Любовь снега и воды

      Что такое потеря? Это вязкое, горькое чувство, которое тянет тебя на самое дно, лишая возможности сделать вдох. Утрата не проходит со временем; она оседает на языке привкусом дешевого, обжигающего горло алкоголя, который невозможно запить даже самой чистой водой Фонтейна. Я — Верховный судья, а теперь и тот, кто обрел полноту власти, некогда принадлежавшую Архонтам. Казалось бы, за столетия созерцания человеческих судеб я должен был привыкнуть к смерти. Но истина в том, что к пустоте привыкнуть нельзя.       В памяти до сих пор стоит та зала и она — Фокалорс. В самом центре, подобно капле воды, сорвавшейся в бездну, она исполняла свой последний танец. Каждое её движение было наполнено жертвенностью и осознанием финала. Она была моей королевой, моей соратницей, хрупкой рыбкой в бескрайнем океане… и она испарилась. Растворилась, как утренняя роса, впитавшаяся в безжизненную, иссохшую землю, оставив меня наедине с моим бессмертием. Однако это была не единственная рана. Я перевел взгляд на кресло, стоявшее в углу кабинета. Оно не менялось уже десять лет, исправно служа мне и закону, но для меня оно давно перестало быть просто мебелью. Это кресло стало алтарем памяти. Стоило мне на мгновение задержать на нем взгляд, как тишину зала прорезал призрачный смех — нежный, как аромат лаванды, и легкий, как лепесток, коснувшийся зеркальной глади пруда: — Север… — сорвалось с моих губ едва слышным шепотом. Имя, которое выжжено в моих мыслях. Имя того, кто ушел, оставив после себя лишь шлейф морозного воздуха. Я закрыл глаза и снова увидел его.       Север сидел в этом самом кресле, склонившись над своим очередным шедевром. Его руки — сильные, но невероятно чуткие — двигались в такт невидимой мелодии. Крио-магия послушно текла сквозь его пальцы, сплетаясь в искрящиеся нити, похожие на танцующих светлячков. Он создавал вазу. Для кого-то это было лишь искусной побрякушкой, но для меня в тот момент решалась судьба мира. Север негромко рассмеялся, когда работа была закончена. Голубая, переливающаяся всеми оттенками индиго и лазури ваза сияла в его руках. В её гранях я видел отражение целой вселенной: блеск чешуи фантастических рыб, бег облаков и наше общее будущее, которое тогда казалось незыблемым. В той вазе мы были вместе. А теперь… Севера нет. Я подошел к окну. Там, на залитых солнцем улицах Фонтейна, бегали счастливые дети. Их звонкие голоса долетали до меня сквозь стекло, напоминая о жизни, которая продолжается вопреки всему. Я смотрел на их беззаботные игры, но реальность начала дрожать. Солнечные блики на мостовой вдруг стали бледнеть. Золото сменилось мертвенно-белым сиянием. Голоса детей превратились в далекий, нарастающий гул ветра. Стекло под моими пальцами покрылось тонким узором инея, от которого кожу обожгло знакомым, родным холодом. Город исчез. Больше не было ни фонтанов, ни смеха. За окном бушевала неистовая метель, стирая границы между небом и землей. Белые хлопья неслись в безумном вальсе, и там, в самой гуще ледяного хаоса, спиной ко мне стоял он. Север. Его фигура казалась почти прозрачной в этом мареве, но я узнал бы этот разворот плеч из тысячи. Он стоял неподвижно, среди бури, которая была его истинным домом. Я прижал ладонь к стеклу, чувствуя, как мороз пробирается под одежду, как он касается самого сердца. Мне хотелось позвать его, разбить эту прозрачную преграду, отделяющую мою теплую печаль от его вечного холода. Однако не суждено было сбыться. Север пропал, и вновь появился этот счастливый пейзаж играющих детей, которых я спас… но не его.       Я дотронулся до своих губ, которые тогда запечатлели пухлые, нежные и пышные, как вишневый сок, губы. Запечатлели счастливые глаза серебра, которые блестели от радости. Запечатлели нежную шею, которая выгибалась из-под моего тела, но я не отпускал. Я прикрыл глаза, вспоминая, как я лежал над своим другом, смотря на него. Его глаза тогда были напуганы, удивлены, и нежный голос был мне слышен: — Неви, нас же увидят! — Тогда нежный голос, как ветер, подрагивал, но это мне не было важным, ведь моя любовь была со мной. Я гладил ту самую нежную, холодную шею, которая была моей, как же я её тогда желал: — Мой Север… — Полушёпотом произнес я и совершил тот самый поцелуй, слыша стон моего друга. Какой же был стон, как тысячи нежных голубых бабочек или даже больше, как мой маленький дракончик, моя любовь, сокровище, которое никто не смел у меня отобрать. Но это не так, ведь жизнь отобрала его. Я сделал глоток чая, вспоминая ту каморку, в которой много лет назад проводил проверку.       Воспоминания, горькие воспоминания. Тогда, перед моим столом, самодовольно выпрямившись, стоял Бусико. На его лице, обрамленном короткими каштановыми волосами и тонкими, едва заметными усами, застыла маска фальшивого благородства. Он поправил свою шляпу и разгладил складки ярко-синего жилета, который выглядел слишком кричащим на фоне строгих сводов Дворца Мермония. В его облике — от туго затянутого галстука-бабочки до надменного прищура глаз — сквозило то самое мещанское коварство, которое я привык распознавать с первого взгляда: — Господин Верховный Судья, — его голос, маслянистый и дребезжащий, ворвался в мои мысли, нарушая тишину, — я настаиваю на немедленном разбирательстве. Этот мастер Крио, этот Север… он не просто уничтожил чертежи и проекты моего брата. Он лишил нас семейного наследия! О, если бы вы только знали, какие приправы и редчайшие краски он выкрал из нашей мастерской, чтобы выдать их за свои! Он продолжал разглагольствовать, активно жестикулируя руками в белых перчатках, которые, как мне казалось, так и не смогли скрыть грязь его намерений: — Но и это не всё, — Бусико понизил голос до драматического шепота, подавшись вперед. — Он убил человека. Моего помощника. Он хладнокровно лишил его жизни, чтобы замести следы своих краж! Я смотрел на него сквозь пелену своего сдержанного гнева. Внешне я оставался неподвижен, как застывшая гладь глубокого озера, но внутри меня поднималась буря. Каждое слово этого человека было подобно комку грязи, брошенному в чистое зеркало моих воспоминаний. — Как ты смеешь? — безмолвно спрашивал я, глядя в его бегающие глаза. — Ты, чья жизнь измеряется лишь прибылью и ложью, смеешь обвинять того, кто создавал миры из искр инея? Ты говоришь о воровстве красок человеку, который видел цвета, недоступные твоему жалкому зрению? В моих мыслях образ Бусико съёживался под тяжестью моего презрения. Я видел перед собой не пострадавшего, а мелкого хищника, пытающегося нажиться на чужом величии. Обвинение в убийстве… Север, чья магия была созиданием, чьи руки бережно касались каждой грани хрустальной вазы, не мог отнять жизнь ради приправ или бумаг. Это было так же невозможно, как если бы снег начал жечь, а вода — отказываться течь вниз. Бусико поправил свои запонки, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Он выглядел как типичный делец из Кур-де-Фонтейна, привыкший, что всё в этом мире можно купить или очернить. Но он не знал одного: я помнил холодный воздух, исходивший от Севера. Я помнил чистоту его магии: — Продолжайте, господин Бусико, — произнес я вслух, и мой голос прозвучал как удар погребального колокола, холодный и ровный. — Я внимательно слушаю каждое ваше… свидетельство.       Тогда это было началом ужаса. Дальше было то, что ранило сильнее всего. Я закрыл глаза, и каменные стены моего кабинета вновь превратились в тот огромный, гулкий зал Суда, где эхо каждого слова билось о своды, как раненая птица. Я видел толпу — сотни недовольных, жаждущих зрелища лиц, их шепот сливался в единый змеиный свист. Но в самом центре этого безумия стоял ты. Тот, кому я когда-то поклялся стать щитом. Тот, чье сердце я обещал беречь, как самое ценное сокровище, даря любовь и покой. И вот, я, закованный в цепи собственного долга и закона, произношу слова, которые звучат как смертный приговор, как полное лишение всего, что у нас было. Я помню твои глаза. Раньше они были похожи на спокойное зимнее небо, но в тот миг в них вспыхнуло пламя — смесь ненависти, ярости, невыносимой боли и пугающего одиночества. Ты задрожал, и эта дрожь передалась самому воздуху: — Ты же обещал, что защитишь меня, Невилетт! — Твой крик разорвал тишину зала, полоснув по моей душе острее любого лезвия. — Так почему… почему ты не веришь мне?! Слезы катились по твоим щекам, замерзая на лету, превращаясь в крошечные ледяные осколки. В этом крике было всё: крушение веры, предательство и мольба, на которую я не имел права ответить. В горле застрял сухой ком. Мое сердце, казалось, превратилось в тяжелый камень, тянущий меня в бездну, но маска Верховного Судьи была прикована к моему лицу слишком крепко. Я чувствовал, как внутри меня всё кричит, протестует, умоляет бросить этот жезл и встать рядом с тобой, но губы, повинуясь бездушному закону, разомкнулись: — Стража… — мой голос надломился, прозвучав с такой невыносимой горечью, будто я сам выпивал чашу с ядом. — Взять его под стражу до выяснения обстоятельств. Это было предательство, облаченное в форму правосудия. Жандармы и гвардейцы двинулись к тебе, лязгая доспехами, но ты не позволил им коснуться себя. Твоя магия, обычно созидательная и нежная, вспыхнула первозданной мощью. Метель закружилась вокруг твоего тела яростным, ослепительно-белым вихрем, скрывая тебя от жадных взглядов толпы. Ледяные иглы впивались в пол и стены, заставляя стражу отступить в страхе. Один миг — и буря стихла. Зал опустел. Ты ушел, оставив после себя лишь разбитые надежды и пронзительный холод, который теперь навсегда поселился в моих костях. Я остался стоять на своем возвышении, глядя в пустоту, где только что был ты: — Север… — едва слышный шепот сорвался с моих губ, растворяясь в тишине опустевшего зала. В этом имени была вся моя боль. Вся тяжесть осознания того, что, защитив закон, я навсегда потерял единственного человека, который заставлял это бессмертное сердце биться по-настоящему. Воспоминания исчезли, я снова был в своем кабинете, в котором не было того, кому я обещал сдержать обещание. Сильно, однако, не сдержал. А теперь уже много лет я не видел и не слышал его, пока ко мне, чудесным образом, не пришёл тот, кто являлся сошедшим, именно тот, кому я стал доверять больше всех на свете — Путешественница по имени Люмин.       Она с Паймон были как не разлей вода, живые и чувственные, и именно благодаря им я увидел дальнейшую судьбу Севера. Я помнил этот момент… Как я в руках живых трогал фотографию, где стоял он, его прелестная жена и две маленькие дочери, которые были так похожи на родителей. Я тогда пустил слезу и, конечно же, рассказал им свою древнюю историю, о моей дружбе с Севером. Паймон, активная юная фея с красивыми глазами, переживала мне и обещала, что они с Люмин найдут моего друга и во всём разберутся. Я же, конечно, поверил, отдал им то, что когда-то было символом дружбы. Кулон, от которого до сих пор я чувствовал прелестный холод, — маленькое ожерелье в форме бабочки, которая всегда была символом юного Альва, бывшего советника самого Снежного Царя, Архонта. Люмин приняла его с благодарностью и держала его крепко, как зеницу ока.       И вот теперь… Я стоял в первом ряду, плечом к плечу с остальными Архонтами. Воздух вокруг нас был наэлектризован предчувствием неизбежного столкновения, как перед самой разрушительной бурей в истории Тейвата. Атмосфера на улице была тяжёлой, удушливой: пахло озоном, мокрой мостовой и тем специфическим, металлическим ароматом грядущей битвы, который ни с чем не перепутать. Чжун Ли сделал шаг вперёд, его голос прозвучал как рокот самой земли, требующей ответа. Но я почти не слышал его. Весь мой мир сузился до одной точки — до невысокой фигуры в роскошном, отороченном мехом одеянии Предвестника. Говорят, время стирает черты, но оно бессильно перед истинной связью душ. Даже в этом облике — почтенного старца с длинным носом и лукавым прищуром за стёклами очков — я видел тебя. Мое сердце, обычно спокойное и размеренное, как глубокие воды океана, пропустило удар, а затем забилось с неистовой силой. Запах… Сквозь общий смрад тревоги и городской пыли я уловил его. Тот самый аромат вечной мерзлоты, колючего инея и едва заметной лаванды, который когда-то наполнял мой кабинет. Это был запах Севера. Моего Севера. — Хмм, — Венти, склонив голову набок, прищурился, перебирая струны своей невидимой лиры. — А ведь этот дедушка мне кого-то напоминает… Чувствуете? В его магии есть какой-то знакомый отзвук, будто старая песня, которую я позабыл. Пульчинелла, не меняя своего благообразного и чуть снисходительного выражения лица, лишь мягко рассмеялся, поправляя перчатки: — Боюсь, многоуважаемый Бард просто переутомился от долгого пути, — его голос был патокой, за которой скрывался лёд. — Вы явно ошиблись. Я лишь скромный слуга Её Величества, Пятый Предвестник. Я сделал шаг вперёд, и вода под моими ногами послушно замерзла, превращаясь в тонкую корку хрусталя. Мой взгляд был прикован к нему, и в этом взгляде была вся боль и вся верность последних столетий: — Ты действительно думаешь, что я никогда не узнаю тебя, Север? — произнёс я, и мой голос, холодный и вибрирующий от сдерживаемых чувств, заставил остальных Архонтов вздрогнуть от удивления. Тишина, воцарившаяся после моих слов, была оглушительной. Райден нахмурилась, Нахида замерла, вглядываясь в линии судьбы, а Дотторе, стоявший чуть поодаль, издал короткий, саркастический смешок: — О? Господин Мэр, так он вас знает? — Второй Предвестник насмешливо склонил голову, его маска блеснула в свете закатного солнца. — Какая интересная деталь биографии всплывает в столь неподходящий момент. Неужели вы скрывали от нас старых друзей? Пульчинелла на мгновение застыл. Тень узнавания, страха или, быть может, глубокого сожаления промелькнула в его глазах, прежде чем он снова надел свою непроницаемую маску: — Нет, это враньё, — отрезал он, и в его голосе впервые прорезались те самые стальные нотки, которые я слышал в зале Суда. — Он ошибся. Я никогда не видел этого господина. Но я знал. Я чувствовал его сердце сквозь тысячи слоёв льда и лжи. Метель в моей душе, затихшая на долгие годы, начала подниматься с новой силой. Я слегка улыбнулся — печально и понимающе. Я видел тебя насквозь, Север. Ты отчаянно цеплялся за свою новую маску, за свой высокий титул, желая похоронить прошлое под толщами вечного льда Снежной. Я сделал медленный, размеренный шаг, словно в балетном па, не сводя взгляда с твоих глаз. Но теперь в них не было того света — лишь обжигающее презрение и застарелая, глубокая ненависть: — Ты до сих пор обижен на меня, Север… — мой голос прозвучал мягко, почти интимно, разрезая тяжёлую тишину. — Ты всё ещё хранишь в сердце те старые обиды, верно? — Замолчи! — Пульчинелла резко, с глухим звоном стукнул своей тростью о мостовую, и этот звук отозвался дрожью в моих костях. — Я Пульчинелла! Пятый Предвестник! А того, кого ты называешь Севером, давно нет в живых! Он исчез в той метели, которую ты сам и разжёг! Архонты вокруг нас переглядывались в замешательстве. Венти перестал перебирать струны, а Чжун Ли нахмурился, чувствуя, как личная драма двух существ перевешивает масштаб мировой политики: — Зачем вы скрываете своё прошлое? Зачем закрываетесь от того, кем были? — доносился до меня голос Паймон. — Вы же помните своих детей, помните те счастливые моменты… Но я больше не слышал её. Весь шум мира — крики чаек, шёпот толпы, шорох ветра — всё это превратилось в белый шум. Я был зациклен только на твоём лице. Я видел, как за маской сурового Предвестника дрогнула едва заметная морщинка у глаз, как твои пальцы сильнее сжали набалдашник трости. Я вспомнил тебя другим: тем гордым Альфом с эльфийскими ушами и серебряными волосами, который смеялся, создавая хрустальную вазу в моём кабинете. Я вспомнил твой крик в зале суда и ту невыносимую боль, которую я причинил тебе своим холодным законом. Одинокая слеза, тяжёлая и горячая, скатилась по моей щеке, оставляя влажный след. В этот момент я не был Верховным Судьёй или Архонтом. Я был просто тем, кто бесконечно виноват перед тобой: — Прости… — произнёс я с такой нежностью и сокрушением, на которые способно только сердце, томившееся в одиночестве сотни лет. В этом коротком слове было всё: моё раскаяние за тот приговор, моя тоска по нашим вечерам и мольба о том, чтобы ты, наконец, позволил мне защитить тебя по-настоящему. Воздух вокруг нас вдруг стал удивительно чистым, и на мгновение мне показалось, что запах лаванды снова победил запах стали.