Чтобы они почувствовали себя ничтожно…

Утро в Нод-Крае обычно морозное и ветреное. Вдалеке пронзительно кричат чайки, вьющие гнезда для своих семей. Северное море безмятежно ударяет тихие волны о песчаный берег. На фоне птичьего крика они бесшумны, но настолько холодны, что касание к босым ногам безумца, вышедшего позагорать, ощущалось бы как удары раскаленным хлыстом по нежной коже. В Нод-Крае не так холодно, как в Снежной, но за все время жизни здесь Флинс так ни разу не решился ступить босыми ногами на обледеневший пляж. Иллуги тоже не позволено творить такую глупость: хоть золотая птичка выросла и возмужала, но осталась для альва такой же нежной и нуждающейся в защите, как в те времена, когда ее обледеневшее тело едва подавало признаки жизни и было принесено дворецким в поместье «Пламя иного мира». Теперь, правда, любимого приходится беречь не только от монстров снежных пустошей, дворцовых переворотов и наглых альвов, но и от самого себя. То ли ритуал деления вечности на двоих так повлиял, то ли возраст, но любимое сокровище Флинса последнюю сотню лет горячо стремилось защитить их новый дом, отчего время от времени попадало в передряги и зарабатывало новые шрамы. «Кирилл, не сердись, я хочу защитить тебя!» — говорил обычно провинившийся Иллуги, когда ему обрабатывают раны. Хитрая птичка говорила это с таким выражением лица, что взволнованному альву ничего не оставалось, кроме как сжать его в объятиях, уткнуться носом в пушистую макушку и слушать пульс и удары сердца. «Мой любимый господин, не забывай о себе, потому что без тебя меня не станет», — качал головой Флинс, на что Иллуги прижимался щекой к его плечу и виновато жмурил глаза. Он никогда не хотел вызывать волнения, но слишком старался сделать как лучше. И все же, его любили. Золотые глаза устремляются за горизонт на прибывающие корабли. Где-то там тоскует покинутая родина и дом, поместье, слышавшее мертвенную тишину тайны и влюбленный смех огня и иволги — место, где Флинс был аристократом, альвом и господином, а Иллуги — печальным камушком и ничтожным человеком. За линией, откуда поднимается солнечный диск, таится множество секретов их прошлого, но фэйри не тоскует по былым дням, не тревожится о том, что стало с останками былого величия и непростительных ошибок. Они захоронены на кладбище, и никто не посмеет тревожить их покой. Снежная не ждет альва. Там не осталось ничего важного, кроме старика Эйса, что каждый месяц сносно присылает письма из тундры и рассказывает о том, какие вкусы чая он опробовал, скрываясь в бессрочном изгнании от гнета Царицы. На той неделе был чай на еловой шишке. Флинс и Иллуги постоянно пробуют рецепты старого друга, и этот очень полюбился драгоценной пташке. Особенно — хвойный аромат чудного напитка. Пришлось раздобыть побольше шишек, чтобы любоваться, как наглое сокровище довольно сжимает в руках чашку с кипятком и прижимает холодные ноги к спине любимого фэйри. Драгоценный мальчишка полюбил дурную забаву — ходить босиком по каменному полу на маяке и отогреваться об пламенного альва. Драгоценный несносный мальчишка… Никак не отказать ему. Флинс нервозно смотрит вдаль, но не потому, что скучает по старым временам. Нет, он жутко взволнован предвкушением встречи с любимым, о чем говорит едва заметная улыбка на бледном лице. Его Иллуги был на заданиях неделю, после чего занимался обустройством новой базы светоносцев, пока Кирилл Чудомирович разбирался с мелкими монстрами в окрестностях и патрулировал территорию маяка. Эти двое редко разлучались надолго, поэтому альв невероятно переживал перед их встречей. Светоносцы — неплохое прикрытие для двух беглецов, которое работает последние сто лет. Старшина в курсе особенной ситуации двух сослуживцев, а остальные… Остальные просто считают, что два вечно молодых господина заключили сделку с Архонтом, и поражаются тому, как настолько разные люди уживаются вместе. Иллуги знают как хозяйственного и открытого малого, который вкусно готовит похлебку, всегда придет на помощь и, если надо, закроет собой. Флинса знают как бездушного затворника острова, где стоит старый маяк, как могильщика, что шепчет над телами покойных ратников странные слова на неизвестном языке с лицом, полным скорбного бесчувствия. Кто-то сочувствует бедному мальчику за то, что он тратит молодость на жизнь в окружении смерти на Кладбище ночи. Глупцы поговаривают: такова плата за вечную молодость — навечно быть связанным с могильщиком без чувств. Но Иллуги и Кирилла не волнуют грязные языки. Намного больше им нравится переплетение собственных уст, когда вечереет и в их уютный мирок проникает ночь. Ратники считают, что Флинс никогда не скорбел по-настоящему. Возможно, так и есть, однако никто из них не знает нерушимой истины — бездушный могильщик точно никогда не будет скорбеть над телом прекрасного мальчика с нежно-фиолетовыми очами. Однажды погорячившийся Иллуги пропал в битве с Дикой Охотой. Другие сокомандники успели похоронить его, но не прошло и часа, как он вернулся целым и невредимым, окутанный синим пламенем, что иногда щипало его за щеку, будто говоря с горькой нежностью: «Сумасбродное сокровище, доведешь меня до белого каления». Если вы спросите, как и что произошло на грани конца, командир отряда «Иволги ночного кошмара» ответит, что ему повезло с ангелом-хранителем, а Флинс закатит глаза, потому что «ангел» — слишком высокопарно для того, кто ближе к черту. И все же, Иллуги надо отдать честь: после того случая он перестал первым бросаться в бой. Есть кое-что поважнее, ради чего стоит поберечься. Кто-то слышал или придумал, как Кирилл говорил с ним по этому поводу: — Ты будешь подавать плохой пример нашему ребенку, моя драгоценность. Так что тебе следует остыть, если мы хотим когда-то усыновить дитя. — Вот черт, а ведь правда, не подумал… Нам действительно пора расширяться. — Нет-нет-нет. Только после того, как ты перестанешь бросаться из огня да в полымя, — отмахивался альв, не готовый скорбеть над телом любимого вместе с дрожащим от рыданий ребенком. Пока Кирилл предавался воспоминаниям, а его хитрые глаза посмеивались, ведь дома Иллуги ждал сюрприз, на горизонте возник корабль ратников, у борта которого суетилась счастливая фигурка. Она чуть ли не прыгала от радости и махала руками, потому что безумно соскучилась по тому, кто ждал на берегу. Вскоре Флинс будет счастлив узнать, что его любимое сокровище на миссии было крайне осторожно, не заработало новых ран и занималось в основном готовкой супчика. Все чинно, спокойно и безопасно, если не учитывать, что теперь Иллуги носится по кораблю так, будто грохнуться оттуда хочет. Да, не нужно иметь подзорную трубу, чтобы узнать, кто это так суетится. — Кирилл!!! Я нашел для тебя камушки!!! САМЫЕ КРАСИВЫЕ КАМУШКИ! ТЫ ТАКИХ НЕ ВИДЕЛ! — кричит Иллуги так звонко, что его голос оглушает округу. Он не только вкусно готовит похлебку на их маяке, но и находит самые красивые камушки для своего коллекционера при каждой вылазке куда-то. На лице альва скользит счастливая улыбка. Идеальное утро.

***

День в Нод-Крае всегда громкий и шумный. Люди Нашгорода выбираются на улицы. Кто-то веселится, кто-то пытается торговаться, кто-то отправляется учинить грабеж, а кто-то ведет любимого Иллуги на свидание. Они не так часто выбираются из уютно-мрачного гнездышка, так почему бы не воспользоваться случаем? Прогуливаясь по каменистым улочкам, Кирилл держит любимого под руку, сплетает его пальцы со своими и шепчет на ушко милые глупости, вычитанные в новомодных книгах: — Мой милый господин, изголодался ли ты по жару моих поцелуев за время нашей разлуки? — Совершенно немыслимо, Кирилл, где ты этого нахватался? — с хохотом смущается Иллуги, закрывая раскрасневшееся личико руками. — В книге о вампирах, которую нашел в библиотеке. Помнишь? Ты советовал мне получше познакомиться с современностью, — хитро улыбается Кирилл и оставляет на ухе своей птички маленький укус, что поднимает внутри волну трепета. — Когда я говорил, что мы похожи на вампиров, я не это имел ввиду, но мне определенно нравится. Ты невероятный, — смущенно бормочет Иллуги, скупая в лавочке оставшиеся книги про вампиров, чтобы его ветхий романтик просвещался и дальше. Когда он оборачивается со стопкой книг и открывает рот, чтобы что-то сказать, то тут же оказывается заткнут леденцом в форме птички, а его альв уже очаровательно хрустит леденцом в виде фонарика. Иллуги давно не плакал, но ему хочется рыдать от счастья, когда он понимает, с кем связал свою жизнь. Флинс спас его. Ради него уехал из дома. Разделил с ним свое бессмертие. Несмотря на все безбашенные поступки, ни разу не сказал бросить ратников, а лишь защищал и просил беречь себя. А теперь он покупает ему леденцы и читает книги, чтобы быть «современным». Последние сто лет Иллуги чувствует себя любимым и любит так сильно, что больно, потому что иногда кажется, что он делает слишком мало, чтобы показать, как много Кирилл значит для него. Мало просто всегда быть рядом, готовить вкусный ужин, целовать у камина и чистить его фонарь. Ох, с фонарями у них была одна забавная история. В то время они только прибыли на новое место, и Иллуги жутко хотел чем-то приободрить своего фэйри. Недолго думая, он притащил домой несколько красивых фонарей с украшениями, которые могли бы стать прекрасными домиками для его любимого синего пламени, — и неожиданно это заставило Кирилла Чудомировича впасть в хандру. Юноша ничего не понимал, пока альв после очередного принесенного фонаря не сказал ему: — Ты ищешь мне замену? Неужели мой фонарь… — Нет-нет, ты что?! Я просто думал, что тебе будет приятно, если появится новый красивый домик для твоего огня, — разволновался юноша, не представляющий, как это может выглядеть. — Моя драгоценность, — Флинс сжимал своего человека в объятиях, — пока ты рядом, мое пламя дома. — Конечно-конечно, но все же твой фонарь нужно почистить от копоти, — новые фонари улетели в мусорку, а старый отправился на чистку. Кирилл ненавидел влажную тряпочку, что промывала стекла его маленького убежища (огонь и вода — вещи несовместимые), но того, кто бережно наводил порядок, любил намного больше. Пока Иллуги вспоминал, из глаз скатились крупные слезинки, что на холодном ветру обратились льдышками. Обеспокоенный альв склонился к своему человеку и нежно покрыл поцелуями его глаза, чтобы не мерзли. Прошло сто лет, а его невероятное сокровище все еще умеет плакать: — Ты устал? Что-то болит? — Иллуги различает в словах Флинса тысячи чувств, которые никто более не способен разобрать. — Сердце, потому что я безумно соскучился по тебе, — наглая драгоценность отнимает у Кирилла леденец и жарко целует его в губы, пока сладости падают на асфальт. От доброй мисс в городе можно получить лишь по одному леденцу в день. Это его любимые леденцы, но намного больше их он любит целовать Флинса посреди улицы, чтобы все в мире знали: он — его семья, его любимый Кирилл. — Иллуги… — ошеломленно вздыхает альв, касаясь носом носа своего прекрасного супруга, — я тоже тосковал по тебе. Не знаю, как переживу твою новую поездку. — Думаю, столь длинные командировки — не мое, дорогой, — с улыбкой шепчет юноша и крепко сжимает своего Кирилла в объятиях. У них одно сердце на двоих, один без другого не протянет, но никто из них не против. На земле валяются книги и леденцы, а рядом с ними лежит альв, на котором устроился его любимый человек. Они рассматривают камушки, привезенные из поездки, и спорят о том, какой лучше. — Пора домой? — спрашивает юноша одними губами, когда время на часовой башне начинает близится к вечеру. — Пора, там заждался дар для тебя, — с нежностью обещает фэйри. Он обожает преподносить дары своему сокровищу так же сильно, как его сокровище любит делать его счастливым. Они стоят друг друга. В золотых глазах отражаются облака. Ближе к вечеру будет сильный ветер. Иллуги думает, что нужно поспешить на маяк, чтобы постирать и развесить простыни на сушку… Кирилл думает о другом, он зарывается носом в макушку своего задумчивого Иллуги, что уже грезит домашними делами, и вдыхает его аромат, смесь пламени, трав и мороза — так пахнет его счастье. Идеальный день.

***

Когда солнце лениво сползает за линию горизонта, на Нод-Край опускаются сумерки. С момента своего приезда в это место Иллуги считает вечер сакральным временем. Когда бывало трудно уснуть из-за стонов скитающихся душ, Кирилл прятал любимого в объятиях и колыбельным голосом рассказывал ему истории. В одной из них он утверждал, что пламя, горящее в сердцах двух людей, соединенных навечно, однажды может разгореться так сильно, что породит искру, и из нее явится чудо. — Какое чудо? — спрашивал постоянно Иллуги. — Каждому — свое, — с нежностью отвечал Флинс. Почему-то именно тем вечером после возвращения домой юноше казалось, что вечный огонь внутри них горит все сильнее и от него отлетают маленькие искры. То чувство невозможно было объяснить, но, ступив на остров, Иллуги рефлекторно пошел не к маяку, а в сторону могил. Он знал, что должен пойти именно туда, потому что его ждут, а Флинс с загадочной улыбкой следовал за ним. — Ты тоже это чувствуешь? — спросил растерянный юноша. — Нас ждут… — С того момента, как ты отплыл, это чувство все сильнее, моя драгоценность, мы почти пришли, — шептал Флинс, целуя подрагивающую от волнения руку. Среди инеевых цветов недалеко от могилы их ждал маленький альв… Его можно было бы счесть галлюцинацией, потому что альвы не рождались сотню лет: с тех пор, как Белый Царь испустил последний вздох, а фэйри было запрещено заводить семьи. С еще большей вероятностью его можно было посчитать заблудившимся ребенком, но ответом на все вопросы служили пушистые серые волосы и золотые глаза. Точно такие же, как у тех, кто нашел его. Без лишних слов Иллуги бережно склонился над дитем и крепко сжал его в объятиях, чувствуя, как сердце пропускает громкий удар, когда маленькие ручки зарываются в его волосы и среди мертвой пустоши раздается нежное детское урчание. Родное и любимое пламя теплилось в этом ребенке — их с Флинсом долгожданном чуде, ради которого юноша старался беречь себя, ради чуда, которое он ни за что не покинет… Кирилл склонился и бережно обнял свою семью. — Добро пожаловать домой, — сказал альв обоим сокровищам. — Кирилл, это сон или сказка? — тихо спросил Иллуги, поглаживая засыпающего малыша по волосам. — О нет, это всего лишь еще один вечер нашей вечности, дорогой, — посмеивался Флинс, касаясь пальчиком маленького носа ребенка, отчего тот сонно жмурился и расплывался в улыбке. — Вечер… А ведь и правда. Давай назовем его Илта, наш вечерний малыш… — с отцовской нежностью говорил Иллуги, целуя их дитя в лоб. Их идеальный вечер.

***

Ночь опустилась над Нод-Краем, и зажегся маяк на Кладбище ночи. Как привидения, белые простыни, подвешенные на него, раздувались шальными порывами ветра. На самой вершине маяка, недалеко от мнимых призраков, сидели две влюбленные тени и покачивалась колыбель с ребенком внутри. У дитя были острые альвийские уши, и оно радостно улыбалось своим грезам. Его сон стерегли духи всех тех, кого Кирилл Чудомирович проводил в мир иной, духи тех, за кого сражался Иллуги. Альв, сбежавший из Снежной ради настоящей жизни, и его человек сидели в объятиях друг друга и пили чай с можжевельником, грея руки друг о друга и о теплые чашки с напитком. По ночам им особенно нравилось мечтать о будущей вечности. Придет еще сотня писем с рецептами чая. Пройдет не одна миссия светоносцев. Сменится несколько поколений старшин. Подрастет Илта и раскроет свои волшебные способности. Флинсом будет прочитано много книг о вампирах, а Иллуги не раз приготовит любимую всеми похлебку и покроет лицо своего альва поцелуями. Пройдет утро, день, вечер, ночь, а за ними — вечность, и еще одна вечность. Быть может, когда-то Флинс и его семья вместе уплывут за горизонт, потому что в Снежной станет безопасно. На обломках старого особняка «Пламя иного мира» они встретят Эйса. И, быть может, старый дворецкий спросит у Флинса, прежде чем отправиться в мир иной: «Мой господин, спустя столько лет вы все еще считаете себя ничтожным по сравнению с людьми? Или вновь думаете, что люди ничтожны?» Синее пламя осветит путь старого дворецкого к душевному покою, потому что ответ его господина будет ответом живого сердца, который истиной застынет в вечности:

«Счастливый и любящий не может быть ничтожным»