ни по деньгам. Телефон в подставке для стаканчиков бренчит и зажигает экран. На заставке Настя, папина девушка, в купальнике вырвиглазного розового цвета, и чехол у телефона такой же провокационно розовый. Он улыбается, когда отвечает на ее сообщение, и сразу выглядит моложе. С круглого лица пропадает пара морщинок, крупная ладонь задумчиво поглаживает руль. – Помирились? – угадываю я. – Да мы и не ссорились, – украдкой стреляет глазами, проверяя заинтересованность. Я располагающе улыбаюсь. – Она в очередной раз ко мне вернулась, сейчас пытается все наладить. Ей тяжело, не просто подстроиться, – вздыхает, – но она старается. Я грешным делом думаю, что может быть по чуть-чуть она и поменяется, я ее подталкиваю как могу. Она же толковая на самом деле. Сейчас и книжки читает, и встает по расписанию, и завтрак готовит. Я больше не спорю о партнерских отношениях и равенстве полов: их с Настей все устраивает, а продавать велосипеды эскимосам дело неблагодарное. – Рада за вас. Удачи! – оба знаем, что скоро снова будут скандалы, но надеемся на чудо. – А с Изольдой что? Изольда это мама Насти. Папа ее терпеть не может: она бросила дочку в раннем детстве, вернулась только к ее тридцатилетию и с тех пор живет за ее счет. – Да как всегда. Тащит деньги из Насти и пытается через нее выцыганить что-то у меня. На прошлой неделе они на пару устроили мне скандал за то, что я не захотел купить каждой очередной айфон… Знаешь, есть такие люди, которые в жизни не работали, но считают, что им все должны. Монологов про “таких людей” у папы несколько. “Такие люди” составляют 80 процентов населения, они глупы, а поэтому бедные, необразованные и неопрятные, курят и пьют. Они любят драму, окружены проблемами, которые сами создали, и непременно уверены в том, что заслуживают самого лучшего – с последним папа категорически не согласен. За окном пролетают сосны, на стекле таят пушистые снежинки. Мы с папой оба знаем, что я слышала эти размышления уже несколько сотен раз, но он все равно рассказывает с тем же рвением, что и в первый. Сосны немного качаются от ветра, и я качаю головой вместе с ними, в такт “таким людям”. Наконец он подводит итог: – Если бы не Изольда, я бы может и женился на Насте. По-моему, не женился бы – у них есть уйма других проблем. Я глажу его по руке, и он нежно улыбается в ответ. – Вы делаете друг друга очень счастливыми. – Мне с ней по-человечески хорошо, – у него мечтательные глаза. Они настолько полны любви, что у меня немножко разбивается сердце. – Я ее выгоняю, потому что она мотает мне нервы, и скучаю. Мне без нее наверное даже плохо, – он замолкает на секунду, – Я ее, пожалуй, люблю. – Я рада, что у вас есть такое светлое чувство в жизни, искренне. Это очень ценно. Я надеюсь, все сложится. – Да мне и не нужно это, – отмахивается он. – Мне проще жить одному, ты же знаешь. “Жить одному легче” другой излюбленный монолог, но его папа в этот раз не развивает. Когда машина поворачивает на съезд к загородным домам, он говорит: – Если ты не против, она приедет к нам вечером после работы.

***

Папа купил таунхаус полгода назад и все это время делал ремонт. Я без ошибки определяю нужную дверь: во всех его квартирах она одинаковая, и все они открываются одним ключом. Черная, лакированная, с серебряной ручкой и электронным замком с паролем на входе. – Кресло еще только не собрано, но вся остальная мебель уже стоит. Проходи, я закрою. Квартира пропитана папой: каждая деталь продумана, абсолютно все сочетается между собой. Огромные окна в пол, будто стоишь на улице, в февральском снегу. Уместная подсветка вдоль плинтуса, бежевый диван, гигантский телевизор и стратегически размещенный дизайнерский ковер – акцент интерьера. Ящики и полки с золотой окантовкой, красные внутри и угольно-черные снаружи. Несколько толстых журналов по архитектуре, которые никто не читал и не прочитает, мраморная статуэтка Афродиты на журнальном столике, и… – Посмотри на кухне посуду: я собрал полную коллекцию фарфора Meissen с лилиями. – Волшебные! И так добавляют уюта! Мы завариваем чай. – Как тебе квартира? – Замечательно! Я в восторге от ковра, и диван элегантный, но удобный. Правда, так здорово! Он довольно улыбается, и я радуюсь вместе с ним: он всегда так старается! – Если хочешь, ты можешь приезжать сюда, когда меня нет. Есть автобусная остановка, рейсы из города каждые 40 минут. До магазинов 10 минут пешком по тихому поселку, 15 минут до центра со спа и загородным клубом. Мастер-ключ у тебя есть. Так что можно приехать на выходные, пожить, только верни все потом в тот вид, в котором нашла. Здесь очень хорошо гулять, чудесный воздух, можно отсюда работать онлайн… – Спасибо, пап! Я с удовольствием! Эту папину черту я очень люблю и старательно перенимаю. Он всегда по возможности делает что-то для близких: зовет загород, в кафе, в отпуск. Я учу младшую сестру математике и помогаю маме переводить статьи. После чая мы идем плавать в роскошное спа, обедаем у залива и смотрим ходовую комедию в кино. Мы обсуждаем мою учебу и работу, сплетничаем о его отделе продаж, папа снова рассказывает о “таких людях”, когда у него уводят место на парковке. По пути назад он звонит Насте – “будем через 15 минут!” – и в его голосе есть какое-то предупреждение, которое я не могу сразу расшифровать. Оказывается, “15 минут” это сигнал: пора накрывать на стол. Когда мы заходим в квартиру, готов кофе и салат, но мясо еще греется, и Настя сообщает: – Я на успела! Мясо было подмороженное. Ее голос звучит чуть выше, чем я помнила, с незнакомыми паническими нотками. У папы, на счастье, хорошее настроение. Он миролюбиво шутит: – Ничего страшного! А здороваться со мной кто будет? Я зашел в квартиру, а меня никто не поцеловал! Девушка послушно целует его, а я не могу отделаться от мысли, что в ее исполнении это не мило, а унизительно: будто собака, приветствующая хозяина. Раньше они по крайней мере целовались с удовольствием. Скоро мясо готово, и мы садимся есть. У Насти очевидно плохое настроение, и я морально готовлюсь к ссоре. – Неверова, что ты дуешься? Раньше папа говорил это в шутку, и было смешно. Сейчас Настя выглядит так, будто ей пригрозили тапком. – Да ничего, долгий день был. Работала без перерыва, – у нее глаза на мокром месте, немного заранее. Понятно, что будет дальше, но технически еще ничего не началось. – И что теперь, сидеть за столом с кислым лицом? Будь добра улыбаться, а не портить мне вечер, хорошо? – он даже не давит, потому что и так победил. Если все время используешь одинаковые фразы перед ссорой, они становятся маленькими спусковыми крючками, которые с каждым разом разбалтываются и требуют все меньшего приложения силы. Изначально требование “всегда улыбаться” появилось потому, что Настя дулась, когда хотела внимания – папе такой подход категорически не нравился, и я его, в целом, могла понять. Год спустя возник запрет на грусть и усталость в целом: “Я работаю целый день и заслуживаю прийти домой к счастливой женщине. Не можешь улыбаться – собирай вещи и уезжай”. Правда, в последний раз, когда я наблюдала их общение, уговоры улыбаться можно было даже назвать ласковыми. Сейчас у Насти дрожат губы. – Ну что случилось, расскажи мне, любовь моя, – жалится папа. – Да ничего! – заметно нервничает, зря, – весь день работала, потом мама написала, она потеряла телефон. Разбиралась, как посмотреть его локацию. – Как же вы меня все задрали! – внезапно переходит на крик папа. – Почему я не могу просто провести хороший вечер? Почему обязательно добить меня своими проблемами?! Почему обязательно размотать меня на очередной телефон-херемон, а?! Чувство справедливости у меня от папы. Даже не так: чувство собственной безоговорочной правоты и желание причинять добро всем окружающим. – Стоп, подожди! Настя у тебя телефон не просила, она просто ответила на твой же вопрос. Папа смотрит немного ошарашенно: я давно не спорила с ним, когда он так кричал. С другой стороны, он давно при мне не кричал – с моих 14 лет. Я тогда не общалась с ним 2 года из-за того, что он ударил моего сверстника. С тех пор, как мы помирились, папа при мне не орал, не давил и не дрался. – Да потому что не надо отвечать! Не надо при мне про Изольду, про ее проблемы! Он будто жрет меня взглядом, практически бьет ногой землю. Ждет, покажу ли я красную тряпку. – И что, Насте молчать? Что это за отношения, где один человек слова сказать не может? Каюсь. Опять продаю велосипед взбешенному эскимосу. Потому что есть ситуации, где нельзя молчать, даже если это не твои отношения – это убеждение у меня тоже от папы. И потому что спорить с папой особенно приятно: это как шахматы с достойным противником, но ты борешься не просто за победу, а за идею. Мы смотрим друг другу в глаза несколько секунд, оценивая соперника. Выбираем, биться на смерть или устроить дружеский поединок. Останавливаемся на последнем, не сговариваясь садимся назад за стол. Открывает папа: – Сказать Настя может все что угодно, но это мой дом и мои правила. Не нравится – пусть проваливает. По крайней мере, уже спокойный голос. Мы обмениваемся аргументами и ловушками, он рассуждает о мужчинах и женщинах в каменном веке, я кидаюсь этическими загадками с очевидными верными ответами. Настя смотрит в пространство и молчит. Когда папа отходит за чайником, она закатывает глаза, приставляет к виску указательный палец и, кривляясь, прощается с жизнью. В конце концов спор сходит на нет, мы соглашаемся остаться каждый при своем мнении – ожидаемо. Доедаем остывшее мясо в неловкой тишине. Ложимся спать в 9 вечера, а пока убираем посуду, папа говорит Насте: – Спасибо за испорченный вечер! Когда выключается свет, он отчитывает ее в соседней комнате. Я ворочаюсь на диване в жарком одеяле и думаю о своем. Если честно, я не могу сказать точно, кто из них здесь изначальная жертва. Сейчас, когда папа расчехлил весь свой арсенал угроз, манипуляций, давления и оскорблений сомнений нет, но еще полгода назад Настя не уступала ему в выкручивании рук и успешно вытаскивала из него подарки и поездки каждую неделю. Они были более чем счастливы в своих ежедневных мелких ссорах, которые всегда заканчивались пылкими и чересчур публичными примерениями. Когда их созависимые отношения превратились в открытый абьюз, я не поняла. Еще я не понимаю Настю: если выбрала оставаться с ним, почему не следовать его правилам? Кажется, список не очень длинный, а изменить папу она точно не пытается. Они ссорятся за стенкой, и я решаю не спорить за Настю больше: лучше ей от этого точно не становится.

***

Утром просыпаюсь к готовому завтраку – стол накрыт в гостиной перед диваном, на котором я сплю, и я чуть не попадаю рукой в заварочный чайник. Спина ноет от жесткого матраса, в голове пусто, как бывает только от сна на свежем воздухе. Настя тихонько раскладывает приборы. Она не умеет готовить, так что обычно на завтрак замешивает творог с вареньем или отваривает яйца. Сегодня и то, и то. Девушка улыбается старательно и вроде бы искренне. Умыться у меня занимает 5 минут, Настя уже накрашена, папа приходит с пробежки и мы все устраиваемся за столом. Этакая субботняя идиллия: вчерашние обиды забыты, ароматный чай в коллекционном фарфоре, несколько вариантов варенья для творога, специальные ложечки для вареных яиц. Только папа сидит хмурый. Обсуждаем фильм, который видели вчера, пока он не тянется за последней пачкой творога: – Саша, будешь? – Неа, бери. – Настя? – Сейчас нет, у меня еще есть. – Блять! – он неожиданно переходит на крик, – я тебя спросил, будешь или нет. Это вопрос, предполагающий ответ “да” или “нет”! Можно нормально сказать, а не вываливать на меня поток лишней информации?! Будешь? Настя, кажется, не понимает суть претензии. – Я сейчас еще этот творог доедаю! – она показывает на свою порцию. – Да сколько можно! Он задыхается в длиннющем – самом длинном за последние несколько месяцев – монологе о “таких людях”. Не способные даже ответить на базовый вопрос, они раздражают так, что их невозможно иметь в своем окружении. – Хватит кричать! Контролируй себя! Ты же мужчина, как ты можешь орать на слабого?! Он поворачивается ко мне, успокоившийся. Совершенно спокойный. – Нет, Саш, ты не понимаешь. Отвечать на вопрос – базовый навык. Я же не просто так спрашиваю. У нас творог это ограниченный ресурс, я хочу в первую очередь накормить тебя и Настю. Мне нужен четкий ответ, а не размусоливание. Ты же почему-то способна ответить внятно? Ты другой человек, понимаешь? С другим типом мышления. А Настя не способна. – Я не солдат! Я имею право хоть что-то сказать? – влезает Настя, разрушая все шансы свести конфликт к дружескому матчу. Она поворачивается ко мне, взмахивает руками. – Я уже боюсь не то что рот открыть, а пошевелиться утром! Разве это честно? Почему у всех нормальные отношения, а у меня вот так?! Она немного перестаралась с драмой: слеза, которая так напрашивалась, не вышла. Я совсем перестаю хоть что-то понимать – выходит, она играет роль? Такую? Зачем? – Предлагаю компромисс. Я не буду вставать за Настю, а вы… – Тогда за меня никто не будет вставать! Тогда он просто будет кричать на меня вечно! Лучше защищай! – перебивает Настя. Если Настя сама просит защиты и я хочу биться за правду, то сидеть молча нет никаких поводов, так? Это жестоко: я хочу поспорить, зная, что и моя победа, и мое поражение принесет ей проблемы. Настя этого то ли не понимает, то ли минутное отмщение ей важнее. Мы начинаем третий тайм.

***

Массажные ролики в сиденье проминают спину даже через толстый пуховик и свитер. Навигатор обещал полчаса до города, и я начинаю мысленно отсчитывать секунды первой минуты. Я знаю, что не досчитаю и до 5 минут: папа хочет подвести итог выходным. – Представляешь, утром в субботу Настя попросила денег на телефон для матери, – аккуратно начинает он. – Не повод на нее кричать. – Разве это справедливо? – обижается, – она может клянчить деньги, истерить и бросаться на меня с кулаками, манипулировать… ее психологический абьюз хуже моего. И что, мне кричать нельзя? Потому что она женщина? Где справедливость? – Кричать на женщин нельзя. Ты умный мужчина, умнее Насти, так? Борись с ней любыми другими методами. Нельзя бить слабых. – Я зол! – он разоружающе улыбается, – Я не могу это контролировать. – Тогда ты хуже животного. Собаки вот себя контролируют, когда перед ними стейк лежит, и ты способен. Ты выбираешь кричать! – я давлю, может быть, чуть сильнее, чем обычно. Слабее, чем он давит на Настю. Папа заходит с другого угла: – А ты считаешь это справедливо, что ты со мной так разговариваешь? Я ведь связан по рукам и ногам, мне на тебя не надавить в ответ. Ты бьешь лежачего. Разница в том, что я права. Ох. Я и правда дочь своего отца. Нельзя бить лежачих, Саша. – Ты прав. Мне очень, очень жаль, давить было не правильно. Прости меня, пожалуйста, – искренне извиняюсь, от всей души. Глажу его по руке. Папа долго молчит, и когда снова говорит, его голос шершавее обычного. У меня уходит полминуты, чтобы понять, что он сглатывает слезы. – Да, я хуже животного. Я сволочь, мразь. Всем меня можно оскорблять, манипулировать мной, даже бить, а мне нельзя ответить, потому что тогда я буду монстром, который наорал на слабую женщину. А то, что это женщина так со мной поступает, никого не волнует. То, что он плачет, не делает его правым, так? Боже, я довела его до слез! Папа вытирает слезы рукавом, пока мы стоим на светофоре. Он будто постарел на несколько десятков лет. – Я всю жизнь окружен женщинами. Они считают, что от меня не убудет, если на меня наорать, или вечно манипулировать мной, а у меня инфаркт от стресса. У меня сердце пропускает удар. И правда, был инфаркт. Это не делает его правым, так? Использовать свое здоровье в споре низко. – Есть другие способы справляться со стрессом. Не нужно срываться на слабых. – Спасибо, что рассказала. Я понял. Окей, он не прав. Категорически. Но у него был инфаркт. И я лучше своего отца. Я могу признать поражение, хотя считаю себя полностью правой, и не буду добивать того, кто не может ответить. Предлагаю мир: – Я на всякий случай скажу, что я тебя очень люблю. И я не сегодня узнала про твои проблемы с гневом. Я люблю тебя не вопреки им, а вместе с ними, они – часть тебя. Просто я боюсь, что если промолчу, то я стану считать это нормой, и через 10 лет на меня будет кричать мужчина за недостаточно широкую улыбку. Ты не хотел бы этого, верно? Так что я не могу молчать. Я люблю тебя. Ох. Папа плачет сильнее. – Всю жизнь я работаю на твою мать, чтобы у нее и тебя была квартира, дача. Потом на Настю и Изольду эту. Разве это справедливо, что со мной так обращаются? Я же не прошу ничего ни от кого. Но они приходят сами, хотят жить со мной, потом разматывают меня на последние деньги, все время ждут помощи с чем угодно. – Машина утробно гудит, и это самый тревожный звук на свете. – Я написал Насте, чтобы собрала свои манатки и уезжала. Раз смотреть на наши отношения для тебя риск абьюза в будущем. Подумай просто на досуге, что из-за тебя сегодня я с ней порвал. Мне есть что сказать, но я молчу: ему не нужен стресс, у него был инфаркт. Но мы спорили вообще не об этом! Он перевел тему! Расстаться с Настей – только его решение! Папа продолжает говорить про несправедливости, и про то, как он все для всех делает, а в ответ от него хотят больше и больше. Это новый монолог – его я слышу впервые. “Кажется, ничьей не будет: папа жаждет безоговорочную победу”, думаю я и ужасаюсь. Он плачет. Он расстался с девушкой, которую по-своему любил. Это уже не про победу в споре, но я не могу отделаться от мысли, что он выиграл. Боже, я совсем как он.