Прости меня, слышишь?

Гостиничный холл пах кофе из автомата и лёгкой сыростью коврового покрытия. Bad Omens только что ввалились внутрь после восьмичасового переезда, вымотанные, злые и слегка подвыпившие, мечтающие о душе и горизонтальном положении. Мэтт, как всегда собранный и раздражённо-спокойный, вышел из-за стойки регистрации с тремя ключ-картами в одной руке и ещё одной в другой. В этот раз он как-то слишком долго возился, выясняя отношения с администратором, которая всеми силами пыталась мило улыбаться и быть настолько доброжелательной и понимающей, насколько позволяла эта ситуация. А ситуация не позволяла. Менеджер двинулся к парням с лицом человека, который уже знает, что будет нытьё. — Слушайте сюда, — начал он без предисловий. — Произошла ошибка бронирования. Вместо пяти одноместных номеров нам дали три одноместных и один двухместный. Ник среагировал первым. Он даже не дослушал. Просто рванул вперёд, как голодный койот, выхватил карту и прижал к груди с таким видом, будто сорвал джекпот. — Моё! Руффило, не отставая ни на миллисекунду, выдернул вторую карту прямо из рук Мэтта. — Всех целую, меня до завтра не ищите, — усмехнулся басист, направляясь в сторону лифта. — Больно ты нужен тут, — ударник шёл за ним. — Басиста легко заменить, так что не выебывайся. — Барабанщика ещё легче. Лифт пришёл почти сразу. — Спокойной ночи, пидоры! Увидимся на завтраке! — смеясь, выкрикнул Николас, показал средний палец, и тут же скрылся за металлическими дверями вместе с Фолио. Мэтт вздохнул и потёр переносицу указательным и большим пальцем. — Дети… Он закрыл на секунду глаза, а как открыл, обнаружил перед собой вокалиста. Ноа стоял в двух шагах, смотрел только на последнюю карту от одноместного номера в руке менеджера. Глаза ещё темнее обычного, губы сжаты в тонкую линию. — Отдай, — тихо сказал он. — Нет, — Диркес дёрнул рукой на себя, убирая карту в задний карман джинс. — Мэтт, отдай, — его раздражение ощущалось почти физически. — Нет, это мой, — спокойно повторил менеджер. — Я восемь лет катаю вас по миру и сплю на раскладушках хрен пойми где, пока вы храпите на нормальных кроватях. Сегодня этот номер мой. — Я не шучу, — тихо продолжал гнуть свою линию Себастьян. — Я тоже. В этот раз ты живёшь с Джолли, — Мэтт устало потёр глаза. — Что у вас произошло? Не поделили фанатку после концерта? Всё же нормально было. Ноа только открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за угла, где стоял автомат с напитками, вышел Йоаким. В чёрной толстовке, волосы в низком, растрёпанном пучке, в одной руке большой стаканчик американо. Он шёл неспешно. Увидел Ноа и Мэтта, стреляющих друг в друга искрами. Прищурился чуть. — Что за движ? — спросил он спокойно, шведский акцент мягко растягивал слова. Мэтт развел руками. — Отель облажался. Сегодня вы спите в одном номере. Только не пойму в чём проблема. В начале пути вы и по трое жили, что сейчас-то не так? Дорвались до статуса мировых звёзд? — Диркес уже открыто раздражался. Йоаким перевёл взгляд на Ноа. Тот стоял, сжимая и разжимая кулаки, дыхание было слишком резким для человека, который просто устал. — Ладно, разберёмся, — Джолли пожал плечами. — Давай карту от двухместного. Мэтт был готов боготворить этого человека, за то что тот лишил его головной боли в лице Ноа Себастьяна одним своим спокойным «ладно». Он положил карту в ладонь гитариста и направился обратно к администратору, чтобы уточнить ещё какую-то организационную чушь. Йоаким хлопнул Ноа по плечу. Жест вышел коротким, почти деловым. Нагнулся, подхватывая свою сумку, брошенную у диванчика в лобби, перекинул ремень через плечо и направился к лифтам. — Пошли, — бросил, не оборачиваясь. Ноа стоял ещё пару секунд, глядя ему в спину. Потом выдохнул сквозь зубы и пошёл следом. Медленно, неохотно, будто каждый шаг давался через силу. В лифте было тихо. Йоаким стоял у стены, пил кофе маленькими глотками, смотрел прямо перед собой. Себастьян же уткнулся в телефон, водил пальцем по экрану, будто листал что-то невероятно интересное. Но Джолли краем глаза заметил — связи нет. Ни одной палочки. Подъём тянулся бесконечно. Четырнадцатый этаж, казалось, находился где-то на орбите. Стоило лифту затормозить, как Ноа резко оторвался от телефона, пряча его в карман толстовки, и выскочил в холл, не дожидаясь, когда двери откроются полностью. Йоаким вышел следом и вздохнул. Не раздраженно, просто устало. Себастьян уже стоял у двери их номера и нервно постукивал ногой. Процедил сквозь зубы: — Карту. Джолли достал её из кармана, провел по датчику, замок щёлкнул зелёным. Он толкнул дверь, придерживая её, и отступил в сторону, пропуская Ноа вперёд. Постоял ещё пару секунд на пороге, а потом шагнул внутрь и тихо закрыл за собой дверь. Номер встретил их приглушенным гудением кондиционера и мягким светом от единственного торшера, который почему-то всё равно казался слишком резким. Огромная двуспальная кровать занимала центр комнаты, будто специально подчеркивая абсурдность ситуации. Рядом — убогий диванчик. Узкий, с продавленным сиденьем и подлокотниками. Он явно не предназначался для сна человека почти два метра ростом. Ноа замер посреди комнаты, не раздеваясь и не скидывая рюкзак. Просто стоял и смотрел на кровать, будто она его лично оскорбила. — Ну? — бросил Йо, проходя мимо и задевая вокалиста плечом. — Диван или кровать? — Ты издеваешься? — резко выдохнул Себастьян. — Нет, просто спрашиваю, — Йоаким снова пожал плечами. Движение вышло ленивым, как и всегда. — Кровать большая, а диван — хуйня. Выбор очевиден. — О-о, для тебя всегда всё так очевидно, да? — выплюнул Ноа, скидывая рюкзак с таким звуком, будто там были кирпичи. Джолли поставил стаканчик на тумбочку и потянулся к толстовке. Поддел край руками и стянул её через голову, отбрасывая на стул. Он остался в простой чёрной футболке с принтом в виде маленького тернового венка на груди. — Давай не будем, Ноа, — акцент мягко скользил по гласным, успокаивая и раздражая одновременно. Под футболкой проступили мышцы, когда он потянулся, разминая плечи, а татуировки на руках выглядели ещё темнее в приглушенном свете. — Не будем что? — продолжал в агрессивной манере Себастьян, разводя руками. — Может ты лучше просто уйдешь, как тогда? Знаешь, у тебя, блять, лучше всего получается именно уходить. Пиздуй, найди себе отдельный номер. Йоаким сел на край кровати, матрас мягко прогнулся под его весом. Он оперся локтями на колени, посмотрел вверх. Будь свет в комнате чуть ярче, Ноа бы непременно увидел в его глазах помимо усталости, залёгшей глубокой тенью, ещё и раскаяние. Да, ему искренне было жаль, что он ушёл тогда, думая, что поступает правильно. Но сказать об этом почему-то так и не смог. Просто старался держать холодную дистанцию, надеясь, что Ноа переболеет и забудет. Но это не работало. — Мы не будем спать в одной кровати, — отчеканил Себастьян. — Ни за что. — Если ты хочешь спать на диване — флаг тебе в жопу. — Ты, блять, прикалываешься? Я там не помещусь, даже если пополам согнусь. Ноа фыркнул, звук вышел резким. Он чувствовал, как жар поднимается по шее, как кожа на затылке покрывается мурашками. — Знаю, — кивнул Йо. — Поэтому и говорю: кровать большая. Мы взрослые люди. — Взрослые. Класс, — Ноа коротко, безрадостно рассмеялся. — Скажи, а когда ты сказал «это уже не работает», а потом просто развернулся и ушёл, даже не посмотрев мне в глаза, мы тоже были «взрослыми»? Помнишь, нет? — Помню, — Джолли не отвел взгляд, только чуть сжал губы. — И теперь ты хочешь, чтобы я лёг рядом с тобой, как будто ничего не было? — Я не хочу, чтобы ты лёг рядом со мной «как будто ничего не было», — ответил Йоаким, обозначая кавычки в воздухе. — Я хочу, чтобы ты лёг, потому что мы оба устали до чёртиков, потому что завтра в семь утра саундчек, потому что диван — это пытка, а кровать — просто кровать. Всё. — Для тебя всё просто, да? — Ноа стиснул кулаки. — Всегда было просто. Раз — и выключился. Два — и забыл. Йоаким медленно выдохнул. — Я не забыл, ясно? — устало провёл рукой по волосам, откидывая мешающие пряди назад. — Иди в душ первым. Ноа замер на секунду. Это движение всегда выглядело чертовски соблазнительно в его исполнении. Но сейчас вместо возбуждения, он почувствовал щемящую боль в груди. И это равнодушие в его спокойных глазах будто выпускало контрольный прямо в лоб. К горлу подступил удушливый ком, вытесняя остатки холодной рациональности, которую он по крупицам собирал все три месяца, что прошли после разрыва. Кадык дернулся в сухом глотке, и Ноа развернулся, скрываясь за дверью ванной комнаты. Себастьян снимал с себя одежду грубыми рывками, пытаясь унять дрожь в пальцах. Открыл кран, выкручивая горячую воду почти на максимум специально, чтобы кожа покраснела, чтобы пар заполнил лёгкие и заглушил стук сердца. Пальцы сжались на кафеле, а потом он медленно осел, скатываясь по стене. Подтянул колени к груди и уткнулся головой в холодное стекло душевой кабинки. «Какой ты жалкий, — сказал он сам себе. — Что тогда не смог ничего сказать, что сейчас. Трус». Он сидел под струёй, пока пальцы не сморщились, а кожа не начала гореть, но сил выйти так и не появилось. С другой стороны, он же не сможет прятаться здесь до самого утра, да? Он нехотя закрыл кран и вышел из кабинки. Стёр с зеркала конденсат и уперся ладонями в холодную керамику раковины, всматриваясь в отражение. Отчего-то захотелось вмазать придурку, смотрящему на него из зеркала. Жалкий. Какой же жалкий. Смотрел щенячьими виноватыми глазами, будто это он бросил, а не его. Будто это он разрушил всё, что так тщательно собиралась по кирпичикам. Будто это он смотрел с холодной отстранённостью все последние три месяца на Йо, будто тот просто случайный прохожий или, того хуже, назойливый журналист, что крутится под ногами, тыкая камерой в лицо. Он неаккуратно вытер себя, взъерошил волосы полотенцем и натянул боксеры. Вслед за Ноа из ванной вырвался клуб жаркого пара. Себастьян не глядя прошел вглубь комнаты, откинул одеяло и лёг на самом краю. Влажные волосы липли к щеке, но он старательно прикидывался мёртвым, лишь бы поскорее провалиться в сон. Ноа слышал, как за Йоакими хлопнула дверь ванной, как вода шумела минут десять, и как после дверь снова открылась, а сон так и не пришёл. Вокалист почувствовал, как позади него скрипнул пол, а после прогнулся матрас, принимая вес Джолли, и вообще перестал дышать. Зажмурился до боли в глазах, но всё равно чувствовал кожей его присутствие. Тепло, исходящее от него, запах его геля для душа. Не того дурацкого, что обычно ставят в отелях. А его собственного. Древесного, с лёгким холодком и землянистыми нотками в послевкусии. Сердце бахало где-то в ушах, глухо, быстро, отдаваясь в висках и кончиках пальцев. Дыхание застряло в горле, и Ноа заставил себя выдохнуть медленно, через нос, но воздух вышел рваными волнами. «Не шевелись, — твердил он себе мысленно. — Просто усни уже наконец. Забудь, что он здесь». Но забыть никак не получалось. Каждый вдох Йо за его спиной отдавался вибрацией в матрасе. А запах будил воспоминания, которые Ноа всеми силами пытался похоронить. Эмоции накалывали волнами. Злость на Джолли за его спокойствие. Боль от того, что всё это снова так близко, но при этом бесконечно далеко. И что-то тёплое, нежеланное, что жгло в груди. Прошла минута. Две. Йоаким повернулся на бок, и его плечо случайно задело спину Ноа. Лёгкое касание всего на секунду, но Себастьян вздрогнул, как от удара током. Кожа покрылась мурашками. — Съебись на свою половину, — процедил он сквозь зубы, сжимая край одеяла с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Прости, — приглушенно выдохнул Джолли, но при этом не двинулся. — Ты всё ещё дышишь мне в затылок. Съебись, я сказал. — Прости, — чуть громче повторил Йо, а потом коснулся рукой, проведя от плеча к лопатке. — Какого хуя? — прошипел Себастьян, резко переворачиваясь. Он толкнул Йоакима локтем в бок, сильно, с раздражением, чувствуя как мышцы напрягись. Знакомо. Всё так до боли знакомо. Каждое чёртово движение Йо, каждый вдох и взгляд. — Убери свою тушу! Йоаким не пошевелился. Только тихо выдохнул. Тёплый воздух коснулся щеки Ноа, как лёгкий поцелуй, которого не было. Эмоции в Джолли кипели под поверхностью. Усталость от всего этого фарса. Вина, которая жгла внутри каждый раз, когда он видел этот взгляд Ноа, полный боли и злости. И желание просто обнять его, чтобы прекратить эту ерунду. Но он держал всё это глубоко внутри. Как всегда. — Ты лежишь на моей половине. — Это середина. — Нет, это моя половина, мудак. Подвинься. Ноа пихнул его сильнее, теперь уже плечом в плечо. Он почувствовал, как тело Йоакима подаётся назад, но потом упирается — крепкое, мускулистое, с татуировками, которые Себастьян знал наизусть. Сердце Ноа заколотилось быстрее, злость смешалась с чем-то ещё, что неприятной сладостью обволакивало язык, наполняя рот слюной. Йоаким поднял руку, его ладонь легла на плечо Ноа, чтобы остановить, но тот вырывался, толкаясь обеими руками в грудь гитариста. Пальцы Себастьяна прошлись по голой коже, ощущая как сердце Джолли быстро колотится, в унисон с его собственным. Эмоции брали верх. Ноа почувствовал, как слёзы стали жечь глаза, но сдержался, заменив их яростью. — Отъебись! — зарычал он, пихая снова. Матрас жалобно скрипнул, одеяло сбилось в ноги. Ноа дёрнулся всем телом, колено врезалось в бедро Йоакима. Джолли поморщился. — Хватит, Ноа, — сказал Йо и поймал его запястья одной рукой. — Ты как ребёнок. — Ребёнок? — Себастьян дёрнулся, вырываясь. — А ты, как мудак! Подвинься, блять! Йоаким не выдержал. Он перекатился резко, тело накрыло Ноа сверху, бёдра по обе стороны от его талии, колени вдавились в матрас, грудь давила на грудь. Руки Джолли снова перехватили запястья Ноа и прижали их к подушке над головой. Себастьян дёрнулся, спина выгнулась, но Йоаким навалился сильнее, всем весом прижимая его к кровати. Ноа замер. Дыхание вырывалось рваными толчками, грудь вздымалась, соприкасаясь с грудью Йо при каждом вдохе. Кожа горела везде, где они соприкасались. Бёдра Джолли жгли через тонкую ткань боксеров, вес давил на живот, вызывая странную смесь боли и тепла. Эмоции переполняли. Горячая злость кричала где-то в мозгу, чтобы он вмазал по этой спокойной роже как следует, но тело предательски отвечало на близость. Он ненавидел себя за это. — Прости, слышишь, — снова выдохнул Йоаким, наклоняясь чуть ближе. — Прости меня. Он уткнулся лбом в его плечо, ослабляя хватку, но Ноа так и не пошевелился. Лежал и впитывал каждый звук, произнесённый с дурацким акцентом, который он любил и ненавидел больше всего на свете. Джолли чувствовал, как Ноа вздрагивает под ним, когда горячее дыхание касается нежной кожи на шее. Двигаться не хотелось. Вина за уход раскаленным углём выжигала что-то важное, то же, что сломалось где-то глубоко внутри Ноа три месяца тому назад. Он видел это. Видел, как изменился его взгляд. Как это отразилось на его творчестве. На том, как он двигается. Будто просто пытается выжить. И теперь это «прости», срывающееся с губ Йоакима казалось ему чем-то настолько незначительным, что хотелось кричать. Это как пытаться наклеить пластырь, когда тебе оторвало руку. Бесполезно. Он медленно поднял голову, его мокрые волосы скользнули по щеке вокалиста, оставляя холодный след. Их взгляды пересеклись. В глазах Джолли — раскаяние, глубокое, как океан, с тенями усталости и нежности, которую он прятал слишком долго. В глазах Ноа — необъятная боль, которая копилась в нём всё это время, но под ней что-то тёплое, родное, как маленькие янтарные вкрапления по краям радужки, которые Йоаким изучил слишком хорошо. Он отпустил запястья окончательно, пальцы разжались медленно, оставляя красные полосы на коже, но вместо того чтобы отодвинуться, Йоаким провел ладонью по руке Ноа, от запястья к локтю, потом к плечу. Движение было осторожным, почти робким, как будто он просил разрешения прикоснуться. Кожа под пальцами была гладкой, знакомой, с лёгкими мурашками, и Джолли почувствовал, как его сердце ускоряется от волнения. Вина смешивалась с любовью, которая никуда не делась, только спряталась под слоем искусственного равнодушия и спокойствия. — Прости меня, — прошептал он снова. Он наклонился ближе, носом коснулся виска Ноа и закрыл глаза, жадно впитывая воздух с его неповторимым ароматом. Хотелось сказать больше, объяснить, что разрыв — ошибка столетия, что эта жажда, это желание чувствовать друг друга так сильно, так глубоко, может быть только у тех, кто любит по-настоящему. Но слова застряли в горле. Вместо этого он медленно повернул голову, губы коснулись виска. Не поцелуй ещё, а намёк, вопрос: «Можно ли?» Ноа лежал в ступоре, чувствуя как горит кожа под губами Джолли, как тепло разливается от виска вниз, по шее, по рёбрам. Сердце стучало громче, отдаваясь в ушах, в кончиках пальцев, которые невольно сжались на простыне. Он повернул голову медленно, будто во сне, и их губы встретились. Первый поцелуй был осторожным, спрашивающим разрешения. Губы Джолли мягко прижались к его, тёплые, слегка дрожащие. Ноа не ответил сразу, но потом инстинктивно приоткрыл рот, позволяя этому чувству заполнить лёгкие. Вкус был знакомым, но с новыми нотками. С горечью от боли и мягкой сладостью от облегчения. Йоаким почувствовал это разрешение и углубил поцелуй. Второй был уже смелее, губы двигались медленно, исследуя, вспоминая. Его рука скользнула по щеке Ноа. Пальцы провели по скуле, а потом нырнули к волосам, зарываясь в них. Третий поцелуй окончательно сорвал все ограничения. Йоаким прижимался ближе, тело накрыло Ноа снова, но теперь не в борьбе, а в объятии. Губы стали требовательнее, язык по-хозяйски скользнул внутрь — горячий, влажный, вызывающий мурашки по всему телу. Ноа ответил отчаянно. Его руки обвили шею Джолли пальцы зарылись в мокрые волосы, тянули ближе. Он почувствовал, как на глазах выступили горячие крупинки слёз от облегчения, от ощущения, будто внутри разжимается напряженная до предела пружина. Йоаким оторвался на секунду, чтобы выдохнуть в его губы: — Я люблю тебя, — голос густой от эмоций. — Всегда любил. Это была ошибка, слышишь? Я такой идиот, прости меня. Ноа не ответил словами, только притянул его ближе, губы снова встретились, поцелуй стал глубже, медленнее, полным чувств, что разливались теплом по телу, как волна. Кожа горела от касаний, дыхание смешалось в одно. Поцелуй длился до тех пор, пока дыхание не стало слишком тяжёлым, пока воздух между ними не нагрелся до предела. Возбуждение прокатилось по телу, сжимаясь в тугой узел внизу живота, и Ноа инстинктивно подался бёдрами вверх, чтобы ощутить Йоакима ещё ближе. Джолли оторвался первым. Он медленно провёл большим пальцем по нижней губе Ноа, потом по подбородку, по шее, чувствуя, как бешено под кожей бьётся пульс. — Можно? — спросил тихо, голос хриплый. Ноа только коротко и резко кивнул, потому что слов уже не было. Горло сжалось, а тело горело. Йоаким соскользнул ниже. Движения были осторожными, почти благоговейными. Поцеловал ключицу, оставляя влажный след, потом тяжело поднимающуюся грудь. Ноа выгнулся, когда губы Йо скользнули по животу, когда язык прошёлся по линии пресса, оставляя холодок. Пальцы гитариста зацепили резинку боксеров Ноа, медленно стянули вниз, освобождая. Себастьян дернулся, когда прохладный воздух коснулся разгоряченной плоти, но Йоаким тут же накрыл его ладонью. Он не торопился. Сначала просто смотрел — долго, жадно, будто запоминал каждую деталь. Потом наклонился, провёл языком по всей длине — медленно, от основания к головке, чувствуя, как Ноа вздрагивает, как его бёдра напрягаются. Себастьян закусил губу, чтобы не застонать сразу же, но звук всё равно вырвался. Низкий, рваный. Гитарист обвёл языком головку круговыми движениями, потом взял её в рот — только кончик, посасывая, играя языком с уздечкой, пока Ноа не начал мелко дрожать. — Блять, как же я скучал по этому, — прошептал Йо, выпуская член изо рта с пошлым звуком. Он обхватил основание ладонью и медленно провёл вверх, размазывая влагу большим пальцем по головке, а потом снова взял его в рот. Гитарист опустился глубже — медленно, но без остановки, пока губы не коснулись основания, а головка не уперлась глубоко в глотку. Горло сжалось вокруг, горячее, тесное, и Йоаким замер на секунду, привыкая, давая Ноа почувствовать жар и давление. Потом начал двигаться вверх-вниз, ритмично, с лёгким чавканьем, которое даже не пытался скрыть. Слюна текла по стволу, по яйцам, делая всё скользким, грязным, идеальным. Ноа уже не сдерживался, стонал открыто, хрипло, бёдра подрагивали, толкаясь навстречу. Йоаким подстроился под ритм и двигался, пока Ноа не начал бормотать бессвязное: — Блять… глубже… да, вот так… не останавливайся… Йоаким издал довольный рык, вибрация прошлась по члену, и Ноа зашипел от удовольствия. Себастьян запрокинул голову, пальцы вцепились в простыню, потом в волосы Джолли. Он наматывал их на кулак, тянул и царапал ногтями кожу головы. Контроль превратился в далёкое расплывчатое понятие, когда Йо ускорил ритм, насаживаясь на его член так, что начал давиться. Ноа почувствовал, что уже близко, и предупреждающе дернул Йоакима за волосы. — Агх, Йо… — вырывалось рваными стонами, — …Йо… я сейчас кончу. Гитарист только сильнее сжал губы, плоско прошёлся языком, и Ноа кончил, выгнувшись, с хриплым стоном, который эхом отразился от стен. Волна прошла по всему телу, горячая, долгая, оставляющая дрожь в мышцах. Йоаким поднялся медленно, вытер губы тыльной стороной ладони. Поцеловал Ноа в живот, в грудь, в шею. — Ты такой красивый, когда кончаешь, — прошептал на ухо, и Ноа почувствовал как горят щёки. С нам всегда так. Каждый комплимент заставляет медленно плавиться под ним, поднимает куда-то к небесам. Заставляет чувствовать себя нужным, желанным, необходимым, как кислород. Когда их губы снова встретились. Ноа почувствовал свой собственный вкус на его языке. — Хочу тебя, — вырвалось бесконтрольно. Йоаким не думал долго, перегнулся через край кровати, нащупал рукой сумку и вытащил из бокового кармана лубрикант. Движения были точными, но пальцы слегка дрожали от нервов и переполняющих эмоций. Ноа наблюдал, как Йо выдавливает смазку, растирает, разогревая. Гитарист наклонился, поцеловал его в висок, в скулу, потом медленно раздвинул ноги Ноа коленом. Один палец — осторожно, круговыми движениями вокруг входа, размазывая скользкую влагу. Он медленно надавил, входя, Ноа резко выдохнул, мышцы напряглись, потом расслабились под лаской. Второй палец вошёл рядом. Неспешно, растягивая, чувствуя, как Ноа принимает его. Йоаким не торопился, целуя шею, ключицы, шепча что-то бессвязное, ласковое, успокаивающее. Когда третий палец присоединился, Ноа уже тихо постанывал, бёдра подрагивали, руки вцепились в плечи Йоакима, а член снова стал наливаться кровью. — Возьми… — шептал неразборчиво, — …возьми меня, пожалуйста… Джолли вошёл осторожно, только головкой, замер, давая привыкнуть. Ноа втянул воздух сквозь зубы, ногти царапнули спину гитариста. Боль была короткой, быстро сменилась приятным ощущением полноты, жара, близости. Йоаким продвигался глубже, сантиметр за сантиметром, пока не вошёл полностью. Замер, утыкаясь лбом в плечо Ноа, дыхание горячо опаляло кожу. — Блять… ты такой тесный… — выдохнул он, голос низкий, дрожащий. Ноа обхватил его ногами за талию, притягивая ближе. — Двигайся… пожалуйста. Сначала Йоаким двигался нежно — длинные медленные толчки, почти полностью выходя и входя заново, чувствуя каждый миллиметр. Руки гладили бока Ноа, спускались к бёдрам, сжимали ягодицы, раздвигая их чуть больше. Ноа отвечал — пальцы в волосах, губы на шее, тихие стоны прямо около уха. Каждый толчок сопровождался лёгким шлепком кожи о кожу, влажным звуком, который только усиливал возбуждение. Но чем дольше они двигались, тем сильнее эмоции прорывались наружу. Йоаким ускорился — толчки стали резче, глубже. Он схватил Ноа за бёдра, приподнял чуть выше, входя под новым углом. Себастьян выгнулся, застонал громче. Звук сорвался, когда Йо нашёл нужную точку и стал задевать её целенаправленно при каждом движении. Руки гитариста скользнули вверх — одна легла на грудь Ноа, прижимая его к матрасу, вторая — на шею. Он не душил, но сжал твёрдо, контролирующе, чувствуя, как пульс бьётся под пальцами, как рвано и жадно дышит Ноа. Себастьян дёрнулся от вспышки удовольствия, он схватил Джолли за руку на своей шее и прижал ещё. — Сильнее, — выдохнул он. — Хочу чувствовать тебя… всего. Йоаким замер на секунду. Потом резко перевернул Ноа на живот одним сильным движением. Вокалист уперся локтями в матрас, прогнулся в пояснице, подставляя себя. Джолли вошёл снова. Резко, одним толчком до упора. Ноа коротко, надрывно вскрикнул и тут же подался назад, насаживаясь сам. Теперь гитарист не нежничал. Толчки стали грубыми, быстрыми, почти яростными. Он навалился сверху всем весом, прижимая Ноа к матрасу, одной рукой обхватил его за горло сзади. Пальцы легли под челюсть, нащупывая пульс. Он сжал ровно настолько, чтобы Ноа почувствовал приятное давление, но мог дышать. Вторая рука впилась в бедро, оставляя синяки. Голова Ноа запрокинулась, горло обнажилось. Йоаким наклонился и прикусил кожу там, где билась вена, оставляя красный след, потом лизнул, извиняясь. — Ты мой, — прорычал он в ухо, голос сломанный от эмоций. — Только мой… слышишь? Ноа только стонал. Громко, безостановочно, тело подавалось назад навстречу каждому толчку, рука скользнула вниз, обхватывая свой член. Он через раз глотал воздух, возбуждение достигло критической отметки, вырываясь наружу со слезами и развязными крикам. Себастьян кончил первым с долгим надрывным стоном, тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг Йоакима так сильно, что тот зашипел сквозь зубы. Волна прошла по Ноа — горячая, долгая, оставляя его обмякшим и дрожащим. Джолли резко вышел, обхватил себя рукой, быстро провел по члену несколько раз, пока взгляд оставался прикованным к вытутаированному на спине Иисусу. — Блять… — выдохнул он, голос дрожал. — Кончить Иисусу на лицо… это же смертный грех, да? Ноа кое-как разлепил глаза. Улыбнулся медленно, лениво. — Давай, оскверни святого, — голос сорванный от стонов, но в нём была та искра, которую Джолли так любил. — Только не промахнись. Йоаким резко, протяжно выдохнул, развязно провода рукой по члену ещё несколько раз, и кончил. Горячие струи легли на татуировку, и он свалился, накрывая тело Ноа своим. Прижимаясь к спине и размазывая следы своей любви. — Прости, святой, — прошептал он с кривой ухмылкой. — Какой же ты идиот…