Unvergänglich

Геллерту Гриндевальду никогда не нравился Альбус Дамблдор. Или все-таки нравился чуть меньше, чем ему казалось раньше. Их познакомила Батильда. И, конечно, не предупредила, что он высокий и худощавый, с выступающими косточками хребта и таза. И что у него были чуть колючий подбородок и щеки — особенно ощущалось это в момент, когда Геллерт прижимался губами к чужой краснеющей скуле на прощание под горящими окнами с изредка мелькающими в них силуэтами Дамблдоров младших. А вдобавок ко всему был мужчиной. Was soll's? Какая, в сущности, разница? Не то чтобы Геллерта это волновало. Он не был так искушен и просвещен в делах любовных, ведь времени, по правде говоря, не хватало: между учебой, грандиозными планами и потрепанным сборником рассказов Барда Бидля оставалось ровно столько, чтобы лишь совсем изредка кидать взгляд в сторону дурмстранговских девчонок. И все-таки чуть чаще, чем на мужчин. Пару украденных ничего незначащих поцелуев Геллерт считал за опыт, и при случае не упускал момента со смехом козырнуть ими перед Дамблдором. Ровно до того момента, пока не стал чаще замечать, как Альбус смущенно отводит взгляд от распахнутой на три верхние пуговицы рубашки друга или отчего-то смыкает бедра и подтягивает колени к груди, стоило только Геллерту прижаться к нему ближе положенного. Тогда-то он и стал смотреть на Альбуса чуть иначе. Конечно, Геллерт был восхищен его пытливым умом чуть ли не с первой встречи. Дамблдор не мог не впечатлить. Лауреат премии Варнавы Финкли, представитель Великобритании на Международной конференции алхимиков — Альбус был не только непозволительно умен в академических дисциплинах, но и на удивление подкован в насущных проблемах магического мира. Речь его была богата и остра в истолковании всех ошеломляющих идей, которые хоть раз посещали Геллерта. Он упорядочил каждую из них, брался за доработку, обтачивал, совсем не боясь критики, и возвращал такой, что Геллерту практически нечего было добавить. Но по большей части они всегда были согласны друг с другом. И Альбус, с обожанием блестя голубыми глазами, прижимал худую ладонь к своей груди. Геллерт был очарован. Сначала ему казалось, что дело было именно в Общем благе. Что заглядывается на тонкое сплетение голубых вен на руках, на покусанные губы и маленькую ямочку на левой щеке он исключительно по этой причине. И дело было вовсе не в том, что Альбус, предлагая ему одну из многих идей по переустройству мира и способу отмены Статута, широко улыбается, да так сильно, что оголяет розоватые десны. Альбус, очевидно, был влюблен. Да и Геллерт придурком никогда не был. Совсем наоборот, он всегда считал себя невероятно острым на ум. Да, возможно, излишне экспрессивным — намного более эмоциональным, чем умеющий сдерживать себя Дамблдор, — но точно не глупым. И потому ускользнуть от зоркого взгляда вспыхнувшие к нему чувства не смогли. По правде говоря, это стал замечать даже туповатый Аберфорт, хотя тот дальше коз и полубезумной сестры ни черта не видел. Тогда-то, словно получив зеленый свет, Геллерт стал действовать. Сам не понимая, на кой ему это черт, стал чаще закидывать руку на плечо, якобы случайно. Или ненароком класть ладонь на бедро. Не сжимая и не поглаживая, только трогая, но и этого вполне хватало Альбусу, чтобы задышать куда глубже, спешно заправляя рыжую прядь за краснеющее ухо. Геллерт цитировал Макиавелли. Говорил о Фортуне, о страхе и любви и о том, что цель оправдывает средство. Он всегда знал, что быть безупречным у него не получится. Понял это еще тогда, когда занес палочку над не согласившимся сокурсником. За что, конечно, здорово поплатился. Геллерт знал, что нужно уметь отступать от добра, если того потребует Общее благо. Понимал, что жестокость сегодня несла в себе отнюдь не исключительно негативную коннотацию, ведь завтра она могла стать милосердием по отношению к будущим поколениям. История все равно не запомнит того, насколько чисты методы, она запомнит лишь результат. А если он — это спасение мира, то любой поступок уже оправдан в момент его свершения. Альбус любил Аристотеля. Геллерта этот выбор одновременно забавлял и вдохновлял. До того необычным ему казалось придерживаться идеологии человека, так и не сумевшего отделить поступки государя от его пороков. Макиавелли привлекал его именно этим: он первый сказал, что политик имеет право отходить от добродетели. Что цель стоит выше морали, а результат оправдывает средства. Однажды Альбус, вчитываясь в текст «Никомаховой этики», задал забавный вопрос о том, каким образом можно охарактеризовать их дружбу. И к какому виду, исходя из трудов Аристотеля, отнес бы их Геллерт. Ведь та подходила ко всем трем основным. Он спрашивал это неспроста. Наверное, хотел услышать, что их дружба высшего сорта. Что все, что происходит сейчас, — все это для великой цели: и польза, и удовольствие, и добродетель. И достойнее него никого нет. Геллерт не лишил его удовольствия услышать то, чего Альбус так ждал. Сам ненароком успевая насладиться видом очаровательно алеющих щек. Альбус уделял ему времени предостаточно. Проводил с ним сутки напролет, упражняясь в трансфигурации, дуэлях и помогая в поисках упоминаний Даров на страницах пыльных фолиантов. На брань разъяренного младшего братца, которому появление нового друга у Альбуса совсем не прельщало, тот внимания не обращал, лишь нервно отводил взгляд ясных голубых глаз на сестру, раскачивающуюся в материнском кресле и рисующую на белом листе бородатого козлика. Бескомпромиссно ставил Аберфорта на место, и они быстро возвращались к прерванному разговору. Даже попрощавшись затянувшимся рукопожатием у деревянных ворот дома Дамблдоров, все равно, едва переступив порог и поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, Альбус садился за письмо. В котором, несомненно, истолкует еще дюжину новых мыслей. Альбус обладал редким даром доносить идеи. О, каков он был в моменты, когда с блеском в глазах говорил о той власти, которая дана им по праву рождения! И как они вновь вернут ее, заручившись бузинной палочкой. Ведь правление должно быть совершено людьми мудрыми, сильными и способными — такими, как они. Геллерт слушал его с упоением, слышал удары собственного сердца под тонкой тканью рубашки, глядя на то, как Альбус обрисовывает будущую картину мира. Влюбленный в самого Геллерта и в их идеи. Любовь, по мнению Геллерта, есть, но она всегда зиждится на слабости — переменчивая и нестабильная, она вспыхивает как огонь и может в любой момент погаснуть. В «Государе» Макиавелли говорил о том, что страх сильнее, что выбирать его для государя безопаснее. Страх поданных поддается контролю, тогда как любовь зависит исключительно от их воли. Геллерт был с этим несогласен. Лишь глупцы надеются на то, что один только страх способен сделать человека преданным. Этим его больше привлекали «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия». Страх должен исходить не от прихоти самого правителя, а от закона. Это и сделает народ дисциплинированным и не отнимет у него свободы. Альбус был согласен — он любил говорить о власти «лучших». Власти тех, кто хорошо напишет каждый из этих законов, не отступая от добродетели и обладая высшими нравственными качествами. Но окончательно осознал Геллерт, как хорош Альбус, в тот момент, когда понял, что под поясом брюк задохнулась вся полития к чертовой матери. Что стало причиной тому, Геллерт так и не разобрался: их бурные политические дебаты, знание Альбусом всех исключений закона Гэмпа или желание найти Дары. Или, вполне вероятно, ничего из этого. Может, дело было в том, как Альбус запускает ладонь в свою рыжую макушку, прижимая к губам кончик пера. Или как в последний раз оборачивается на Геллерта перед тем, как закрыть тяжелую дубовую дверь. А еще в его письмах — спешных, но все равно выведенных ровным красивым почерком, пропитанных жаждой внимания, славы и власти. Той самой власти, которую он готов был делить с Геллертом одну на двоих. Альбус, на удивление, оказался на редкость нетерпеливым. Нет, Геллерт, конечно, видел силу чувств, томившихся в нем, — скрыть ее, пожалуй, было сложно даже для такого одаренного хогвартского гения. И вполне ожидал попыток признания напрямую, а не кратких письменных упоминаний о том, как Альбус рад их дружбе и знакомству: «Но это и к лучшему, ведь если бы тебя не исключили, мы бы с тобой не встретились». Геллерт до последнего думал, что его дорогой друг просто до одури скромен и неопытен, а потому если и ожидать от него каких-то действий, то точно не столь дерзких и очевидных. Но Геллерт ошибался. Хотя делал он это крайне редко. По природе своей одаренный недюжинным умом, красотой и харизмой, он был рожден для того, чтобы быть правым практически при любом раскладе. А если события не складывались в его пользу, то всегда можно было применить очарование и получить заветное. Геллерт пользовался этим всю свою жизнь. А как еще, спрашивается, ему удавалось столько лет оставаться незамеченным во всех тех делах, что творились на территории Дурмстранга? Столько лет быть для преподавателей ярким и способным мальчиком. Ровно, конечно, до того злополучного инцидента. Альбус говорил, что Геллерт ошибался, когда применял силу не «в пределах самого необходимого». Эти пределы Геллерт, конечно, видел и знал сам — он ведь читал Макиавелли и был в курсе о «дурно употребленной» жестокости. Знал, что ее нужно уметь дозировать, как и страх. Он абсолютно отдавал отчет в том, какие ошибки допустил в Дурмстранге, но отчего-то все равно разозлился на несогласного с ним Альбуса. Тогда-то Альбус сработал на опережение. Прежде чем лицо Геллерта перекосилось от негодования — Verdammt noch mal! — и сам он не разразился возмущением, неумело прижался к нему своими горячими губами. Это подействовало отрезвляюще. Геллерт тогда почти сразу обхватил Альбуса поперек туловища, с силой толкая в стену и прижимая к ней худыми лопатками. Целовал так долго, как на то позволял воздух, и толкался в округлившийся рот языком, пленяя его словно в первый и последний. Нетрудно было догадаться, что одним разом все не обошлось. Почти все, чем занимались Альбус и Геллерт, стало так или иначе заканчиваться поцелуями. Совместное чтение Барда Бидля теперь вдруг оказалось красноречивее любого касания, а намеки давно перестали быть прозрачными. Геллерт хотел Альбуса. Он, наверное, никогда и никого не хотел так сильно. Никто одним только взглядом из-под густой тени рыжеватых ресниц не был способен вызвать столь томительную тяжесть ниже пояса и держать ее там вплоть до самого вечера. Альбус, кажется, это замечал. И если поначалу сам факт этого ему невероятно льстил и смущал, то, чуть расслабившись и убедившись во взаимности их прочного влечения, начал действовать. С неменьшим, чем у Геллерта, успехом. Склоняя голову к левому плечу и давясь хохотом, Геллерт неотрывно наблюдал за тем, как Альбус, прикрывая рот ладонью от смеха, как бы ненароком выгибал худую спину. Геллерт не был уверен, что запомнил это правильно. Действительно ли видел в голубых глазах понимающий, шаловливый огонек? Но реакцию собственного тела на этот соблазнительный поясничный изгиб он помнил точно. В тот день Батильда уехала к редактору и оставила дом в распоряжение своему внучатому племяннику. Смешливо наказала не разгромить его и, облачившись в твидовый костюм-двойку, упорхнула в зеленом дыме домашнего камина. И Геллерт не мог не воспользоваться возможностью, в тот день открыв для себя двери в мир плотских утех. А еще осознал, как оказывается приятно, когда рыжеватая макушка ритмично двигается между разведенных бедер. Альбус был великолепен. Не имея никакого опыта, он, как и всему остальному, учился невероятно быстро. Не зря ведь Батильда в день их первого знакомства отметила, какой Альбус «способный мальчик», а Аберфорт завистливо вздыхал и язвительно комментировал академические успехи старшего брата. Утирая рот, Альбус приподнимался на локтях и очаровательно улыбался, сверкая голубыми глазами. Невероятный. И Альбус знал о том, что он такой, ведь говорили ему это не раз. Пророчили великое будущее, едва он переступил школьный порог, и быстро позабыли даже о мерзком прозвище «сын маглоубийцы». Альбус вел активную переписку с Фламелем и еще парочкой известных волшебников. Все они поголовно восхищались юным дарованием не меньше, чем Альбус восхищался самим собой. И если изначально Геллерт и помыслить не мог, что смущенно улыбающийся на пустяковые комплименты Альбус отличается тщеславием, то впоследствии понял: неудержимое желание почитаться в обществе лишь сыграет на руку. Ведь Геллерт общественного признания хотел не меньше. Не сомневаясь в складности их идей, Геллерт чувствовал себя как никогда хорошо. Обретя не просто последователя, а соавтора и соратника, он не мог перестать восхищаться их дуэтом. Геллерт чувствовал, что они непобедимы. Пожалуй, ровно до того момента, пока к нему не пришло новое видение. Альбус сражался с обскурием. Смутное воспоминание будущего ускользало каждый раз, когда Геллерт пытался разглядеть лица. Но он помнил точно: жестокости этой схватки было не занимать. Но Ариана Дамблдор не была жестока. Хотя Геллерт все равно относился к ней настороженно. Пугливая, худощавая, с блеклыми светло-русыми волосами — своим видом она не вызывала ничего, кроме зудящей жалости, от которой хотелось отвернуться. Первое время она пугалась Геллерта. Прижимала к груди листки с рисунками — рисовала она, по большей части, только коз и другую скотину — и быстро удалялась в спальню. Но, как заверил его Альбус, агрессии не проявляла, а значит, скоро должна была привыкнуть. Так и вышло. Ариана, несмотря на отношение Аберфорта к новому гостю, стала относиться к нему не хуже, чем к Батильде. И стала выглядеть куда здоровее и живее, чем в первые недели после смерти матери. Он тогда предложил Альбусу, которого бездействие разъедало изнутри, взять Ариану с собой. Хотя сам Геллерт этого абсолютно не хотел — Ариана, по правде говоря, была помехой. Но Альбус был счастлив. Прижался к нему, словно утопающий, дрожащими губами шепча слова благодарности и не разрывая поцелуя. Геллерта переполнила щемящая нежность наполовину с едким чувством, наступавшим всякий раз, когда переступаешь через себя и свои принципы. Хотя ради планов можно было пойти на такие жертвы. И ради Альбуса — тоже. Ариана помимо того, что была обузой, вдруг стала угрозой. Геллерт долго не решался рассказать Альбусу о своем видении. И не потому, что не находил в себе силы, — просто вдруг понял одну простую истину: Альбуса Дамблдора нельзя потерять. И если угрозой их планам, а тем более жизни, вдруг станут докучливые родственники, то Геллерт не побоится занести палочку с непростительным на другом ее конце. Вот только Альбус, который еще не до конца понял, что многое в этой жизни куда ценнее родственных связей, вряд ли ему это простит. Геллерт старался не допускать в своих мыслях такого исхода — выступить против единственного человека, кто по-настоящему понимал его, он не хотел. Потому осознал острую потребность обезопасить как себя, так и Альбуса. Так что клятва на крови, о которой он вычитал еще в школе в одном из библиотечных фолиантов, вдруг стала хорошим вариантом. А еще неожиданно обрела двоякий смысл. Альбус тогда, глядя на вырванную желтоватую страницу из старого переплета, сконфуженно отвел взгляд. Словив непонимающий взгляд Геллерта, рассмеялся и шутливо уточнил: не попытка ли это перевести их отношения в другое русло, скрепив братским союзом, как делали это скифы? Скифами Альбус и Геллерт не были. Братьями — тем более. Геллерт тогда вдруг поймал себя на том, что не хочет ничего менять. Ни этого разговора. Ни того, как Альбус смеется, запрокидывая голову. Ни того, как легко будет через минуту притянуть его за затылок — так, что у самого подкосятся колени и придется опереться о деревянный край кровати, чтобы не упасть. А потом искать губами его губы, чувствуя, как чужой рот горяч и податлив, и знать, что сделать это можно в любой момент. Ведь были они точно ближе, чем братья. Альбус был с этим согласен и ставил их с Геллертом куда выше вечно недовольного Аберфорта. Тот, кажется, догадавшись о далеко не платонических чувствах брата, недовольство стал проявлять куда чаще и намного открытее. По рассказам Альбуса, обвинил сначала в содомии, затем в наплевательском отношении к опекунским обязанностям и, громко хлопнув дверью, ушел из дома. Пропал больше чем на сутки, а Альбус тогда весь извелся. Геллерт же точно помнил, как поздно вечером видел мелькнувший силуэт нерадивого братца за соседским забором, под руку с темноволосой девчонкой. Но Альбусу не сказал. Тот и без этого волновался о семье излишне. А вот о видении он поведал. Альбус сокрушенно поджал губу — к счастью, не выказав очевидного скепсиса. Пару дней назад они уже поругались из-за этого: Геллерт тогда в ярости обвинил его в неверии и неуважении к столь ценному дару, который точно поможет им в будущем в свершении планов. Альбус поспешил успокоить, заметно испугавшись бурной реакции. Стал уверять, что верит Геллерту, но сомневается, что видения абсолютно непогрешимы. Тогда-то Альбус, волнуясь, но ни минуты не колеблясь, признался в любви. Столь нестерпимым был страх потерять Геллерта здесь и сейчас. В день, когда Аберфорт ушел из дома, Альбус тоже говорил о любви. Изредка целуя изогнутые в ленивой улыбке губы, говорил о том, как счастлив был встретить Геллерта. Как много он значит для него и на что он готов пойти, чтобы быть с ним и вершить все то, о чем они так мечтают. Для Геллерта в тот день это откровение не стало открытием. Но Альбус был восхитителен. В этом он начал убеждаться практически с первой их встречи, но только сейчас осознал, как бесповоротно их души были переплетены. Как много их связь значит не только для будущего всего магического мира, но и для самого Геллерта. Потому, прижимаясь губами к влажному виску с вьющимися рыжими волосами, ему вдруг подумалось, что в клятву он внес бы несколько иной смысл. Клятву они заключили в воскресенье, спустя два дня после того, как надутый и помятый Аберфорт вернулся. Они выбрались из дома, но только для того, чтобы вновь закрыться от палящего солнца в сарае Батильды. Та использовала его по назначению крайне редко, предпочитая не обращать внимания на полузаброшенное здание на заднем дворе, полное старого садового инвентаря и сухих трав. Геллерт с Альбусом оставались в нем немало раз, скрываясь от чужих глаз, чтобы практиковаться в дуэлях или трансфигурации. Но теперь все было иначе. Геллерт помнил тот день по запаху крови. Помнил руку Альбуса с закатанным до локтя рукавом в свете пробивающегося сквозь дощатую крышу солнца. Помнил, как тот первым вытянул свою ладонь — и Геллерт, кинув взгляд на трогательно сосредоточенное лицо, не увидел на нем ни тени сомнения. Рука Альбуса практически не дрожала, когда они синхронно вели палочки по внутренней стороне ладони, на которой в то же мгновение проступили мелкие багряные бусины. Альбус обрывисто выдохнул и закрыл глаза первым. И для Геллерта этот жест показался таким доверительным — наверное, доверительнее, чем все то, что было между ними до этого самого момента. Тепло чужой руки перекрыло даже вспыхнувшую на мгновение фантомную боль. Или боли не было? Геллерт ее не помнил. Зато помнил то, как, словно раскатистый гром, по всему его телу прошлись волны магии. В то мгновение он почувствовал такое единение с душой Альбуса, словно ближе, чем сейчас они не будут никогда. Или после этого самого мгновения будут всегда. Две капли их крови слились воедино, образовав клятву — нерушимое доказательство их союза. Опустилась она в его вытянутую руку, и Геллерт с мгновение поглядел на нее, осознавая происходящее. Ни один скиф, испивший терпкого вина с кровью некровного брата, не ощущал того, что чувствовал он. Геллерт был искренне в этом уверен и не сомневался ни на мгновение, сжав клятву в своей руке. Та отдалась теплом и биением в такт сердца. Альбус принадлежал ему навсегда. Геллерт, кажется, в тот момент преисполнился — ощутил то, что наконец забрал у мира все. Включая Альбуса Дамблдора. Это было ближе, чем побратимство, ближе, чем сам пакт. О том, что почувствовали тогда Геллерт и, несомненно, Альбус, писали в легендах и мифах. В холодном блеске серебра и двух капель их крови Геллерт вдруг увидел то, что их связывает. Der Ehebund. Trauung. Vermählung. Ни одно из этих высокопарных слов не могло описать то, что произошло между ними. Это было выше, чем заключенный маглами брак в покосившейся деревенской церквушке, или министерская сухая клятва между двумя волшебниками. Все это меркло по сравнению с тем, что произошло между ними. Тепло губ Альбуса оказалось не менее проникновенным, чем магия, скрепившая их союз. Тот, несомненно, почувствовал то же самое, обнимая за шею и прижимаясь к нему так чувственно, что Геллерту оставалось лишь обвить талию Альбуса свободной от клятвы рукой и упасть вместе с ним в тюк сырого сена. Альбус забрался к нему на колени, выгнувшись, стоило только Геллерту провести ладонью по разгоряченной коже поясницы под накрахмаленной рубашкой. Прижался губами к вытянутой шее — Альбус откинул голову назад, задохнувшись стоном, — и последовал поцелуями до подбородка. Кадык Альбуса подрагивал, а у Геллерта дрожали руки. Больше терпеть было нельзя. Альбус, как и всегда, разделял его точку зрения. Толкнул ладонью в грудь, подаваясь всем телом вперед, и склонился для еще одного поцелуя. Дальше Геллерт помнил лишь шуршание одежды, тепло клятвы, поцелуи на собственной груди и руки на ягодицах. Альбус был нежен, шептал о любви и обещал, что больно не будет. Геллерту больно не было, а если и было, то он бы никогда этого не вспомнил. И в какой-то момент он перестал понимать, где заканчивается его тело и начинается Альбус. Двигался навстречу, сцепив ноги за спиной, не сдерживая стонов и выгибаясь. Почти на физическом уровне ощущая ту распирающую нежность, которой его награждал Альбус. Его прекрасный, восхитительный Альбус. Он тогда завалился рядом, утягивая в объятия, и прижался губами к скуле, молчаливо улыбаясь Геллерту. Геллерт клятву оберегал. Носил ее в нагрудном кармане, и Альбус часто смущенно отводил взгляд — словно это не он сам, всякий раз, когда клятва оказывалась у него в руке, носил ее так, как носят обручальные кольца. Геллерт тогда любил прижиматься губами к его рукам, жаркими поцелуями покрывая длинные пальцы, а затем и то место, где раньше красовался порез. Август выдался насыщенным. Дни летели незаметно. День рождения Альбуса наступил спустя пару дней после того, как Батильда уговорила их сделать фотографию в собственном саду. Счастливые и хохочущие, они едва ли серьезно позировали в свете вспышки, к немалому недовольству деланно рассерженной на «плохо получившийся кадр» Батильды. Но та сразу забрала свои слова назад, получив в руки готовый снимок. Еще долго любовно поглаживая фотокарточку и приговаривая, как рада дружбе мальчиков. И что совсем не сомневалась в ней, знакомя их в первых жарких июльских числах. Свой праздник Альбус отпраздновал в кругу семьи. И к неудовольствию Геллерта угробил целое утро на ответные письма школьным товарищам. Особенно много времени уделил письму некому Элфиасу Дожу, о котором Альбус раньше говорил чуть чаще, чем о любых других хогвартских знакомых. Геллерт невзлюбил Дожа. И не сдержал коварной улыбки, стоило Альбусу поведать историю о том, что почти все семь лет тот проходил с прозвищем «Вонючка Дож». За эту реакцию Геллерту достался театральный тычок в бок и упрямый взгляд голубых глаз, в которых озорства на деле плескалось не меньше. Геллерт все-таки извинился. А Альбусу, кажется, невероятно понравилось после извинений спешно заправлять рубашку в брюки. Аберфорт Дамблдор не стал закатывать скандал в день рождения брата. Но зато сделал это спустя пару дней после того, как Ариана, помогая кормить ему коз, поделилась новостью: Альбус и Геллерт возьмут ее в свое путешествие. Радостная новость для девочки обернулась огромным скандалом для всей семьи. Аберфорт, в отличие от своего блистательного брата, никогда не отличался большим умом. Геллерт даже удивился, узнав, что тот тем летом обзавелся подружкой, не переставая при этом сетовать на «любовничка» брата. Ума и логики у того явно было не занимать. Аберфорт обвинил Альбуса во всех грехах. Взъерошенный и взбешенный, тот язвительно обращался к ним, переходил на крик и не старался казаться культурным. Стал настаивать на том, что Альбус должен остаться дома, что Ариана слишком слаба и не может тащиться с ними по всей Европе, чтобы те вербовали сторонников. Геллерту это совсем не понравилось. Аберфорт был полным глупцом, и Геллерт, не покривив душой, сказал ему об этом. И о том, что бедная Ариана больше не будет заперта в доме, что ее не придется прятать, когда они изменят мир, выведут волшебников из подполья и укажут маглам их настоящее место. А еще о том, что Аберфорт — завистливый говнюк и никогда не осознает, каково это — обрести по-настоящему родственную душу. Ведь даже та девчонка, на которую он заглядывается целое лето, вряд ли будет рада никчемному козопасу. То стало последней каплей. Не успел Аберфорт выхватить палочку, а Геллерт уже держал свою и направлял на него Круциатус. Это, пожалуй, он хотел сделать с того самого момента, как познакомился с младшим Дамблдором. И с усмешкой вывернул запястье, наблюдая за растянувшимся на полу в судорогах Аберфортом. Сердобольный Альбус, конечно, попытался его остановить. Вцепившись в Геллерта, стал кричать, чтобы тот прекратил. Прекратил делать больно Аберфорту. Геллерт остановился всего на мгновение: повернулся к Альбусу, сверкнув безумными глазами, и стал говорить о том, что все это — не просто так. Что по-другому этот глупец ничего не поймет. Альбус его не послушал и был непреклонен. И в этих голубых глазах, еще минуту назад полных обожания и готовности идти на край света, промелькнуло что-то чужое и холодное. Геллерт на мгновение опешил и попытался скинуть сжавшуюся руку Альбуса со своего предплечья. До того мерзко стало от неприкрытого разочарования в глазах. Аберфорт отошел от Круцио довольно быстро. Подняв свою палочку, он бросил в Геллерта режущее, которое тот успел отразить в то же самое мгновение. Тогда-то они стали биться втроем. Хотя Альбус по большей части лишь пытался их разнять, отражая заклятия, направляемые его братом и Геллертом в сторону друг друга. Геллерт даже на мгновение удивился тому, сколько интересных заклятий знает и как оказывается сильно желает испробовать их на мелком засранце. Ариана, стоявшая в углу, вдруг обезумела. Ей было страшно — это понял бы любой, кто взглянул на бледное девичье лицо. В попытке остановить их она темным вихрем взвилась к потолку, шагнув вперед. А затем заклятие попало прямо в нее. Геллерт покинул Альбуса в тот же день — едва девичье тело коснулось пола. Обхватил подрагивающие плечи обеими руками, зашептал отчаянно, что все это ошибка, за ним тянется след из Европы, и он не может позволить, чтобы на него повесили еще и смерть Арианы. Вполне хватало того, что касалось школьных лет — то дело было громким. Альбус, не сдерживая слез, не ответил. Тогда Геллерт сделал выбор покинуть его. — Ешь. Камера в Нурменгарде была холодной. Геллерт уже и не помнил, когда в последний раз ощущал тепло — обтесанный камень холодил спину даже сквозь растянутое рубище. Он прижал истлевшую, испещренную морщинами ладонь к левой стороне груди, чувствуя лишь слабые трепыхания собственного сердца. Взгляд упал на маленькое окошко в двери. Лязгнул засов. Геллерт вздрогнул мелко, почти незаметно. Даже твердый голос уставшего надзирателя не производил на него впечатления. Вдруг показалось, что этот звук до жути похож на воспоминания о том лете. Вспоминать их и правда было все равно что слышать этот лязг. Перед дверью появилась тарелка с постной холодной похлебкой. Шаги надзирателя затихли вдали. Геллерту Гриндевальду никогда не нравился Альбус Дамблдор. Но любить его, все-таки, было кому.