Человечность?

Я был довольно болезненным ребёнком, и это доставляло моим родителям массу хлопот. Особенно учитывая тот факт, что я был ещё и ужасно активным. Удержать такого сына в четырёх стенах — задача не из лёгких, особенно когда он отчаянно хочет гулять, бегать и проводить время со сверстниками, а не лежать под пледом с температурой. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, зачем они всё это делали. Тогда же мне казалось, что им просто наплевать. Что им проще закрыть двери, чем возиться со мной. Самым неприятным было наблюдать, как твои друзья играют во дворе. Догонялки, прятки, какие-то бессмысленные, но такие важные детские игры. А ты сидишь дома. Один. Без родителей, потому что мама и папа почти всегда были на работе. Они работали много — лечение стоило дорого, а я болел часто и стабильно. Чтобы я никуда не выбежал, они запирали двери, прятали ключи, а позже даже повесили решётки на окна. Правда, даже это не особо помогало. Я всё равно умудрялся что-нибудь себе вывернуть или сломать. Иногда казалось, что моё тело само ищет неприятности. К шестнадцати годам за моей спиной было два сотрясения мозга, семнадцать вывихов и двенадцать переломов. Три из них — открытые. Если смотреть с определённой стороны, можно было даже гордиться: несмотря ни на что, я всё ещё был жив. Не самый полезный повод для гордости, но других тогда особо не находилось. В подростковом возрасте всё вдруг стало меняться. Я до сих пор не понимаю, как именно, но примерно к пятнадцати годам мой иммунитет словно решил: «ладно, хватит». Болеть я стал заметно меньше. Мне начали чаще разрешать выходить из дома — не только на короткие прогулки в пустой лес, а просто так, без строгих ограничений. И, как это обычно бывает, вместе со свободой в голову ударили гормоны. Я не могу сказать, что испытывал к кому-то настоящие чувства. Скорее нет, чем да. Но само ощущение внимания было приятным. Более того — затягивающим. Тогда мне казалось отличной идеей крутить романы сразу с двумя, а иногда и с тремя разными девчонками. Не из злости, не из желания кого-то ранить. Просто потому что мог. Учёба быстро ушла на второй план. В голове прочно засела мысль, что жизнь одна и прожить её нужно «по-настоящему». Под этим «по-настоящему» подразумевались пьянки, драки и наркотики. Я перепробовал почти всё, до чего смог дотянуться. То же самое было с алкоголем. Это не делало меня счастливым, но позволяло чувствовать себя частью общества. Не тем больным мальчиком, который плачет у двери, а нормальным парнем. Мужчиной. По крайней мере, мне тогда так казалось. Эти два года пролетели быстро. Потом были ещё два года на родительской шее, и дальше — неизбежные крики, скандалы и взаимные упрёки. В какой-то момент родителям просто надоело, что здоровый двадцатиоднолетний мужик живёт за их счёт. Меня выставили из дома, выдав небольшой запас денег и еды. Ирония в том, что именно тогда мне отчаянно захотелось вернуться обратно. Я был готов снова сидеть в комнате, терпеть мамины расспросы о работе и старательно избегать зеркал. После всех экспериментов с собой я перестал нормально воспринимать собственное отражение. Смотреть на себя было неприятно, будто там был кто-то другой. Работу пришлось искать. Я хватался за всё подряд: где-то подрабатывал уборщиком, где-то охранником. Жизнь снова стала похожа на кошмар — только теперь это был не кошмар больного ребёнка, а взрослого человека, который не понимает, куда он идёт. Иногда я ловил себя на мысли, что с радостью поменялся бы проблемами с тем маленьким собой. Честно. Мне бы стало в разы легче. Со временем всё окончательно превратилось в рутину: работа, дом, пиво, душ, сон. И так по кругу. Казалось, что всю свою удачу я истратил лет в семнадцать, а теперь просто доживаю остатки. Коммуналка, вечная нехватка денег, чувство, что ты застрял. И самое неприятное — осознание, что винить, кроме себя, некого. Я сам довёл жизнь до такого состояния. Даже на самое дешёвое снотворное пришлось копить. Немного, но всё же. А дальше — тишина. Я не знаю, что почувствовали родители, когда узнали о моей смерти. Боль? Грусть? Или просто усталость и разочарование за потраченные нервы и деньги? Потерять непутёвого сына… возможно, это как потерять вещь, которая так и не пригодилась. А сейчас я здесь. Сижу на коряге и доедаю уже пятый бутерброд, который дала мне Доркас. Странный момент, чтобы вспоминать прошлое. Но иногда так бывает: когда понимаешь, что скоро будут решать твоё будущее, прошлое само лезет в голову. Наверное это природно. ___Рендер У меня всё время крутилось в голове, как вообще будет проходить этот суд. Такой же ли он, как на земле, или здесь всё устроено по-другому? Если по-другому — то насколько? Это какие-то серьёзные отличия или просто формальности? Вопросов было слишком много, а ответов — ни одного. И не будет. По крайней мере до завтра. Чёртово «завтра». Я вышел наружу чтобы проветрить мозги и хоть немного успокоиться. Не то чтобы я сделал себе хуже, но и легче точно не стало. Тревога никуда не делась — наоборот, будто уселась внутри и медленно меня ела. Дышать становилось труднее, по коже пробегали мурашки без всякой причины. Мне было страшно. И самое паршивое, что я ничего не мог с этим сделать. Хотелось с кем-нибудь поговорить. Не обязательно о чём-то важном. Но единственное разумное живое существо поблизости — Доркас. И сказать, что она мне симпатична, я бы не смог. Слишком гордая, слишком острая на язык. Мне такие никогда не нравились. Я всегда предпочитал спокойных людей — пусть даже глуповатых, зато без вечной язвительности. Я тяжело вздохнул и покачал головой. До завтра нужно было что-то придумать, если я вообще хочу ещё немного пожить. А хочу ли? Честно — не знаю. Впрочем, кроме как выжить, у меня сейчас всё равно нет никакой цели. Значит, пусть пока это и будет целью. Я поднялся на ноги, стряхнул с себя прилипшую траву и посмотрел наверх. Пора возвращаться. И, пожалуй, я всё-таки попрошу Доркас сделать подъём к дому покороче. Я вальяжно развалилась на подушках в своей гостиной и уставилась в потолок. Ну и куда его понесло? Этого оленя. Серьёзно, что за срочность такая — идти есть? Я, значит, тут скучаю, страдаю, а он разгуливает по моему миру так, будто прописку получил. Наглость. В Прибытии сейчас тоска смертная, а у меня — творческий кризис. Уже неделю думаю: а не устроить ли моим маленький апокалипсис? Метеорит, чума, разрыв реальности, да что угодно. Люди обожают, когда персонажи умирают. Особенно если красиво. Так почему бы и нет? Хотя… нет. Это слишком просто. Я обычно убиваю их изящнее. Театральнее. С криками, внутренним монологом, и правильным светом. Но когда нету идей — можно и метеорит. Запасной вариант для ленивых. Сейчас, кстати, в моде приключенческая фантастика. Все резко стали спасать миры, бегать по порталам и дружить с монстрами. Может, и мне не выделываться и сделать что-то подобное? Глупо, конечно. Я никогда не любила следовать трендам. Но попробовать можно. Вдруг выстрелит. Я поднялась и направилась в мастерскую. Разумеется, создавать можно где угодно. Хоть на полу, хоть в воздухе, хоть в ванной. Но это не то. Нет эффекта. А я люблю эффект. Есть что-то особенное в том, чтобы сесть за стол, налить себе чай и начать вершить судьбы. Драматургия начинается с позы. Мастерской это помещение назвать сложно. Один стол, один стул, лампа, ручка и бумага. Всё. Комната даже не пустая — она белая. Слишком белая. Стены, потолок, пол. Я просто не придумала для неё дизайн. И, если честно, не вижу смысла. Белизна отлично подходит для создания нового. Чистый лист во всех смыслах. Создание миров — процесс кропотливый. Если пропустить хоть одну деталь, мир схлопнется. И с ним уже ничего не сделаешь. Он начнёт зацикливаться, повторять один и тот же момент, как заевшая пластинка. А итог всегда один — заражение. Новая полоса чёрной кожи. Новое онемение. Спасибо, не надо. Поэтому я вычерчиваю всё. Каждую секунду жизни каждого существа. Небрежность допустима — но только внутри персонажа, а не в структуре написания. Хаос должен быть запланированным. Тогда получается живо. Так и появилась планета. Пока без названия. Без смысла. Просто шар с потенциалом. Но смысл — дело пустяковое. И вот тут начинается самое неприятное. Что дальше? Что в неё вписать, чтобы это было не скучно? Я остановилась и уставилась в пустоту. Вот в этом и проблема. Все хорошие идеи я выжала пару лет назад. Старые черновики, основная история, мультивселенная — я выжгла себя тогда до суха. Раньше текст лился сам. Медленно, густо, с закрутами, с игрой слов. Я могла писать часами, не замечая времени. Сейчас — пустота. Слова не идут. Даже банальный конфликт не складывается. Так и с поста Советника недолго слететь. Мои подопечные, между прочим, сейчас показывают отличные результаты. Некоторые набирают популярность с пугающей скоростью. Я просматривала их миры. И, к сожалению, они действительно хороши. Пара идей даже задела меня. А это плохой знак. Очень плохой. Фурор моей мультивселенной давно прошёл. Да, обороты всё ещё безумные по сравнению с большинством, но это уже не пик. Просто стабильность. А стабильность —медленно угасает. Меня подгоняют. Я чувствую это. Если в ближайшее время я не выдам что-то новое — будет неприятно. Очень. Не сказать, что я безумно привязана к посту Советника. С самого начала мне было, по сути, всё равно. Но это удобно. Уважение. Власть. Доступ к возможностям. И место поближе к моему солнышку. Что ещё нужно? Я моргнула, возвращаясь в реальность, и посмотрела на незавершённый мир. Он схлопнулся. — Да вы издеваетесь… Нога тут же онемела. Чёрная полоса расползлась выше. Прекрасно. Просто прекрасно. Теперь даже взлететь не могу. Придётся ползти. Я быстро стёрла остатки вселенной и со стула буквально свалилась. А потом, с достоинством червя, поползла в сторону гостиной. Может, и правда поставить сюда инвалидную коляску? На всякий случай. С гравировкой. «Великая и Могучая». Мда. Было бы крайне неловко, если бы этот человек с оленьими ножками решил заявиться прямо сейчас. Не хотелось бы предстать перед смертным в виде ползающего бога. Эта мысль заставила меня перекатываться колобочком быстрее.