Душа моя

У Рокэ Алвы, Первого маршала Талига, соберано Кэналлоа была проблема. И эта проблема носила имя Ричард Окделл. С самого начала было понятно, что идея брать оруженосца, а уж тем более Окделла, ничем хорошим не кончится, но кто ж знал, что НАСТОЛЬКО. И казалось бы в чём проблема. Ну глуповатый, ну рвётся вызвать на дуэль, ну проигрывает всё что можно и нельзя, а потом ходит с грустным, но всё ещё прекрасным личиком. Ну наивный, ну неопытный, ну красивый... А потом понеслось, да так, что любой лирический герой того же Дидериха обзавидуется. Он влюбился. Сильно, глупо, по-мальчишески, забыв о возрасте, положении и здравом смысле. Впервые в жизни Первый маршал Талига, грозный Ворон, чьё имя вызывало трепет у врагов и зависть у союзников, чувствовал себя зелёным юнцом, готовым на любые безрассудства во имя любви. Ему хотелось задаривать этого светловолосого мальчика цветами — охапками, корзинами, чтобы вся спальня утопала в аромате, чтобы на кровати соблазнительно лежали лепестки в форме сердца. Хотелось петь серенады под окном (он, конечно, пел в кабинете, глядя Ричарду в глаза. Он вкладывал сердце и душу, старые кэналлийские баллады звучали так проникновенно, что даже каменные стены, казалось, вздыхали). Хотелось одевать его в тончайший шёлк, окружать заботой, защищать от каждой тени, от каждого косого взгляда. Разумеется, большую часть этих желаний он осуществлял. Ричард был одет лучше любого придворного щёголя — и даже не подозревал, что мягкость ткани и безупречный крой — не просто забота монсеньора, а знак внимания. Рокэ неизменно оказывался рядом, когда юноша спотыкался на ровном месте, и его руки, поправляющие равновесие, задерживались на долю секунды дольше необходимого. Но Ричард, кажется, не замечал. Или делал вид, что не замечает. Устав от невозможности выговориться, Рокэ решил действовать тоньше. Он начал говорить на кэналлийском. Родной язык Ворона лился мёдом, когда предназначался Ричарду. Даже если Ричард не понимал смысла сказанного, то его реакция впечатляла: сердце мальчика начинало биться быстрее, а щёки заливались краской, что не могло не радовать Алву. Вид краснеющего Ричарда занимал почётное третье место в сердце Рокэ. Утро начиналось с того, что сонный Ричард спускался к завтраку, и Рокэ, отрывая взгляд от бумаг, с улыбкой произносил: — Eres hermosо, mi alma. («Ты прекрасен, душа моя») Ричард краснел и бормотал что-то про погоду. В коридоре, когда они случайно встречались, Рокэ мог остановиться, окинуть его долгим взглядом и тихо сказать: — Te ves maravillosa, mi amor. («Ты выглядишь чудесно, любовь моя») Ричард спотыкался,хватался за стену и думал, что у монсеньора, наверное, просто хорошее настроение. На тренировках, когда Ричард злился на свои неудачи, Рокэ подходил сзади, поправлял его руку с мечом и шептал на ухо: — Puedes manejarlo, cariño. («Ты справишься, дорогой») После этого Ричард фехтовал так,что сам себя не узнавал, приписывая успех внезапному приливу сил. А ещё были подарки. Изысканные, дорогие, всегда с короткой запиской на кэналлийском — «Para mi luz» («Моему свету»), «Con todo mi corazón» («Со всем моим сердцем»). Ричард хранил их под подушкой, но был уверен, что это какая-то ошибка. Наверное, монсеньор хотел отправить их кому-то другому, а слуги перепутали. Были и другие мысли, но углубляться в них не хотелось от слова совсем. Рокэ тем временем сходил с ума от ревности. Его мальчик слишком часто уходил с кузеном, слишком долго задерживался у королевы, слишком мило улыбался встречным девушкам. Каждый раз, когда Ричард исчезал из поля зрения, Ворон метался по кабинету, придумывая предлоги, чтобы его вернуть. Проверить отчёт, помочь с бумагами, просто составить компанию за ужином. Ричард являлся, смотрел на него своими огромными наивными глазами, и Рокэ забывал, зачем звал. Он просто хотел, чтобы тот был рядом. Всегда.

***

А Ричард… Он в свою очередь разрывался между надеждой и отчаянием. Он был безнадёжно влюблён в своего монсеньора. Он ревновал его к каждой юбке, к каждой улыбке, брошенной придворным дамам. И когда эти странные знаки внимания посыпались на него самого, он оказался на грани нервного срыва. Неужели Алву кто-то отверг? Неужели он теперь просто отдаёт ненужные подарки своему оруженосцу, потому что не знает, куда их деть? Эта мысль была невыносима. Но когда Рокэ говорил на кэналлийском — этом певучем, страстном языке, — у Ричарда подгибались колени. Ему хотелось рухнуть прямо здесь, в коридоре, на руки этого шикарного мужчины, прижаться к его груди, слиться в единое целое и никому не отдавать. Никогда. Он не понимал о чём идёт речь, но чувствовал интонацию — тёплую, собственническую, бесконечно нежную. И это сводило с ума. Однажды вечером, после особо тяжёлого дня, когда Ричард едва держался на ногах от усталости, Рокэ усадил его в кресло у камина в своём кабинете и налил вина сам, что настораживало и наводило на мысль о серьёзнном разговоре. В камине потрескивали дрова, за окном уныло завывыл ветер, но в комнате было тепло и уютно. Ричард смотрел на пляшущие языки пламени и чувствовал, как слипаются глаза. — Ричард, — тихо позвал Рокэ. Юноша вздрогнул, поворачивая голову. Маршал сидел напротив, и в его глазах отражался огонь, делая взгляд глубоким и загадочным. — Eres todo lo que tengo, — сказал он очень серьёзно. — No puedo imaginar mi vida sin ti. («Ты — всё, что у меня есть. Я не могу представить свою жизнь без тебя») Ричард замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Это было слишком. Слишком интимно, слишком проникновенно. Он не знал, что это значит, но слёзы почему-то защипали глаза. — Монсеньор, — едва слышно проговорил он. — Я не понимаю, что Вы говорите… — Знаю, что не понимаешь, — перебил Рокэ. Он встал, подошёл и опустился перед креслом на корточки, оказавшись с Ричардом на одном уровне. — И это меня раздражает и умиляет. И сводит с ума. Его глаза горели решимостью. Он взял ладонь Ричарда в свои руки, поднёс к губам и поцеловал. Медленно, с чувством, глядя прямо в глаза. — Я говорю тебе о любви, мой невероятно глупый, милый мальчик. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. А ты думаешь, что это просто ничего не значащие слова, — его голос дрогнул, чего никогда раньше не случалось. — Что мне ещё нужно сделать, чтобы ты понял? Что входит в ваши Надорские традиции ухаживания? Жертвоприношение? Может мне написать кровью? Скажи, я всё сделаю. Ричард смотрел на него, боясь дышать. Смысл сказанного доходил медленно, сквозь пелену неверия и надежды. — Вы серьёзно? — выдавил он. — Вы же… Вы могли бы выбрать любую. Любую самую прекрасную женщину в Талиге или любого достойного мужчину. А я… я просто… — Ты просто — всё, — твёрдо сказал Рокэ,— Ты мой свет в этом полном интриг и коварства королевстве. Ты — единственный, из-за кого моё сердце бьётся быстрее. Ты моя самая главная слабость. И если ты сейчас скажешь, что не чувствуешь того же, я отпущу тебя. Но сначала знай: за всё это время ты стал центром моего мира. Только ты. Ричард не выдержал. Он подался вперёд, обвивая его шею руками. Тот вздрогнул, потом обхватил его в ответ, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что это мираж. Держа в руках своё сокровище становилось легче дышать. — Я люблю Вас, — глухо, в ткань камзола, сказал Ричард. — Я так давно Вас люблю, что уже не помню, как это — не любить. Я ревновал Вас к каждой… я думал, что Вы никогда… я боялся… — Тише, — прошептал Рокэ, гладя его по спине. — Тише, mi pequeño. Я здесь. Я никуда не уйду. Я тебя не отпущу и не оставлю. Мне нужен только ты. Я всегда буду рядом. Ричард кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал, как тепло разливается по всему телу, как страх отпускает, уступая место любви, которая оказалась взаимной. В камине трещали дрова, за окном завывыл ветер, а на полу у кресла оруженосец млел в объятиях своего эра, и это было правильнее всего на свете. — Eres mío, — тихо, почти беззвучно, произнёс Рокэ ему в макушку. — Y yo soy tuyo. («Ты мой. И я твой») — Что это значит? — спросил Ричард, поднимая заплаканное, счастливое лицо. — Это значит, что тебе, радость моя, придётся выучить кэналлийский, — усмехнулся Рокэ, и в его глазах плясали те же чёртики, от которых у Ричарда всегда подкашивались колени. — Потому что я намерен говорить тебе о любви каждый день. И хочу, чтобы ты понимал, вне зависимости от языка. — Я согласен, — выдохнул Ричард. — На всё согласен. И поцелуй в который его втянул Рокэ, был красноречивее тысячи слов на любом языке. А когда язык Рокэ проник в рот Ричарда, тот успешно забыл всё, что знал. И позволил себе таять в любимых руках.