После боли

SmokeFishe — Sinking Inside Yourself

_____

      Мэтт вот-вот уедет.       И это, вообще-то, было обидно для Скотта. Не так, конечно, чтобы тут же вскочить и помчаться домой, проклиная мир и самого Мэтта, но… раздражала ситуация. Он же хотел не этого. Он хотел сейчас лежать в руках Мэтта, целовать его с ленцой, подсматривая за ним из-под ресниц, лезть под его ладонь и ластиться, прижимаясь к его груди и прислушиваясь к стуку сердца. Хотел продолжения ночи до самого утра.       И, чёрт возьми, хотел сам подарить удовольствие мужчине, в которого уже был влюблён по самую макушку. Хотелось услышать хоть немного сорванного дыхания Мэтта, почувствовать желание того через прикосновения.       На этой мысли он услышал, как замок входной двери прокрутился два раза и стало совсем тихо. Скотт постарался разобраться, что вертится в голове, но мысли сбивались, налетали. Он нападал на себя потоком вопросов: что это сейчас было? Сцена? Не сцена? Просто секс? Или уже не просто? Что-то тематическое? Полутематическое? И сразу же споткнулся об это слово, бывает ли вообще такое — «полу». Вряд ли. Скорее уж репетиция. Или случайность. Или всё-таки его ошибка.       Стал думать, что Мэтт, действительно, хотел только показать верёвки, а вот сам Скотт, это же он полез… И теперь в голове крутилась только одна противная мысль: он снова всё испортил.       Скотт поютился под пледом, не открывая глаз. Хотелось как будто пообижаться на Мэтта за то, что уехал, но сил и эмоций не хватало ни на что после такого необычно-яркого оргазма.       «Что он там говорил про спальню? Сейчас ещё двадцать секундочек и пойду туда».       Кровать Мэтта в фантазии Скотта виделась широкой и мягкой, с белым хрустящим постельным бельём и подушками, которые обещают самые добрые сны. Спустя минут десять он всё-таки поднялся. Вынырнув из-под пледа, он его аккуратно сложил и оставил на спинке дивана. Попил воды и пошёл в спальню. Комната была просторной и тёмной. Постельное на кровати оказалось не белым, а тёмно-серым. А в остальном — всё так, как и представлялось. К тому же здесь очень приятно, едва уловимо пахло чем-то знакомым.       Когда Скотт лёг, по привычке хотел подумать о том, что чувствует, раскрутить это, но сразу же провалился в крепкий и спокойный сон.       Первый раз он проснулся спустя час. Но Мэтта не было дома по-прежнему. От этого на удивление не стало тревожно. Он просто перевернулся на другой бок и тут же уснул. А вот когда он проснулся в следующий раз, обнаружил себя прижимающимся щекой к спящему рядом мужчине. Он улыбнулся сквозь сон, сполз немного с подушки, потому что захотелось уснуть так же, как было в день, когда Мэтт остался у него — уткнулся лицом в бок лежавшего на спине мужчины. На уровне органики хотелось быть под ним. Так ощущалось уютнее и правильнее. Скотт хотел ласково обнять, но не решился. Однако всё равно он засыпал с чувством абсолютного счастья.       …       Когда Скотт проснулся, он не сразу открыл глаза. Сначала просто нежился, ощущая и наслаждаясь увесистым теплом — большая ладонь лежала у него на боку. Он чуть подался назад, бессознательно проверяя, не исчезнет ли.       Тепло не исчезло. Наоборот, пальцы чуть сжали кожу.       — Доброе утро, — тихо сказал Мэтт.       Скотт разлепил один глаз.       — Доброе, — зевая, протянул и тут же спрятал лицо в подушку. — Сколько времени?       — Почти девять. — Мэтт улыбнулся и провёл ладонью по боку выше, к рёбрам. Скотту этого хватило, чтобы окончательно проснуться телом.       — Прости за вчерашнее, — продолжил Мэтт.       Скотт чуть повернул голову.       — За что?       — За то, что уехал.       — А-а.       Он хотел сказать, что вообще-то планировал за это покусать Мэтта, но вовремя вспомнил, что такая шутка будет играть не теми нотами звучания. Поэтому он только снова зевнул и прижался к подушке.       — Так не должно было выйти. Но я не мог не поехать.       — Я понял. Всё ок.       — Не уверен.       — Я понял, что у тебя там что-то типа срочное было.       Мэтт немного помолчал, смотря на Скотта. Потом большим пальцем медленно провёл по талии парня.       — Я вчера спасал жизнь человеку, который сам с собой уже много лет справиться не может.       Скотт окончательно открыл глаза.       — В смысле?       — Он мой клиент уже три года.       — Охо… Наверное, ему очень плохо… Внутри, в смысле.       — Да.       — И вчера он?..       — Позвонил в очень плохом состоянии. Если бы я не приехал, то с большой вероятностью его уже не было бы.       Скотт молча смотрел на Мэтта всё так же — одним глазом, который не закрывался подушкой. Ему даже стало немного стыдно. Сам же работает тем, кто помогает людям выздоравливать и жить. И его работа тоже строится на том, чтобы спасать.       — Он сейчас в порядке?       — Относительно.       — Это как?       — Жив и не один сейчас. Уже под наблюдением психиатра в больнице.       — Вы вместе работаете?       — В тандеме с психиатром, да. Без него там было бы не вытянуть.       Скотт увёл взгляд в сторону.       — Я рад, что у твоего клиента ты. Ему повезло.       Мэтт улыбнулся.       — А я думал, утром ты будешь заслуженно бубнить на меня и обижаться.       — Вообще-то, я собирался.       — И?       — Передумал.       — О как. Отчего же?       Скотт полностью уткнулся лицом в подушку.       — Просто передумал.       Мэтт наклонился и поцеловал его в плечо. Скотт замер от неожиданности, но тут же расслабился.       — Когда у тебя выходной?       — Через три дня, кажется.       — Потемачим?       — Эм…       Мэтт убрал руку со Скотта и устроился почти так же, как лежал тот. Только лицо, конечно, не прятал в подушке, он полностью повернул голову к парню.       — Не уверен, что понял твоего ответа.       — Ну… да… — Скотт чуть повернул голову. Теперь один глаз всё-таки видел Мэтта. — Да.       Мужчина улыбался глазами, и Скотт отчётливо видел, как тому нравится смотреть на его смущения. Он заботливо потянулся и убрал с лица парня край подушки, за которым тот прятался.       — Посмотри на меня.       Скотт посмотрел и сразу же задал вопрос, который горел красными неоновыми буквами в сознании.       — И что будет?       — А что ты хочешь?       — Я не знаю.       — Идеи? Пожелания?       Скотт снова уткнулся лбом в подушку и что-то произнёс.       — Попробуй ещё раз, я тебя не понял. — слегка прищурив глаза и улыбаясь, сказал Мэтт.       Повторять свой ответ, который на самом деле был услышан и понят, Скотт не рискнул. Поэтому спросил аккуратно:       — Можно я подумаю и скажу позже?       — Конечно, можно.       На этом пытка смущением была наконец-то закончена. В награду за неё и за ответ Мэттом был подарен нежнейший поцелуй.

***

      Спустя месяц       Мэтт встречал своего обожаемого мальчишку после смены с букетом роз. Скотт вначале даже прошёл мимо на несколько шагов. Просто мозг никак не сопоставил Мэтта у машины, себя и огромный тёмно-бордовый букет в его руках. Скотт сделал ещё пару шагов, остановился, обернулся и уставился на мужчину.       — Это что такое?       Мэтт чуть приподнял брови, слегка улыбаясь.       — Цветы.       — Я вижу, что цветы. Я, в смысле… кому? Ты кого-то ещё тут ждёшь?       — Цветы тебе.       Мэтта забавляла красноречивая и совершенно неконтролируемая мимика.       — Мне?..       — Тебе, моё сокровище.       — А… зачем? Зачем мне цветы? И причём такие… огромные.       Вопрос Скотта показался Мэтту и смешным, и грустным одновременно.       — Потому что мне захотелось подарить тебе цветы. Кажется, всё логично, не?       — Просто так? Ни за что?..       Скотт осторожно взял букет, не очень понимая, что с ним делать в принципе. Но уже через несколько секунд начал смущённо-довольно улыбаться и рассматривать плотные тёмные бутоны.       — Мне в жизни никогда не дарили цветов… Тем более таких прекрасных!       — Правда?       — Угу. — Скотт боязно коснулся пальцем по бархатному краю одного из цветков. — Вообще никогда. И это, оказывается… — он поднял взгляд, улыбаясь уже совсем открыто и восхищённо, — непередаваемо приятно. Спасибо! У меня слов нет, спасибо огромное!       Мэтт нежно чмокнул его в нос. Не хотелось расплёскивать нежность на парковке.       — Теперь буду знать.       — Что знать?       — Что тебе приятно получать цветы.       — Э-э… Нет, не надо теперь каждый раз… — протараторил Скотт, меняясь в лице. — Я не намекал ни на что, я просто-…       — Скотти.       — Что?       — Садись в машину.       Скотт сел, положив букет на колени, и всю дорогу до дома то и дело смотрел на него.       — Дома тебя ждёт ещё один подарок, — удивил Мэтт, выезжая с парковки.       Скотт резко повернул голову.       — Чего?!       — Ещё один подарок. Что-то мне подсказывает, что он тебе понравится больше цветов.       — Какой? — Глаза тут же заблестели.       — Увидишь.       — Мэ-этт.       — Я не скажу, можешь даже не пробовать допытываться.       — Но ты первый начал! — Скотт прищурился. — Это еда?       — Ты голоден? Хочешь заедем куда-нибудь и поужинаем?       — Нет. Я теперь хочу быстрее домой. Это что-то для дома? Мои любимые свечи?! Те, с треском, как камин?       — Нет. Это не для дома.       — Для меня?       — Да.       — Хм… Дай подсказку.       — Не-а. — Как же Мэтту нравилось, как он распалил интерес Скотта. Он был в восторге от его реакции.       — Первую букву дашь?       — Нет.       — Ну, Мэ-этт!       Довольная улыбка украшала лицо мужчины.       — Сначала назови все варианты, а потом я подумаю.       Скотт, конечно, бросился перебирать. Говорил всё подряд, что приходило на ум. Но Мэтт на всё отвечал одинаково спокойно: нет. Нет. Нет. Тоже нет.       От последнего варианта он рассмеялся:       — Сокровище моё, почему лампа?!       — Не знаю, я в панике! У меня слова закончились.       — У меня теперь очень много вопросов по поводу некой лампы. Ты хочешь какую-то определённую лампу? — Мэтт издевательски улыбнулся.       — Дай первую букву. Я заслужил, мне кажется. Если ты не скажешь её, я не знаю, что… я тебя покусаю.       — О-ёй, как страшно! Наказания не боишься?       — А вот нет, представь себе, не боюсь. Я на полном серьёзе — я себя уже не контролирую. Буква, Мэтт!       До дома оставалось совсем ничего, от силы минут пять.       — Согласен. Заслужил. Держи первую букву — Д.       — Д?..       — Д.       — Это не подарок, а чистой воды издевательство. Это ситуацию вообще никак не исправило. Скажи вторую тоже.       Мэтт засмеялся.       — Ты сам просил букву, я тебя не заставлял. Ты мог предложить, не знаю… наводящие вопросы. Про букву — твоя идея.       — Д… А я знаю! — расплылся Скотт в улыбке победителя. — Девайс! Бинго, да?! Вибратор? Плётка? Стек? Кнут?.. Да ты садист, в курсе?       — Почему это? — Мэтт улыбался. Он был совершенно счастлив.       — Потому что издеваешься над моей фантазией!       — Счастье моё, мы не добрались ещё до того, что в шкафу. Давай мы пока ещё поползаем, м? И вообще, сколько откровений. Покусать, садист… сплошные угрозы. Кто-то себе сегодня уже организовал весёлый вечерок.       — Обещаешь?       — А что, хоть когда-нибудь было не выполнено моё обещание?       — Дракон?       — Нет, сокровище моё, это не дракон.       — Ты не подаришь мне дракона… Жаль, конечно.       В лифте Скотт продолжал думать.       — Дверь. Диван. Духи. Десерт. Я не знаю… Что ещё есть на «Д»? Дрова. Доказательство. Дом. Два. Дым. О! Мы кальян покурим вместе?       Раздевшись, они прошли дальше. Скотт положил цветы на стол, начал искать в шкафчике вазу, но тут же замер, потому что Мэтт стоял с небольшой чёрной коробкой.       — Иди сюда, счастье моё, — подозвал он.       Как только Скотт подошёл, Мэтт вложил её в его ладони.       — Открывай.       — Мне страшно, — прошептал парень.       — Я рядом. Не бойся, мой хороший.       Скотт нервно хихикнул и открыл.       На тёмной ткани лежал ошейник. Мягкая чёрная кожа. Маленькое металлическое кольцо спереди. Красивый, элегантный. А Скотт, кажется, перестал дышать. Просто забыл, как это делается от шока восторга. Он смотрел на ошейник и не мог сразу поднять глаза на Мэтта. Для Скотта это был не просто подарок. Это было что-то другое. Гораздо большее.       — Почему «Д»? — спросил он наконец, поднимая глаза.       — «Для моего сокровища подарок» — тут первая буква «Д». Не так ли?       — Ты правда издеваешься надо мной.       — Совсем немного. Тебе нравится? Что скажешь?       — Мэтт… Это… — Скотт сглотнул. — Это значит?..       — Хочешь, я скажу, что это значит для меня?       Мэтт забрал коробку из его рук, достал ошейник.       — Ты, кстати, почти угадал — «доказательство». Это значит, что я выбираю тебя. Не на одну сцену или месяц, не на «попробовать, как получится, а наутро забыть». Хочу, чтобы ты всегда был в моей жизни, любовь моя. Позволишь мне такое счастье?       — Л-…       — Да. Я помню, что тебя пугает слово на букву «Л», но я люблю тебя, мой прекрасный мальчик.       Скотт поднял на него влажные глаза.       — Как ты узнал, что я хочу?       — Я просто тебя понимаю.       Вот тут всё внутри Скотта наконец сдалось. Что-то невыносимо горячее и огромное поднялось в груди. Стало совершенно невозможно делать вид, что он справляется с тем, что происходит внутри.       — Мне можно?.. — спросил он и сам не понял, о чём именно. — Можно потрогать? — Он коснулся кожи кончиками пальцев. Потом смутился от своей такой реакции. — Господи боже, я реально как идиот.       Мэтт вздохнул:       — Кажется, сегодня до чего-то интересно мы так и не доберёмся, пока будем разбираться с твоими наказаниями за весь вечер.       — Прости… Просто… — Он провёл пальцем по маленькому кольцу. — Я очень этого хотел. Даже боялся этого хотеть… А ты…       — Ты не обязан соглашаться. Можешь подумать.       — Нет, я хочу.       — Тогда слушай внимательно. Ошейник носишь ты, но он принадлежит мне. Как и ты сам целиком и полностью. Я ошейник надеваю и я его снимаю. Если вдруг происходит ситуация, что тебе нужно его снять, ты спрашиваешь у меня на это разрешение. С надеть обратно — то же самое.       — Каждый раз?       — Каждый раз.       Скотт смотрел на него широко раскрытыми глазами. И там было такое откровенное, беззащитное счастье.       — А если я забуду? — тихо спросил Скотт. — Я могу, я знаю же себя.       — Не забудешь. А если вдруг — накажу не на шутку. Поэтому не рекомендую.       Скотт смотрел на Мэтта, и ему казалось, что он стоит в какой-то невероятной точке собственной жизни.       — Надену? — спросил Мэтт.       Скотт хотел ответить спокойно и уверенно, но получилось совсем-совсем шёпотом.       — Очень хочу.       Кожа ошейника коснулась шеи, и Скотт сразу закрыл глаза. Мэтт застегнул пряжку, проверил пальцами, не туго ли.       — Не давит? Покрути головой.       Скотт покрутил, а потом покачал головой.       — Словами, счастье моё.       — Не давит. Удобно.       — Красивый, — сказал Мэтт.       — Я? — Счастливые влажные глаза светились алмазным блеском.       — Ты, моё бесценное сокровище.       — И он?       — И он.       — Мне идёт? Тебе нравится?       Мэтт обнял его со спины и повернул к зеркалу, что висело на стене. Положил ладонь на живот и чуть притянул к себе. Второй рукой коснулся кольца на ошейнике.       — Очень идёт.       Скотт счастливо зажмурился. Одно это «очень» сделало с ним что-то совершенно неприличное. Он открыл глаза и посмотрел на них в отражении. На себя в ошейнике. На Мэтта за своей спиной.       — Я твой саб, но ошейник принадлежит тебе, а не мне, хотя ношу его я… Так?       — Верно.       Скотт улыбнулся, глаза уже совсем подозрительно жгло, но он решил, что сегодня имеет право быть жалким со своими слезами. Или красивым, как сказал Мэтт?.. Или счастливым, как чувствовала себя душа?..       Хотя чёрт его знает, где там сейчас была тонкая грань между всем этим.       Скотт повернулся в руках, прижался всем телом и поцеловал. Мэтт провёл пальцами по шее, поддел кольцо совсем легко и потянул на себя.       — Возьми сейчас телефон, засеки тридцать минут. И ровно через полчаса я тебя жду в спальне. И чтобы на тебе ничего не было.       

Dana Dentata — Daddy Loves You

_____

      Скотт вошёл в спальню на семь минут позже назначенного времени. Мэтт сидел в кресле. В его внешнем виде, в отличие от Скотта, почти не было изменений. Он лишь расстегнул рубашку и для удобства закатал рукава. На кровати рядом лежали: стек, зажимы с тонкой серебристой цепочкой между собой и какая-то тёмная баночка.       Как только Скотт всё это увидел, ему показалось будто ошейник ещё плотнее впился в кожу строгим напоминанием. На парне не было ничего, кроме ошейника, и всё равно он никогда ещё не чувствовал себя настолько защищённым.       — Ты опоздал, радость моя. На колени.       Колени тут же коснулись пола. Он выпрямил спину, положил руки на бёдра и заставил себя смотреть на Мэтта, хотя хотелось опустить голову. Очень хотелось. Но он уже знал: Мэтт не любил, когда он уводит взгляд без разрешения.       Мэтт взял стакан воды, сделал несколько глотков. Только после этого поднялся и подошёл к Скотту. Остановился перед ним, недолго смотрел сверху вниз — на колени, разведённые достаточно широко, на руки, напряжённо лежащие на бёдрах, на грудь, которая ходила ходуном. И наконец на ошейник. Он чуть приподнял голову.       — Ты опоздал, — повторил он.       — Да, Господин.       — Почему?       Скотт открыл рот. Закрыл.       — Я… смотрел на себя. Рассматривал…       — И что увидел?       — Не знаю. Не определил. В целом разглядывал.       Скотт отвёл взгляд от лица, опустив голову, но Мэтт не позволил этого сделать.       — В глаза, радость моя. Это во-первых, во-вторых — не верю.       Скотт сжал пальцы на бёдрах.       — Что ты увидел, мой хороший?       Скотт поднял глаза, в которых была целая палитра эмоций.       — Увидел вашего саба, Господин. Я рассматривал ошейник на себе, не мог оторваться. Я пытался, честно! Но глаза не отлипали от отражения. Я трогал и трогал его. Он так прекрасен! Спасибо, Господин! Сегодня, пожалуй, один из самых моих счастливых дней. Спасибо!       — Вот теперь верю.       Мэтт провёл большим пальцем по краю ошейника, проверяя, не давит ли всё-таки. Потом коснулся пульса на шее. Скотт стоял неподвижно, как только мог, но Мэтт чувствовал, как в нём уже всё рвётся наружу.       — И на сколько ты опоздал?       — На семь минут, Господин.       — За каждую минуту — пять ударов. Сколько всего?       — Тридцать пять.       — Полностью.       — Тридцать пять ударов, Господин.       — За что?       Скотт хотел ответить первым, что пришло в голову — за опоздание, это же так очевидно. Но Мэтт держал взглядом так ощутимо, что иная версия ответа вылетела сама собой:       — За то, что заставил ждать вас, мой Господин. Это неприемлемо.       — Умница.       Он направился к креслу. Устроившись, сказал, похлопывая себя по колену:       — Ползи ко мне, мой хороший. По дороге захвати зажимы. Покажу тебе новые ощущения.       Скотт опустил ладони на пол и пополз к кровати, стараясь не торопиться и не выглядеть слишком жадным до приказа. Получалось неплохо, ему можно отдать должное. Было видно, что старался.       А Мэтт с жадным удовольствием наблюдал, как ошейник чуть двигается по шее при каждом движении. С не менее жадным удовольствием смотрел, как Скотт осторожно берёт зажимы с кровати. Мэтт откинулся глубже в кресле и молча ждал. Парень дополз до него и протянул раскрытую ладонь с зажимами.       — Пожалуйста, Господин.       — Какой вежливый сегодня, и собранный, — с ехидцей заметил он.       — Стараюсь, Господин.       — Вижу.       Пальцы Господина прошлись по одному соску, потом по второму. Скотт сбился на вдохе и подался грудью вперёд. Мэтт усмехнулся, ведя взглядом от сосков к паху.       — Вот так сразу? Быстро ты.       Скотт покраснел, отводя взгляд.       — Простите.       — За что это? — Мэтт снова провёл пальцем по соску, но уже сильнее, растирая. — О чём думал, когда рассматривал ошейник?       Скотт зажмурился.       — Радость моя, глаза.       И вновь глаза в глаза.       — Да, Господин, простите.       — Так о чём думал?       — Я…       Мэтт растирал соски неторопливо. Смотрел то на лицо Скотта, то как кожа под пальцами темнеет и соски становятся твёрже. Скотт пытался стоять неподвижно, но цепочка зажимов лежала у Мэтта на колене и поблёскивала, приковывая к себе внимание. Скотт косился на неё, хотя явно старался этого не делать.       — Я думал…       — Боишься зажимов?       — Да, Господин. Наверное.       — Хочешь?       Мэтт чуть сжал сосок пальцами. Скотт вздрогнул и всё-таки ответил:       — Да.       — Полностью.       — Да, Господин, хочу попробовать.       — Умница. Ты такой умница у меня, Скотти.       Когда первые металлические лапки сомкнулись, Скотт резко втянул воздух и задержал дыхание.       — Дыши, мой хороший.       Скотт послушно сделал выдох.       — Очень хорошо.       Второй зажим Мэтт закрепил не сразу. Сначала снова огладил грудь, провёл пальцами по рёбрам. Скотт уже смотрел на его руку с мыслью, что не может решить — сейчас молить уже, чтобы побыстрее, или наоборот оттягивать момент ещё хотя бы секунду.       Кусачие металлические лапки вонзились во второй сосок.       Скотт не удержал тягучий стон, тот сорвался сам собой. Цепочка между зажимами провисла аккуратной серебряной дугой. Мэтт подхватил её кончиком пальца и слегка приподнял. Вот совсем немного. Скотт сразу потянулся за этим движением, втягивая воздух.       Мэтт довольно улыбнулся.       — Ну надо же, — протянул он, чуть потянув цепочку ещё на миллиметр. — А внизу у нас, кажется, вообще всё без возражений.       Скотт вспыхнул пламенем смущения.       — Господин…       — Что, душа моя? — Мэтт отпустил цепочку. Она упала, качнулась, отчего Скотт снова дёрнулся. — Даже делать вид не буду, что не замечаю. Мой хороший, ты сейчас настолько убедителен, что мне даже спрашивать неловко, нравится ли тебе.       Скотт опустил голову, но Мэтт тут же поймал его за подбородок и вернул взгляд обратно.       — Это моё удовольствие и комплимент тебе.       — Спасибо, Господин, — прошептал до жути смущённый Скотт.       — Вот так лучше.       Мэтт ещё раз провёл пальцем под цепочкой, приподнимая ту.       — Больно?       — Да, Господин.       — Слишком?       — Нет.       — Нравится?       Скотт закрыл глаза, но успел открыть сам, без напоминаний.       — Да, Господин.       — Мой хороший мальчик. — Мэтт провёл ладонью по его щеке, потянул к себе. — Теперь иди ко мне.       Скотт сразу неловко поднялся с колен, и Мэтт уложил его поперёк своих бёдер животом вниз. Парень очень старался не задеть цепочку на груди. Но стоило ему устроиться, как та всё равно качалась, провисая. Зажимы потянули кожу, и он тут же застонал в сгиб локтя. Мэтт положил одну ладонь ему между лопаток, удерживая, а второй провёл по напряжённым ягодицам.       — Вот теперь совсем красиво и как надо, — он гладил Скотта с сумасшедшим удовольствием. — Ошейник на месте, зажимы на месте, мой сладкий мальчик тоже там, где и должен быть.       Мэтт чуть наклонился.       — Тридцать пять ударов, Скотти. Не за то, что плохой. А за то, что, мой хороший, ты должен помнить: я не должен тебя ждать.       — Да, Господин.       Скотт сжался, но шлепков пока не было, лишь уже родные поглаживания.       — Сегодня ты не считаешь, а исключительно чувствуешь. Понял?       — Да, Господин.       — Руки не сжимай так сильно. Мои брюки не виноваты в том, что ты залипал на ошейнике.       Скотт попытался разжать пальцы, но выходило плохо. Мэтт провёл ладонью по коже, которая ещё не знала удара.       — Ты так напрягся, будто я тебя сейчас душить или топить буду.       И сразу раздался первый удар. Он не был сильным, но Скотт дёрнулся.       — Один.       Второй лёг рядом.       — Два.       И третий тут же по другой стороне. Скотт сжал губы. Эти удары были как будто настоящими по сравнению с тем, что были раньше до этого. Вообще, с этого раза Скотту показалось, что игры закончились.       — Три.       Ладонь, которая только что била, легла на разогретое место и растёрла жар.       — Нет, Скотти, не глотай звук. Хочу слышать тебя.       — Да, Господин. Простите.       Четвёртый и пятый удар были сильнее, и Скотт застонал уже вслух.       — Первая минута, моё счастье.       Скотт зажмурился.       — Глаза открой. Я не разрешал уходить внутрь себя.       — Простите, Господин.       — Исправляйся.       Шестой удар. Седьмой. Восьмой. К десятому Скотт уже перестал понимать, что смущает сильнее: боль или удовольствие от контраста, когда Мэтт гладит его между ударами.       — Вторая минута закрыта, мой хороший. Как ты?       — Хорошо, Господин.       Одиннадцатый удар заставил ёрзать. Пятнадцатый — податься вперёд, инстинктивно спасаясь, но Мэтт тут же прижал локтем поясницу, возвращая обратно.       — Лежать.       — Да, Господин, простите.       На двадцатом из горла вышел уже не стон, а всхлип. Мэтт наклонился и прошёлся невесомыми поцелуями по спине.       — Не стыдись. Ты очень красиво принимаешь. Ты даже не представляешь, насколько ты красив сейчас.       Скотт покачал головой, не поднимая лица.       — Стыдно, Господин. Мне до сих пор ужасно стыдно.       — Знаю, Скотти. Но ведь тебе это и нравится тоже. Только не путай стыд со смущением. Тебе не за что стыдиться, мой хороший. — Мэтт погладил алеющую кожу ягодиц. — И для меня и для тебя важно, чтобы ты не перепутал своё смущение с чувством неправильности. Ты не неправильный, Скотти. Ты — мой. И всё, что ты чувствуешь в моменте — правильно.       Перед последней пятёркой Скотту стало совсем невмоготу. Дышал часто, горло саднило от стонов, которые всё равно старался сдерживать.       — Что ты сейчас хочешь сделать? — спросил ласково Мэтт.       Скотт не понял вопроса.       — Не знаю.       Ладонь, что любовно скользила по коже, прижала поясницу.       — Знаешь. Что ты сейчас хочешь?       — Прижаться к вам. Обнять.       — После наказания.       — Как скажете.       Мэтт погладил по спине, между лопатками.       — Осталось пять.       Скотт тяжело выдохнул и угукнул.       — Словами, пожалуйста.       — Да, Господин.       — За что?       — За то, что заставил вас ждать.       Мэтт подарил тридцать первый удар.       — Мой восхитительный.       Тридцать второй.       — Мой добрый.       Тридцать третий.       — Мой желанный.       Скотт громко всхлипнул.       Тридцать четвёртый.       — Мой любимый.       Тридцать пятый.       — Мой родной.       Скотт обмяк не сразу, он ждал продолжения. Но когда Мэтт не поднял руку, а накрыл горящую кожу ладонью, до него дошло: всё, наказание закончилось.       — С-спасибо, Господин. Мне на колени снова? — он изо всех сил неумело притворялся спокойным.       — Не суетись, дождись команды.       — Простите.       — Я не ругаю, малыш, просто обозначаю.       И эти слова сделали как-то совсем плохо Скотту — почувствовал себя жалким несмышлёнышем. Мэтт, естественно, заметил это. Он взял парня за руку и несильно потянул на себя, усадил на колени боком, совсем осторожно, чтобы не давить на разогретую кожу. Не предупреждая, снял зажимы по очереди. Скотт дёрнулся, захлебнулся вдохом. Сосок под пальцами Мэтта стал невыносимо чувствительным. И боль не ушла, просто стала другой — горячей и пульсирующей.       Мэтт обнял и прижал к себе, разрешая:       — Обнимай теперь, как душа твоя хочет.       Скотт сразу обнял за шею и уткнулся лицом в плечо. Сначала просто часто дышал. Потом прикрыл глаза и стал целовать плечо по рубашке. Ткань оказалась невыносимо раздражающей. Он неловко и неуверенно отодвинул расстёгнутый ворот носом и губами, пока не добрался до кожи.       Мэтт молчал, ласково поглаживая спину. А Скотт целовал его плечо всё жаднее. Потом поднял голову. Глаза его были совсем туманными, влажными. Он посмотрел на рот Мэтта, потом в глаза, и спросил шёпотом:       — А поцеловать вас можно?       — Прям слово в слово, — улыбнулся Мэтт, гладя щёку, — как тогда, когда я приехал спасать тебя после твоей первой сессии.       — Точно. Я помню, вы тогда-…       Мэтт поцеловал. И с каждой секундой целовал всё глубже и грубее, а губы Скотта желанно-податливо следовали.       — Я надеюсь, вы трахнете меня сейчас? — со сладкой поволокой в глазах поинтересовался Скотт. — Оттрахайте, чтобы ни думать, ни двигаться, ни дышать не мог. Как тогда, на кухне. Залейте меня, чтобы всё текло и хлюпало, Господин, можно?.. Можно прямо сейчас? Или хотя бы отсосать можно вам, Господин?       — Какой же грязный рот у тебя, — усмехнулся Мэтт. И судя по улыбке, он получал удовольствие от услышанного. — Давай на кровать, зад повыше, голову в подушки. — он решил хорошенько поработать сегодня над смущением своего сокровища. Совсем откровенные позы Скотта вводили в восторг в прямом и переносном смысле.       Пока Скотт выполнял приказ, принимая позу, Мэтт спокойно разделся, неторопливо выбрал анальную пробку. Смазал её и ввёл в парня.       — Когда закончу с твоим ртом, при условии, что ты постараешься и я останусь доволен, я подумаю над твоей задницей. На колени теперь, радость моя.       Скотт, послушно вздрогнув, подскочил и опустился на пол. Мэтт сел на край кровати и мягко-требовательным рывком вжал лицо Скотта в свой пах; развёл колени шире, демонстрируя, насколько уже тоже хотел своего драгоценного мальчика. Его возбуждённый, тёмный, с опасной нежностью взгляд, плавил тело и душу Скотта.       — Руки за спину. Или на пол. Только губы и рот.       Собственное безволие и удушающее желание бесконтрольно отдало разум и тело инстинктам.       — Господин, я сейчас кончу только от этого, — мямлил парень, не открывая глаз, вылизывая член по длине.       — Только попробуй. Месяц не разрешу кончать. Лижи медленно.       Скотт жарко выдохнул, ведя языком по яичкам, поднимаясь выше.       — Умница, — прошептал Мэтт, дотягиваясь рукой до стека. Кожаный язычок мягко коснулся бедра, — мой старательный мальчик.       Скотт дрожал от запрета тронуть руками, как себя, так и Мэтта.       — Разрешите показать… как я х-хочу вас, Господин, — Скотт водил губами и языком по налитому возбуждением члену. Боялся без разрешения обхватывать член полностью. — П-пожалуйста, Господин…       — Счастье моё, ты такой развратный и похотливый. Никакой выдержки. — Мэтт обхватил член у основания и несколько раз пошлёпал парня по щеке головкой члена.       Зрелище, что было между ног, лишало его самого рассудка, но так хотелось продлить эту сладостную истому тела.       — Когда дрочил в последний раз, о чём думал?       — О вас, Господин, — не задумываясь и не поднимая век, произнёс Скотт, наслаждаясь вкусом и интимным запахом своего Господина.       — М-м… И что я делал с тобой?       — Я вам от-сасывал, — кончик языка ласкал кромку головки, боясь подняться даже на миллиметр, — разрешите покажу как, — язык влажно и размашисто прошёлся по всему стволу и своенравно-нагло проскользил по головке, слизывая капельку смазки. Мэтт сам уже тёк.       Скотту повезло, что он жарко и влажно обволок член ртом одновременно с разрешением своего Господина: «Ну, покажи».       Парню казалось, что он сейчас где-то за гранью блаженства. Он придвинулся чуть ближе. Голова плавно ходила из стороны в сторону, щёки втягивались. Хриплые выдохи удовольствия Мэтта сверху безбожно сбивали с ритма, распарывая последние слабые швы самообладания. Яички, анус с пробкой, промежность, веки — всё сжималось и поджималось, при каждом скольжении члена между миндалин.       Стек с каждым ударом опускался на кожу сильнее. Мэтт рывком за волосы притянул к себе и поцеловал. Целовал, будто уже трахал. И таким же резким движением вернул парня в позу, в которой тот делал минет.       — Продолжай.       Ладонь опустилась на затылок; пальцы прошли сквозь пряди, контролируя глубину и угол. А потом Мэтт закинул ноги на спину Скотта, удерживая голову на члене. Паника и восторг пылали разом. На миг Скотту показалось, что он сейчас задохнётся, но тут же услышал:       — Мгмм… умница, дыши.       Мэтт отпустил руку, а губы Скотта стали ещё влажнее от крайне обильного слюноотделения. Чужих ног на спине уже не чувствовалось; он причмокивал и постанывал, голова кружилась от нехватки воздуха и максимального возбуждения.       — Повернись спиной.       Взгляд Скотта был совершенно дезориентированный. Казалось, он мало понимал, что от него хотят, но инстинкты подсказывали. Он облизал истерзанные минетом губы от излишка слюны и вытер подбородок.       — Повернись ко мне спиной, — повторил Мэтт, ощутимо шлёпая стеком.       — Господин, трахните меня уже… п-пожалуйста. Я не могу больше. — Рука обхватила собственный сочащийся член. — С-сука. — прошептал умоляюще куда-то вверх, — я не могу больше терпеть.       — Руку убрал. Не убедительно просишь. — Мэтт играючи провёл ладонью по своему члену. — Хочешь отыметь меня тоже в рот? Нет? Ну ладно. — Мэтт выглядел устрашающе развратно. — Встань на четвереньки ко мне спиной.       Скотта уже колотило сексуальное бешенство с беспомощностью. И именно это дарило такой эротический восторг. Рядом с ним шмякнулась баночка со смазкой, которую подкинул Мэтт.       — Поласкай себя, хочу посмотреть.       Приказ прозвучал для Скотти самым настоящим облегчением. Пока он смазывал пальцы и вводил их по очереди вместо игрушки, выдыхая громко и с наслаждением, Мэтт поставил одну стопу на ягодицу парня, следом вторую с другой стороны.       Когда второй палец с лёгкостью заскользил в анусе, Скотт сам стал отчётливо понимать, что трахает пальцами сам себя. Он осмелел, чтобы взглянуть на своего дьявольского искусителя и вновь молить о том, чтобы его отымели. Он обернулся через плечо и пожалел, потому что то, что он увидел и спустя несколько секунд услышал, его лишило всего, кроме огненно-болезненного желания.       Мэтт сидел, упираясь стопами в его ягодицы, развратно надрачивая себе, непристойно облизывая приоткрытые губы и жадно рассматривая, как пальцы Скотта хлюпают в анусе. С его губ сорвалась хриплая фраза:       — Красивый вид, знаешь ли… Хочешь сделаю фото и потом покажу? Давай лучше видео снимем.       — С вашим членом во мне будет ещё лучше, считаю.       — Хах, думаешь? — Мэтт хлёстко ударил стеком по бедру, — повернись.       Не успел парень развернуться на ватных ногах, его тут же вжали лицом в пах снова. — Ну бери, раз так просишь.       Пока Скотт заглатывал и обхватывал уже стёртыми губами чертовски желанный член, пальцы Мэтта начали ласкать чувствительные соски после зажимов. Скотт даже не понял, как именно они уже оба были на кровати. Миг назад он стоял на коленях и самозабвенно отсасывал, а теперь уже лежал под Мэттом, прижимая колени к груди.       Жёсткий поцелуй больно сминал натёртые губы до всхлипов и стонов.       — О боги… Господин, наконец-то… трахните меня, трахните, трахните меня, — шептал Скотт, чувствуя, как крупная головка растягивает стенки ануса. Скотт улыбался слишком счастливо. Будто наяву стал видеть все красоты космоса.       — Так хотел быть оттраханым? — хрипло спросил Мэтт, касаясь губами его скулы.       Вместо слов Скотт только сорванно стонал во всю глотку. Ну как во всю… как получалось. Потому что Мэтт трахал, сжимая горло пальцами. Простыня уже почти вся сбилась в ком под спиной. Скотт вцепился в плечи Мэтта, но почти сразу понял, что держаться бесполезно. Толчки Мэтта его всё равно двигали. Казалось, всё тело хрустело от его силы. Кожа на ягодицах, как казалось Скотту уже успокоилась после наказания. Но сейчас по ней снова разливалась горячая и больно-жгучая пульсация от каждого жёсткого удара тела о тело. Всё ныло и горело. Весь Скотт погрузился в сладостно-болезненный жар. Он захлёбывался всем сразу: болью, стыдом, счастьем, возбуждением, кайфом.       — Гос-по-дин… — блеял он, закрыв глаза.       — Смотри на меня. Не закрывай глаза.       Скотт с трудом держал веки, но это стоило того — он мог рассмотреть лицо Мэтта.       — Мой похотливый мальчишка. Сам просил.       — Мг-х…       Скотт застонал ещё надрывнее, впиваясь ногтями в придушивающую руку Мэтта, даже не замечая этого, и провалился в белый шум. Всё тело свело оргазмом, дыхание перехватило то ли в стоне, то ли в рыдании. Его накрыло не волной удовольствия даже, а будто обвалом. До слепоты, звона в ушах; до ощущения, что он сейчас действительно перестал быть физическим телом, а стал просто желеобразной субстанцией.       Мэтт продержался ещё несколько движений. Кончая, он хрипло выдохнул в шею Скотта. Крепко-крепко обнял. Его тяжёлое дыхание горячо обволакивало наравне с руками. Скотт лежал под ним без единой мысли.       Мэтт ласково поцеловал Скотта в щёку и аккуратно вышел из него.       — Твоё желание исполнено, мой похотливый мальчишка.       Скотт жалобно выдохнул, а Мэтт довольно смотрел на него.       — Не думается, не дышится? — спросил он, ведя ладонью по животу с размазанной спермой.

SmokeFishe — Sinking Inside Yourself

_____

      Скотт едва-едва улыбнулся. Совершенно бессильно. Он со стоном повернулся на бок к Мэтту, уткнулся лицом в него, вдохнул запах кожи и пота.       — Я обожаю ваши стоны, Господин, — пробормотал он, наслаждаясь, как его стали обнимать. Сам Скотт лежал просто тряпочкой.       Мэтт чуть приподнял бровь.       — Только стоны?       В голосе явно была мягкая провокация. Скотт поднял на него совершенно пьяные глаза.       — Я всё в вас обожаю, Господин. Я… вас…       — Не надо, мой драгоценный. — Мэтт сразу понял и коснулся его губ пальцем. — Не говори. Я и так это знаю. И спасибо тебе за эту попытку сейчас. Я не тороплю тебя. Всему своё время. — Мэтт погладил его по щеке. — Прекрасный мой, для меня сейчас даже твоя эта попытка невероятно важна и ценна. Спасибо за неё.       — Нет, Господин, будет нечестно, если я промолчу. Особенно сейчас. Ведь я вас правда… люб-лю… тоже. И мне кажется, что я влюбился в вас, как только увидел впервые. Вы сразу у меня засели внутри. Я просто очень боялся в этом признаться по-настоящему. Но, если можно, мы не будем сейчас это мусолить? Если можно… А то и так много всего сейчас во мне, — парень потёрся щекой о горячую грудь, подарил несколько поцелуев.       Мэтт едва коснулся соска парня.       — Что скажешь про зажимы?       Скотт чуть дёрнулся.       — Ох, не думаю, что это моё любимое будет, но… это может быть интересным. Хотя, после вашей руки, я их уже и не чувствовал.       — Если их сорвать, будет очень интересно, поверь.       Парень блаженно улыбался, проваливаясь внутрь своих ощущений.       — Верю вам, мой Господин. Вы никогда меня не обманываете. Даже полуправд не говорите. А… можете что-нибудь рассказать о вас? Что-нибудь такое, чего я ещё не знаю.       — Ты ещё многого не знаешь обо мне.       — Факт.       — Хочешь расскажу смешную историю из детства о том, как я поймал рыбу и испугался её? — Мэтт улыбнулся.       — Хочу, мой Господин.       — Было мне десять лет, и отец взял меня с собой на рыбалку. Я очень ждал этого, потому что для отца рыбалка была его страстью. И значит сидим мы в лодке, и тут у меня начинает клевать-…       Скотт буквально урчал внутри, ему было совсем не важно, о чём говорит Мэтт, главное, чтобы продолжал так лениво поглаживать и что-то говорить. Просто ощущать это и слышать голос любимого человека — уже казалось невозможным пределом счастья. Но момент счастья стал пожираться внезапной тревогой.       — Господин, я перебью вас, простите, пожалуйста, я потом с удовольствием любое наказание за это приму… но можно мне, пожалуйста, задать вопрос?       — Что такое, радость моя? — Взгляд Мэтта тут же изменился.       — Вы не бросите меня, правда же?       Мэтт не кинулся с ответом. И от появившейся паузы Скотта словно ледяной водой окатило. Внутри всё моментально сжалось. Душа скукожилась от страха. Он даже уже успел пожалеть, что спросил, и поторопился как обычно отшутиться.       — Простите мне мою бестактность. Простите, я после секса всегда так туплю. Не обращайте внимания, пожалуйста. Так что там с этой рыбой было дальше? Вы отпустили её, да? А фото есть с того дня? Я бы с большим интересом посмотрел бы фото ваших родителей, если можно. Вы больше похожи на отца или на маму?       Но Мэтт уже смотрел на него, думая вовсе не о фото со дня рыбалки. Ему душой было больно за Скотти, ведь он понимал его вопрос и видел то, что стоит за ним. Это было про то, как Мэтт собирал его после первого опыта с Темой; про липкий ужас быть использованным и оставленным вновь; про тревожную выученную привычку заранее ждать, что любимый человек отвернётся, уйдёт, ничего не объяснив; это было про страх одиночества даже рядом с любимым человеком.       Мэтт убрал руку с его волос и раскрыл объятия.       — Иди ко мне ближе, душа моя. Вот так.       Скотт и так лежал на нём, но всё равно послушно подвинулся повыше, уткнулся носом в шею и замер, опутывая всем собой. Мэтт обнял его крепче. И обнял даже не как его Господин, и даже не как любимый мужчина. Обнял, как человек, которому стало больно от того, сколько страха умещается в одном вопросе, за который он к тому же ещё готов нести любое наказание.       — Я не могу пообещать тебе, мой прекрасный, что никогда не причиню тебе боль. Это было бы нечестно. Жизнь, знаешь, какая она… длинная и порой сложная. Люди, которые любят друг друга, всё равно иногда ранят. Нехотя, иногда даже не замечая, ранят.       Скотт перестал дышать, потому что уже ответил сам у себя в голове за Мэтта.       — Дыши, Скотти, я не закончил.       Парень немного расслабился в объятиях.       — Я, знаешь, что могу тебе пообещать точно: я никогда не исчезну, когда тебе станет страшно или плохо, или тревожно. Никогда не накажу тебя за то, что ты тревожишься или боишься. Не сделаю вид, что не вижу, что в тебе так много боли. Я обещаю заботиться о тебе всегда, даже если меня не будет по какой-то причине рядом.       Скотт зажмурился, вжимаясь в Мэтта.       — Я обещаю, что буду оберегать тебя, защищать, заботиться, любить. Я всегда делал и буду делать всё для того, чтобы ты был счастлив. Твоя боль, Скотти, никуда не испарится и не денется, я не буду тебя в этом обманывать. И ты сам себя не обманывай этим. Ни одно моё просто слово не даст тебе уверенности, которую требует твоя душа. Но я могу объяснить и научить тебя, как адаптироваться к твоему опыту, который болит в тебе. И он уже не будет управлять тобой и твоими эмоциями.       Мэтт прижался губами к его голове.       — Я не твой спаситель, Скотти. Да и ты не вещь, которую надо спасать будто из пожара. Ты живой человек. Личность. Самостоятельная личность. Тревожный, порой упрямый, смешной до невозможности, я постоянно с тобой смеюсь и улыбаюсь. Похотливый, когда забываешь про стыд и отпускаешь себя. Добрый ты до невозможности, малыш мой. И я… я не хочу быть местом, где ты только прячешься от жизни. Понимаешь? Я не хочу, чтобы ты прятался во мне и наших отношениях, какого бы формата они ни были. Наоборот, хочу, очень хочу, чтобы ты благодаря им перестал бояться жизни. Родной мой, ты заслуживаешь быть понятым. Заслуживаешь быть любимым. Заслуживаешь проживать свою лучшую жизнь.       Скотт приподнял голову. В глазах уже блестели слёзы, но ещё каким-то чудом удерживались на нижних ресничках. Мэтт сейчас в глазах Скотта выглядел максимально беззащитно. Даже более беззащитно, чем он сам, слыша такие слова.       — Ты спрашиваешь, не брошу ли я тебя, а я думаю о том, что мне самому страшно потерять человека. Не контроль, не роль, не вкусную динамику, а именно человека. Тебя, Скотти. Тебя, радость моя.       — Мой Господин…       Он поражённо смотрел на Мэтта; потянулся ладонью к лицу. Провёл пальцами по щеке, по губам. Мэтт не остановил, он опустил голову и поцеловал его ладонь, прижимая к лицу.       — Вы для меня… как бог в моей жизни, Господин. Что-то меньшее было бы для вас слишком просто и мелко. Вы уже столько мне дали и подарили. Научили.       Робкие улыбки обоих; доверие, что цементировалось между ними прямо сейчас… Мэтт сцеловал скатившиеся слезинки и снова глаза в глаза.       Вот и всё… Больше некуда и незачем куда-то убегать.       Поцелуй с каждой секундой становился всё нежнее и нежнее. Скотту казалось, будто Мэтт целует его душу. Каждую трещинку, которая когда-то появилась на сердце. Если в сексе, который был до этого, ему казалось, что он мог потерять сознание от желания и восторга, то сейчас ему казалось, что его сознание на кромке реальности от нежности Мэтта. В этот раз он бережно снимал румянец щёк и тихие стоны, едва касаясь губами, плавно двигаясь в Скотте. Он рассыпал поцелуи по всему телу, куда мог дотянуться в моменте, шептал ласковости, обнажая собственные душевные желания любви.       Скотт уснул почти сразу, сонно попросив перед этим Мэтта, чтобы тот лёг на него и укрыл собой, вместо одеяла.

Simon Erics, lost. & Pop Mage — Bad Liar (Slowed + Reverb)

_____

      За ещё несколько следующих недель Скотт, кажется, выел Мэтту весь мозг. Нет, ну правда, до смешного — он спрашивал обо всём. Про правила. Про наказания. Про сцены. Про стоп-слова, хотя знал уже каждое слово, что ответит Мэтт. Про то, как вообще понять, чего хочешь, если всё, чего хотелось, звучало в голове как-то слишком стыдно, чтобы произносить вслух. Пытался разобраться, почему от приказа или наказания становилось так хорошо и спокойно. Почему от контроля чувствовалось не ограничение, а безопасность. Почему просто услышать: «Скотти, сюда», — и всё, мир весь выключается.       Скотт был очарован философией и эстетикой Темы. И Скотта от этого счастливо выворачивало наизнанку. Потому что каждое новое объяснение Мэтта попадало ровно в его больное место, которое он всю жизнь старался не трогать, или потребность, которую подавлял.       Скотт не просто хотел побольше узнать про Тему. Он хотел пропитаться этим насквозь. Чтобы не осталось ни одного сухого места внутри, куда старая тревога могла бы заползти и снова начать шипеть, что он нелепый, ненужный, слишком жадный до внимания, или слишком неправильный.       Ему теперь до одури хотелось смотреть на весь мир через роль. Через принадлежность. Через Мэтта.       «Да, звучит, конечно, как диагноз». Скотт улыбался сам себе и, в общем-то, понимал, о чём думает. Он вообще много чего понимал и всё равно ничего не мог с собой сделать. Потому что рядом с Мэттом его собственная жизнь внезапно переставала быть кучей непонятных стечений обстоятельств. Мэтт будто всё знал и всегда был прав.       Но особенно Скотти прибило, когда Мэтт рассказал про тематический этикет. Скотт сидел тогда на полу рядом с его креслом. Ничего такого — просто обычный их вечер. Но его как будто током прошило от услышанного. Психика от новой информации завалилась на спину лапками вверх. Он даже дышать стал аккуратнее. «Вот оно!» — подумал тут же.       — Мэтт… — взбудоражено-тихо позвал он.       — Да, душа моя?       — А можно я к тебе буду так всегда обращаться?       — Как именно?       — Ну… — Скотт повернул голову и заглянул просящим взглядом в глаза. На «вы». И… мой Господин. Не только во время сессии.       Мэтт провёл пальцами по щеке.       — Если ты так хочешь, можно. Мне будет приятно.       — Правда? — как же он обрадовался.       — Правда.       — То есть можно всегда, да?       Мэтт довольно улыбался.       — Скотти, ты только что спросил. Я только что разрешил.       — Да. Точно. Прости.       — -те.       — А?       — Прости-те.       — Ой, чёрт. Да, простите. Конечно же — простите. — он потёрся щекой о колено. — я, кажется, самый счастливый саб сейчас. Так бывает вообще?       Мэтт тихо рассмеялся, зарываясь пальцами в волосы по коже. А Скотти блаженно застонал.       — Спасибо, мой Господин. Как же хорошо…       …       Через пару дней Скотт встретился с Илаем, и тот сразу понял, что друг бескомпромиссно счастлив, ещё до того, как подошёл к столику и поздоровался.       Скотт сидел, подперев щёку рукой, и улыбался в телефон так, будто там сейчас ему показывали персональное, созданное именно для него чудо света. Он говорил по видео с Мэттом. На Скотте был тонкий свитер с высоким воротом. Но когда Илай подошёл ближе, он всё равно заметил край тонкой кожи под ним. Сразу всё понял и улыбнулся.       — Привет, — сказал Илай, садясь напротив.       — Привет! — но взгляд тут же упал снова на экран, — Илай уже приехал, я напишу, когда домой приеду.       — Хорошо, малыш. Пока.       Скотт поставил телефон на блок.       — Если я тебе не расскажу и не покажу, я просто лопну от счастья! И будут тут по полу раскиданы миллионы и миллионы маленьких меня.       — Лопаться точно не нужно, — улыбался Илай в ответ.       Скотт тут же коснулся воротника и оттянул его в сторону. На шее был чёрный ошейник из мягкой кожи. Узкий, аккуратный. Простой и от этого ещё более элегантный.       — Илай, я — его. — Счастье парня сочилось не только через глаза, оно проступало даже сквозь слова.       — Красивый.       Скотт тут же отпустил ворот.       — Да. Его ответ.       — Ответ на что?       — На меня, наверное.       Илаю принесли его заказ. Он как обычно отпил слишком горячий кофе и обжёгся. Всегда знает, что обожжётся, но всё равно так делает.       — Ну что? Это то, что ты думал и желал? Я про Тему, Мэтта и тебя самого. Или всё оказалось иначе?       — Иначе. Вообще всё иначе. Я даже не представлял, что это настолько другой мир. И не просто другой, а как будто он мой. Как будто я наконец-то оказался там, где мне и есть место. И именно с тем человеком, который для меня, мой. И для которого — я. Раньше, я думал, что я нелепый и несуразный. А оказалось, что не нелепый. Оказывается, меня можно принимать целиком даже с моей тревогой, суетливостью. Мэтт меня принимает. Он заботится. Оказалось, что до Мэтта я не знал, что это такое. Представляешь?.. А он просто… он берёт мою внутреннюю херню и говорит: ну да, это у тебя есть, и что теперь? Я помогу, не переживай. Ты только верь и доверяй. И я попросил обращаться к нему по этикету, он разрешил.       Илай смотрел на него внимательно.       Скотт говорил быстро. Сбивался, улыбался, сам себя перебивал.       — Знаешь, был момент в самом-самом начале. Я когда ещё не переехал к нему. Я ему ночью написал, что, наверное, слишком много хочу от него внимания, и для меня это проблема, потому что я сам себе выношу мозг этим; и что не хочу быть ему в тягость. Потом сразу второе отправил, чтобы он не отвечал, это просто мои тупые мысли, потому что устал после дежурства. Потом написал полотно с извинениями, что трачу его время на свою тревогу. Как-то нечестно с моей стороны. А он мне позвонил прям ночью и сказал сходу: «Скотти, замолчи». Я так ничего и не смог ответить. Он помолчал тоже, наверное, хотел удостовериться, что я реально молчу и слушаю его. Он сказал дальше: «Ты снова забыл, что я тебя выбрал? Напоминаю, я всегда для тебя, в любое время дня и ночи. Остались ещё какие-то вопросы?»       — И что? Отпустило?       — Да, представляешь. Я старался разобраться в этом, естественно, Мэтту не говорил, что ещё думал и думал, но тревоги уже не было такой. Я пришёл к выводу, что меня отпустило так быстро, ведь это же он сказал.       — Так это и работает со своим Верхом. — Илай невольно стал вспоминать моменты с Адамом в параллель. Старался не делать этого, но эти мысли жили собственной настойчивой жизнью.       — А ещё, у него есть такой взгляд, когда я начинаю нести какую-то обесценивающую тираду про себя. Как ты уже понял, это моё всё, Мэтт даже не перебивает меня сначала. Он просто смотрит. И я уже сам понимаю: всё, жопа. Сейчас будет воспитательная часть. Я как-то сказал, что я какой-то жалкий и ничтожный, и что такой как он заслуживает человека куда более интересного. Он положил вилку. И очень спокойно сказал: «Я сейчас не понял, это ты о моём сабе так говоришь?». Илай, я в ту секунду подумал, что просто сдохну от страха. У него был такой взгляд.       Илай лишь улыбался, позволяя выплёскиваться счастью Скотта.       — И он такой дальше спокойно говорит: «Давай сразу договоримся. Ты можешь говорить мне о страхе, стыде, злости, ревности; ты можешь делиться со мной чем угодно и в любое время. Всё, что придёт в твою очаровательную голову — любые идеи, фантазии и желания. Но ты не будешь оскорблять и унижать то, что моё». И я… — Скотт коснулся воротника, — и я получил наказание — стоял спиной у стены полчаса и ел так. Стоял, ел, и был абсолютно счастлив.       — Ты стал меньше паниковать?       — Нет, — честно сказал Скотт. — Но я стал меньше паниковать, когда один. Странное новое ощущение, непривычное. Но мне нравится. А рядом с ним я всё равно дрожу всегда. Этот трепет к нему вообще не проходит, кажется только усиливается с каждым днём.       Илай отвёл взгляд в окно. На улице было пасмурно. Люди шли, пряча лица в шарфы и воротники курток. Обычный день. А напротив сидел человек, для которого полтора месяца превратились в новую жизнь.       — А ещё… — Скотт смутился, но продолжил. — Когда он приходит домой вечером, и если я тоже дома, а не на дежурстве, первое, что он делает, это садится в кресло. Мне нужно просто сесть на пол рядом и положить голову ему на колено. Странно звучит, да?       — Точно не для меня, — подбадривающе улыбнулся Илай.       — И вот он гладит меня по голове. Когда разговариваем в этот момент, когда — нет. Иногда это всего минут пять-десять, иногда очень долго. Это зависит от степени его усталости. Если день был совсем тяжёлый, он даже может до самого сна не разговаривать. Когда я увидел его в таком состоянии в первый раз, я так перепугался, подумал, что всё, в чём-то знатно накосячил, хотя он когда пришёл, сказал, что у него был очень тяжёлый день и сил со словами просто не осталось. А перед сном он обнял как обычно и спросил, что случилось, потому что у меня на лице была печаль всего мира. Мне так стыдно стало тогда. Он так устал, он реально устал, было видно, что еле язык ворочает… Но нет, даже в таком состоянии он принялся разбираться с моей хернёй в голове, которую я сам себе придумал. Он сказал тогда, что я и моё состояние важнее для него, чем усталость и любой груз дня. Я сказал, что не достоин его, что он вообще слишком прекрасен для этого мира, не то что для меня. Он поцеловал, а потом таким же ласковым голосом, что говорил до этого сказал: «В гостиной книги, сходи, пожалуйста, принеси «Психология эмоций», зелёная такая, почти квадратная, она на третьей полке слева, с краю». Я тут же подорвался, естественно.       Илай уже улыбался во весь рот.       — Я, кажется, знаю, что было потом, но ты расскажи, хочу узнать я прав или нет.       Скотт светился, как самая яркая звёздочка.       — Да-да, именно то, что ты, вероятно, и подумал. Он взял книгу, открыл главу про стыд и сказал: «к стене. Спать пойдёшь, когда дочитаешь до конца. Читай вслух». Я сказал: «Я же буду мешать уснуть», а он: «Значит, читай не громко, но вслух. Утром перескажешь». И я читал вслух почти два часа. Язык отсох.       — Что-то вроде этого и подумал, — кивал Илай.       — А секс, Илай… Я, оказывается, до него и про секс не знал, что это такое и как может быть. Это всегда как полёт в космос, в другую галактику минимум. Мэтт… Он… Я так его люблю… Я, кажется, его… вот то, что за «люблю». Он называет меня «моё сокровище, радость, прелесть»… зайчик, птенчик, котик, солнышко. Короче, весь зоопарк, а я каждый раз дрожу от этого.       Скотт смутился, что его так понесло в откровенности, но не перестал улыбаться. Даже наоборот, улыбка стала шире и совсем глупой, такой честной. Илай почувствовал к нему нежность. Без контекста и Темы.

      Просто человек счастлив.

      Редкое зрелище, на самом деле.

      — Очень затягивает. Да?       — Да. Очень. И я думал, что меня это будет пугать. Ну, должно же, да? А оно не пугает ни на грамм. Я наоборот всё время думаю: а можно ещё? Можно мне больше этого? Можно, чтобы он сказал мне, что делать вообще? Можно, чтобы я просто… — Скотт осёкся и тут же рассмеялся. — Чёрт, звучит как-то не здорово, да?       — Ну…       — Но ты понял.       — Понял. — Илай посмотрел на него. — Тебе нравится, когда он решает всё?       — Да. Очень. Потому что он не решает за меня как… ну, будто, я тупой. Он это делает на равных. Понимаешь о чём я?       — Понимаю, поверь.       Скотт уже ушёл дальше.       — На первой сессии нашей, я вообще думал, что умру от стыда. Он сказал мне встать на колени. Просто встать и ничего такого. И я стою, и понимаю, что мне хорошо. В этот момент мне было до ужаса хорошо. А потом он подошёл, взял меня за подбородок и сказал: «Сокровище моё, так ты ещё красивее». Я чуть не расплакался от эмоций. Нет, ну я вообще нормальный, скажи? Человек говорит комплимент, а я готов разложиться на полу ковриком ему.       — Очень сабмиссивное желание.       — Вот! Вот именно! И мне это нравится. Илай, мне нравится быть его сабом. Как же я кайфую от наказаний, просто… просто потому что я этим ему удовольствие доставляю. Прям вот… — Скотт сжал пальцы в воздухе в абстрактные крючки с довольной улыбкой. — Я не знаю, как это звучит для нормальных людей, но я правда чувствую себя более собой, когда я его. Это как будто моя норма. Как будто все куски, которые раньше торчали как попало во мне, он собрал в одно целое. И я такой: о, так вот, кто я оказывается. А вчера после сессии он сказал, я вообще умер. Он сказал: «Мне нравится, как ты учишься принадлежать. Не торопись, мой хороший. У нас впереди всё время жизни. А ты и так великолепен». И всё… Всё-ё-ё, Илай. Меня просто вынесло.       Илай почувствовал очень болезненные отклики в душе.       — Знаешь, я, наверное, что угодно для него сделал бы. Реально всё.       Илай поднял взгляд.       — Что угодно?       — Ну… в пределах разумного.       — А где у тебя сейчас разумное?       Скотт будто немного протрезвел. Улыбка с лица не ушла полностью, однако стала осторожнее.       — В смысле? Ты про что?       Илай несколько секунд смотрел на него, подбирая слова. Хотел сказать так, чтобы не ударить ненароком и не обидеть. И чтобы не прозвучать завистливым плохим другом. Потому что это была бы самая мерзкая версия происходящего.       — Я очень рад за тебя. Правда. Я вижу, как тебе хорошо и как ты светишься. Прям как электрогенератор на максималках.       Скотт продолжал с улыбкой и непониманием рассматривать Илая.       — Это плохо?       — Нет, что ты. Это очень хорошо.       — Но?..       — Но в этом есть одна проблема. И поверь, я знаю, о чём говорю. На собственной шкуре это испытал. Дважды.       Скотт замер не только взглядом, но и всем телом. Илай заметил и поторопился сказать:       — Эй, я не говорю, что с вами что-то не так.       — А что тогда?       — Я говорю, что принадлежать кому-то — это очень сладко. Особенно если до этого ты всю жизнь чувствовал то, что чувствовал — что тебя можно заменить, забыть, бросить… И тут появляется человек, который тебе говорит: «ты — мой». И не просто говорит, а доказывает это каждый день, и при этом несколько раз на дню. Круто-классно. Но в какой-то момент от этого можно перестать слышать себя. И в душе останется лишь родной, но чужой голос.       — Я слышу себя.       — Сейчас — да.       — Нет, не «сейчас». Я правда слышу, Илай. Что за паника?       — Просто захотел тебе это сказать.       — Илай…       — Я не спорю, всё. Ваши отношения — не моё дело. Просто будь внимателен к себе.       Скотт отвернулся к окну, но потом сразу обратно и прямо спросил:       — Ты думаешь, я растворяюсь в нём?       — Я думаю, что ты очень счастлив сейчас. И думаю, что когда человек так счастлив впервые, он иногда начинает отдавать больше, чем сам замечает. Разумно ли?       — Но ведь в этом и смысл, нет? Отдавать свою любовь, себя.       — Но не себя целиком. Ты всегда должен оставаться у себя.       — А если хочется?       Илай посмотрел на него очень внимательно.       — Тогда будь особенно осторожным к себе.       — Почему?       — Принадлежать кому-то — не страшно. Страшно — в какой-то момент обнаружить, что без другого человека тебя как будто и нет вовсе. Не просто «мне плохо без него», не «я скучаю», не «я люблю и умираю в муках». А именно состояние — меня нет. Будто ты в прямом смысле пустое место сам по себе, без него. Как будто ты стал тем, который включается только тогда, когда на него смотрит один-единственный человек. Знаешь… это беда тогда.       Илай поторопился продолжить свою мысль.       — Я не говорю, что Мэтт такой и к этому стремится. Не придумывай. Мэтт хороший. Он очень благородный и достойный человек. …И, возможно, именно поэтому рядом с ним можно незаметно отдать вообще всё. Страшно, когда ты сам счастлив, отдать абсолютно всё.       Скотт всё-таки не смог оценить то важное, что так бережно старался ему дать Илай. Он понял слова по-своему.       — Ты сейчас про себя говоришь с Адамом?       Илай улыбнулся, поняв это. Что ж, значит пока не время. Может, и к лучшему?       — Конечно.       — Нет, ты всё-таки не понимаешь. То есть понимаешь, наверное, но… Я впервые чувствую, что кто-то любит меня именно так, как мне надо. Любит в самое моё больное место. И оно не болит рядом с ним. Понимаешь? Оно рядом с ним перестаёт болеть совсем.       — Ну, — наигранно улыбнулся Илай, сворачивая тему и переводя всё в шутку, — значит, я просто завидую. И за это прошу извинить меня.       — Не-а, неправда.       — Что именно?       — Что завидуешь. Нет, ты, конечно, можешь завидовать. Я бы на твоём месте мне тоже завидовал, потому что я сейчас объективно счастлив и в ошейнике.       Илай поморщился с улыбкой.       — Но ты не только про это говорил, — добавил уже серьёзнее. — Прости, я всё про себя и про себя, а ты только слушаешь.       — Мне нормально. Я рад наблюдать твоё счастье. Дай со стороны полюбоваться.       — Как диплом? — спросил Скотт.       — Диплом?       — Да. У тебя же диплом. Двигается?       — Ну… Я открываю файл, смотрю на него, пишу две строки и дальше смотрю минут десять. Потом закрываю. Считается, что движется?       — Значит, почти готов. Я свой так же писал под конец.       Скотт тоже улыбнулся с Илаем, но ненадолго.       — А с Адамом что?       — А что с ним может быть? Ничего.       — В смысле ничего?       — В прямом. Ничего.       — Вы не говорили после того кафе и браслета?       — Нет.       — Вообще? Даже ни сообщения?       — Вообще.       — И вы так это оставите?       — А как надо было оставить? Мы всё уже сказали друг другу.       — Не знаю как, но точно не так.       — Очень конкретный план. Мне нравится, ты молодец, знаешь.       — Я правда негодую. Зачем вы так с вами?..       — А что мне делать в твоём представлении?       — Поговорить.       Илай посмотрел в окно. Люди всё так же шли нахохлившись.       — Есть слова, после которых всё заканчивается. И их я уже сказал.       — И кто это решил?       — Бытие и законы жизни, если тебе так угодно, — улыбнулся Илай.       — Очень удобно свалить всё на «бытие». Сейчас скажу кое-что и заткнусь, можно?       — У меня есть выбор? — опять отшутился Илай.       — Нет, поэтому слушай: вы просто не имеете права «расстаться», когда между вами с Адамом весит этот огромный и жирный знак вопроса. Вы же ничего не решили! Ну поругались там чего-то и всё. Илай… Вот скажи, ты правда думаешь, что Адам за пять лет не знает, где и что у тебя болит? Думаешь, что он не понял, откуда ты это говорил?       — Понимать и простить — разные вещи, Скотти. Понимаешь в чём дело-то…       — Так вот именно! Не решай за него. И вообще, с твоих слов вы просто ругались, а не разговаривали.       — Это ты уже от Мэтта понахватался «мудрости жизни»?       — А ты тему не переводи. Тебя же гложет это, ты же не согласен с тем, что всё закончилось вот так. Ну согласись, тупо же. И вообще, странная логика у тебя — ты его можешь понять из боли и принять, и извинить, а он тебя — нет. Что-то тут как-то между собой тоже это не женится, не?       Илай уже ничего не отвечал, да и Скотт, как будто выговорился полностью. Они ещё немного посидели и разъехались.

Yehezkel Raz — Behind Every Decision

_____

      Спустя ещё неделю       Илай никак не связывался с Адамом полтора месяца. Шесть недель обоюдного тотального безмолвия. А он так этого хотел — хотя бы услышать родной голос. Каждый день по несколько раз открывал переписку, набирал «привет, поговорим?» и стирал.       Было страшно, потому что если не будет ответа — это больно. Если прочтёт и не ответит — будет ещё больнее. А если ответит, что ему это не нужно — будет смерти подобно.       Скотт сказал, что им всё равно надо поговорить. Даже если и не мириться, не возвращаться… просто поговорить, ведь они были родными друг другу. Были ли, если так?.. Или всё ещё?..       Илаю всё-таки по какой-то внутренней причине казалось, что отданный браслет и «мне хлам в доме не нужен» — это не точка в их истории. Была всё-таки очень покалеченная, полуживая, но живая надежда, что всё ещё…       Было принято решение, что он не будет писать или звонить. Он просто отправился к Адаму. Почти четыре часа он просидел около дома в ожидании. Успел даже замёрзнуть не на шутку, но, естественно, не ушёл. Сидел и всё думал, как начнёт разговор.       «Прости, за то, что наговорил».       Нет. Мало.       «Ты не заслужил того, что я наговорил. Ты был и есть лучшее, что со мной случалось за всю жизнь».       А вот это выходило уже опасно.       Проситься обратно Илай не собирался. Даже в своих самых безумных и жалких фантазиях, Илай не мог представить, что имеет право попроситься обратно. Точно не после того, что наговорил, как себя вёл. Точно не после слов о том, что с Коулом ему было лучше.       Илай даже не знал, как просить прощения у такого человека, как Адам — человека достойного, благородного, любящего до боли в сердце. Есть ли вообще такие слова, которые могут хотя бы частично затереть боль, которую он безрассудно нанёс своими словами-ножами.       Как только машина Адама припарковалась у дома, все слова сразу исчезли из головы. Голова теперь была пуста и прибавилась сильная дрожь в коленях.       Адам вышел из машины и почти сразу увидел его. Илай, торопясь, перебежал дорогу в две полосы. Они смотрели друг на друга через несколько метров. Илай первым опустил взгляд. Не выдержал.       Когда Адам подошёл ближе, Илай заметил, что тот похудел. Лицо стало суше, скулы стали чётче выделяться.       — Здравствуй.       — Привет.       — И зачем ты приехал?       — Извиниться. Можно?.. — Он поднял умоляющие глаза. — Хочу извиниться за всё, что сказал.       Адам молчал.       Илай продолжал, пока ещё мог смотреть в глаза:       — Прости за боль, что я наговорил. В этом и крупицы правды не было. Я правда-…       Адам остановил, перебив:       — Спасибо. Достаточно. Это всё, что ты хотел?       — И всё?       — А что ты хочешь услышать? Я принимаю извинения, тебе этого не достаточно? Мне кажется и так слишком щедро для тебя.       Илай кивнул, потупился, глядя на носки ботинок Адама. Совсем недавно он их любовно и бережно чистил каждый вечер. Господи… как много мелочей могло убивать, даже не касаясь. Даже чёртовы ботинки сейчас были против него.       — Я тоже был неправ, — совершенно неожиданно сказал Адам.       Илаю показалось, что у него земля из-под ног ушла.       — Не только с ножом и не только тогда. Во многих местах. Так что, правильнее мне извиниться в ответ.       — Адам…       — Нет, дай договорить. Я не хочу делать вид, что вся вина только на тебе в том, что и как произошло. Это было бы нечестно. Я тоже порой умею быть жестоким. Я это знаю. Прости и ты меня тогда за это.       Замолчали оба. Илай потёр замёрзший нос и шмыгнул им.       — Кажется, наш первый честный разговор за всё время. Неужели нужно было расстаться для того, чтобы услышать правду друг от друга.       — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Адам. — Я всегда был честен с тобой во всём. Разве не так?       — Не до конца.       — Тогда как было, поведай?       Илай сам не знал, зачем продолжил, но это скреблось и рвалось на волю.       — Давай только не переписывать прошлое, ладно? Просто хочу сказать, что для меня важно, что ты наконец-то признался в том, что не до конца принимал меня. Хоть и говорил, что принимаешь.       Адам смотрел очень внимательно. И как Илай не распознал гнев в этом взгляде?..       — Продолжай.       — Ты постоянно с непониманием говорил о шрамах и моих желаниях. Ты называл это заботой, частично и было так, наверное. Но это всё равно было твоим «я хочу стереть с тебя то, что было до меня, мне так не нравится». Ну… как бы такое…       — Илай, ты вообще адекватный? Вообще-то, я хотел, чтобы тебе не было больно каждый раз смотреть на себя в зеркало. Потому что ты неоднократно говорил, что хотел бы забыть то, что было с Коулом.       — А по итогу мне было больнее не из-за шрамов. Неожиданно, да?.. Было гораздо больнее, что любимый человек, говоря, что любит и принимает меня со всем моим, блять, жизненным багажом, сука, постоянно старался меня изменить! Ты не принимал меня, ты «заботился» обо мне в своё удовольствие! Конечно, ты же такой весь добрый и чуткий! Чуткий Адам, который знает, как лучше мне жить, что хотеть, чего бояться и к чему стремиться. А ты ничерта не знаешь, что внутри меня. Сколько раз я тебе говорил, что я не верю в любовь без боли… Я не верю… А ты? «Илай, то, что мы хотим, это не всегда то, что нам нужно». И где тут то, что ты меня любишь? Прости, любил. Когда любишь, ты принимаешь, даже если не понимаешь, Адам. А ты тешил только свою заботу и саму мысль о том, что можешь управлять моей болью.       Адам отвёл взгляд в сторону. Илай почувствовал мерзкую победу. Попал в то, что Адам даже сам не осознавал до этой секунды. От этого пронзающая боль в душе жгла сильнее, чем могла бы без откровенного признания.       Надо было остановиться, но Илай не смог, как всегда. Да и что уже было сохранять? Он и так уже стоял на пепелище.       — То, что было с Коулом, не исчезло бы и не исчезнет никогда, Адам. Даже если ты очень сильно этого хотел. Я не проснулся бы как-то однажды утром не просящим того, что тебе противно. Я никогда бы не стал полностью удобным для тебя. А ты так старательно к этому подводил, убеждая, что со мной что-то не так. Что я поломанный, что я травмированный, что я-…       — Я никогда не хотел, чтобы ты был удобным.       — Хотел!       Адам заторможенно вернулся взглядом на Илая.       — Ты сейчас правда веришь в то, что говоришь?       — А ты правда можешь сказать, что нет? Ты же никогда не предлагал мне вариантов. Только твоё железобетонное «нет». Клеймо — нет, найф-плей — нет, шрамы — убрать. К кому-то другому на это без секса, без поцелуев, да просто как модель на обучение — нет. Всегда было «нет», Адам. И всегда было только твоё «я не хочу этого для тебя, для тебя это вред». Но вопрос ведь не только в том, чего хочешь ты. Да к чёрту эти ножи, шрамы и кровь, дело вообще не в этом! Когда любишь, принимаешь целиком, а не частями! Я устал смотреть на себя твоими глазами, которые смотрят на меня через призму жалости! Я не хотел быть больше жалким! Как же ты не понимаешь! Я не хотел быть жалким в твоих глазах!       — Ты серьёзно спрашиваешь, почему я не отдавал тебя другим, чтобы они тебя терзали из-за твоих бредовых выдумок о «любви»?!       — Я спрашиваю, почему все твои желания были нормой, а мои — твоим табу.       — Да потому что ты ещё сам о себе ни черта не понимаешь до конца! О жизни ты тоже ни черта не понимаешь, раз до сих пор об этом говоришь и рассуждаешь так, что я зло в чистом обличии, что мучил тебя запретами. — Адам наконец разрешил сделать себе глоток холодного воздуха, — ты так ничего и не понял за этим пять лет, Илай… Как же ты глуп.       — Спасибо.       — Что, больно? Ну ты же хотел правду.       — Я хотел всего лишь твоего принятия. Это было моим единственным несбыточным желанием. Но это оказалось твоим табу, как выяснилось.       — Нет, — Адам шагнул ближе. — Ты хотел, чтобы я назвал саморазрушение твоей природой и неоспоримой потребностью, потому что так тебе было бы легче не бороться с тем, через что тебя заставил пройти этот ублюдок Коул! Как раз таки то, что он делал с тобой — это и было лишь его желание, а не твоё! Господи, Илай, ты год рыдал от того, что я тебя просто обнимал и разрешал касаться себя тогда, когда ты этого хотел! Ты целовал ноги за то, что я тебя просто лечил, когда ты болел! Повторяю свой вопрос ещё раз — ты адекватный, говоря, что я тебя не понимал и не принимал?!       Илай открыл рот, но Адам не дал возможности и звука вставить:       — Ты хотел, чтобы я сказал: «да, маленький, ты такой, тебя нужно резать, метить, отдавать в чужие руки, потому что иначе это будет не любовь с моей стороны». Ты хотел, чтобы я сдался раньше тебя, чтобы потом ты сам себе мог сказать свою выгодную правду, что даже я признал, что ты, якобы, не достоин именно любви и именно уважения.       — Не надо, Адам. Ты всё перекручиваешь. Это не правда. Всё не так! — Илай старался прятать глаза, полные обиженных слёз.       — Знаешь, что самое мерзкое, маленький? Я ведь правда принял тебя целиком. Принял всё: страх, срывы, твой безумный голод по боли, то, что ты говорил словами Коула, когда боялся и обвинял меня в своих же страхах. Я всё это видел, принял с самого начала и любил. Любить, Илай, это не значит безрассудно соглашаться на всё.       Адам схватил парня за подбородок. Сильно сжал и сказал разъярённым шёпотом со слезами на глазах, которые, кажется, не замечал:       — Ты полтора месяца молчал и явился сейчас снова доказывать мне, что Коул оставил в тебе больше любви и заботы, чем я. Приехал опять ткнуть в мою рану пальцем и посмотреть, буду ли я снова тебя просить вернуться.       Он разжал пальцы, Илай рефлекторно потёр подбородок, который болел.       — Что, больно? Вот и хорошо. Мне тоже больно, — он небрежно вытер ладонью скатившиеся слёзы, — мне настолько больно, что я ненавижу тебя. Убирайся, Илай. Проваливай к своему обожаемому Коулу. И больше никогда, слышишь, никогда в жизни не подходи ко мне.       После слов Адам просто перестал смотреть на Илая. У него в руке была сумка с документами. Так вот, он даже её чуть отвёл в сторону, проходя мимо парня, чтобы не дай бог не задеть хотя бы её углом пусть даже край куртки Илая.       Илай не повернул голову. Только слушал, как Адам поднимается по ступенькам крыльца, как открывает дверь, представлял по звуку. Вот дверь уже захлопнулась.       И всё. Вот теперь точно всё. Уже навсегда.       Илай стоял ещё какое-то время без движения. Было странно. В груди ничего не резало, в голове пусто, слёзы будто все иссушились или вовсе — слёзные железы вмиг атрофировались. Странно. Ему вообще ничего не хотелось.       Только что-то мерзкое сыпалось с неба то ли мокрым снегом, то ли мелким непроходящим дождём. Сначала Илай просто дошёл до угла улицы. Потом дальше и до следующего угла. Следующая улица, следующий квартал. Наушники в кармане обнаружились очень кстати. Играло всё вперемешку.       Часа три он бесцельно блуждал по улицам. Ноги уже устали, хотелось пить. Да просто где-то хотелось уже примоститься, но Илай продолжал плестись. В наушниках раздался сигнал, и они сели.       — Блять… — недовольно остановился парень, доставая руки из холодных карманов и убирая наушники в кейс.       В конце концов, Илаю нужно было остановиться. Это был уже вопрос функционирования и выживания. Он достал телефон и открыл контакты, нашёл Мэтта. Мэтт мог бы помочь. Потому что Илай чувствовал, что он далеко не в порядке. Эта пустота его пугала. Да, вероятно, как он думал, он в шоковом состоянии после встречи с Адамом, но, что ли, настолько?.. До такой безжизненной пустоты?       Илай был уверен, что Мэтт нашёл бы верные слова, чтобы всё объяснить, и дал бы инструкцию, как жить после трагедии. Рассказал бы, как люди выживают после подобных катаклизмов. Палец завис над кнопкой вызова. И тут Илай неожиданно понял, что, возможно, именно это — то же самое Лиам и чувствовал, когда не говорил им о том, что ему плохо. Теперь он понимал эту убивающую пустоту внутри.       Он положил телефон в карман и поплёлся дальше.       К тому же Мэтт сразу всё расскажет Адаму.       Спустя минут пять он опять достал телефон и хотел позвонить Скотту, но тоже не стал. Остановила идея, что тот расскажет Мэтту, и финал будет таким же, как и в первом варианте. Любой вариант из возможных на данный момент приводил к Адаму, что было недопустимо.       Илай пролистнул ниже, в попытке найти в телефонной книге хоть кого-то. Чувство пустоты уже пугало не на шутку.       Когда Илай увидел контакт Коула, он удивился. Он даже не помнил, что у него в телефоне остался его номер. Забыл, что не удалил. Он смотрел на номер и испытывал странное и знакомое спокойствие. Как будто один из отколовшихся кусочков внутри встал на прежнее место. Или всё встало на свои места?..       Коул не будет спрашивать, что случилось, и не будет спасать. Ему вообще нет до этого никакого дела.       Гудки шли очень долго. Так долго, что этого времени с лихвой могло хватит на то, чтобы Илай одумался. Но был ли у него хотя бы один шанс на это?       Илай просто продолжал слушать гудки.       — Алло, — наконец ответил.       — Привет.       — Кто это?       — Илай.       Коул не сразу ответил, было слышно, что замешкался. Но в голосе был неприкрытый интерес.       — Ну надо же, мелкий… Не ожидал, совсем не ожидал. И чего надо? Адам устал с тобой возиться?       Илай будто не слышал или не понимал смысла слов своего бывшего Дома.       — Потемачим?       Илай даже услышал, как тот высокомерно усмехнулся. Повторил:       — Потемачим?       — Ты серьёзно сейчас?       — Да.       — А Адам в курсе?       — Нет, не в курсе. Но ему уже это не важно. Ну так что?       — Тоже бросил?       Какой короткий вопрос, всего два слова, а сколько же довольства было в нём. Как же взыграло в Коуле самолюбие. Бывший саб сам приполз. И не кто-то, а Илай Адама. Про них чуть ли не легенды ходили в тусовке о том, что это идеальная пара. А тут сам просится.       — Забавно, — протянул Коул. — Очень забавно.       — Можешь сегодня?       — Вообще-то, у меня были планы.       — Понял. Пока.       — Не спеши, мелкий. — Коул усмехнулся. — Мой сучёныш решил показать характер и весь день мозг выносил. У нас сегодня было запланировано вступление. Пойдёшь вместо него?       — Выступление?..       — Да, мне нужен нижний. Если нет, найду другого, мне без разницы.       — Я пойду. Где и во сколько?       — И даже не спросишь, что будет?       — Нет. Мне без разницы. Просто хочу сессию с тобой.       — Илай.       — Что?       — Ты больше не мой саб.       — Я в курсе, прикинь.       — Значит, мы договариваемся заново.       — Делай что хочешь. Нет никаких табу на сегодня у меня.       Коул помолчал недолго.       — Нет. Я отказываюсь от тебя.       — Да ладно, повёлся, что ли? — отшутился Илай, — Просто хотел удостовериться, стал ли ты конченным. Хочу всё твоё любимое. Думаю, примерно это и было в твоей программе, да?       — Стоп-слово?       Даже Коул сейчас обозначал рамку.       — Давай светофор — красный, жёлтый…       — В клубе через два часа. Не опаздывай.       — Хорошо.       — Илай.       — Да?       — Ты ведь понимаешь, что я не Адам. Ты уверен?       — Поэтому я и звоню тебе. В конце концов, ты же врач. Расслабься. До встречи.       …       Адам зашёл домой, а в голове почему-то была лишь одна мысль, и то, которая не очень вкладывалась в целую картину только что случившегося. Он зацепился вниманием и непониманием, почему он прошёл мимо Илая настолько осторожно. Словами резал безжалостно, а обошёл так внимательно. Зачем?..       Адам снимал пальто и не понимал, как продолжать жить, как прежде, после услышанного и сказанного. Он ведь подумал, что Илай пришёл, чтобы вернуться. Значит, скучал, раз пришёл; значит, не всё равно. Значит, не смог не прийти. Выходило получается, что эти полтора месяца были не только его личным наказанием, но и наказанием для Илая. Значит, правильно сделал, что дал ему время. Илаю же всегда нужно было время для того, чтобы остыть.       И увидев своего родного мальчишку, Адам на несколько секунд поверил в эту чудовищную глупость — сейчас поговорят, и всё будет как прежде.       Адам не понимал, что сейчас ему было нужно делать. Заняться домашними делами или работой — казалось верхом абсурдности. Душа была в смятении; мысли метались беспокойными птицами, что сорвались от громкого выстрела. Он позвонил другу.       Мэтт ответил быстро. Голос был мягкий.       — Да, Адам. Привет.       — Ко мне Илай только что приезжал.       — Он с тобой?       — Он ждал меня у дома. Сказал, хотел извиниться.       — Извинился?       — Да.       — А дальше?       — А дальше мы просто орали друг на друга. — Адам опустил голову и спрятал лицо в свободной от телефона ладони.       Что-то громко звякнуло у Мэтта, и он сразу спросил, отодвинув телефон от уха.       — Ты в порядке?       — Да, нормально, — смеялся и шипел Скотт на фоне. — Просто выскользнула.       — Закрой духовку, не ударься.       Адам услышал ещё и:       — Это Адам? Пусть приезжает к нам на ужин.       Мэтт сказал уже в телефон:       — Слышал?       Адам молчал, как и Мэтт, пока не прошёл в другую комнату.       — Чем я могу тебе помочь?       — Увы, ничем. Я думал, что он приехал, чтобы не просто поговорить, а чтобы вернуться. Знаешь, как бывает… мы всё обдумали, посидели бы, поговорили бы… А он приехал в очередной раз сказать, что я неправильно его любил и вообще, усомниться в том, что любил. А я правда подумал, что он вернулся домой. Я хотел ему сказать, что дом без него не дом, а в итоге сказал, чтобы он больше никогда в жизни не подходил ко мне.       Адам замолчал минуты на две-три. Мэтт тоже молчал, выдерживая паузу.       — Спасибо.       — Я рядом, ты же знаешь.       — Да.       — Тебя Скотти на ужин приглашал.       — Не хочу, спасибо.       — Слушай… я обещал сегодня отвести его в клуб. Идём с нами.       — Не думаю. Не хочу мешать вашему вечеру.       — Сидеть одному дома сейчас считаешь лучшим вариантом для себя? За тобой заехать или ты сам приедешь?       — Ладно, уговорил. Давай тогда встретимся там.       …

NF — Paralyzed

_____

      — На колени, малыш. — Мэтт указал на место около диванчика, на который сел. Достал телефон и написал сообщение Адаму, что они уже приехали. — О чём думаешь? — спросил, переводя взгляд обратно на своего мальчика.       — Господин, вы такой красивый, — улыбался Скотт, рассматривая своего любимого человека.       — Благодарю. Ты тоже.       — Вы красивее.       — И лишь об этом ты думаешь сейчас?       — И да и нет. Я думаю о том, что как будто мы тут с вами одни. Я, признаться, думал, что буду волноваться. Тут столько людей… а я вижу только вас. Хочу всегда видеть только вас.       — Надеюсь, что твои ожидания оправдаются от сегодняшней вечеринки.       — Каждое воспоминание, в котором есть вы — лучшее. Поэтому этот наш первый выход тоже займёт важную ячейку в моих воспоминаниях.       Мэтт смотрел в глаза и видел чистейшую искристость. Скотти всем собой сдерживался, чтобы не коснуться губ. Хотел безумно, но не смел. Мэтт, читая желание парня, притянул сам к себе его. Скотти льнул ближе, жадно принимая жаркую ласку губ и языка. Мэтт зарылся пальцами в мягкие чёрные волосы и сжал у корней, потягивая. Ласкающие поцелуи сменились на укусы губы, но потом вновь вернулись, чередуясь.       — Если бы не моё обещание тебе, увёз бы тебя прямо сейчас. — Смотрел Мэтт ничуть не менее обожающим и желающим взглядом.       — Господин, вы задали мне вопрос перед выходом. Я готов дать ответ. Он у меня уже есть. — Скотт вернулся на колени, потому что Мэтт указал так взглядом.       — Так быстро? Ты же ещё ничего не увидел.       — Мне не нужно смотреть на других, чтобы понять, чего мне хочется сегодня.       — Слушаю.       — Позволите?.. — Скотт нежно взял руку Мэтта и поцеловал в ладонь, потом едва потёрся о неё щекой. — Хочу узнать удовольствие боли от ваших рук. Вы всегда останавливаетесь, а сегодня я хотел бы, чтобы мы прошли немного дальше. Можно?.. Хочу узнавать вас, учиться, радовать… Сам хочу узнать свои настоящие границы. А не границы вашей заботы.       Скотт говорил мягко, но в разрезе рубашки было видно, как часто вздымалась грудь.       — Что же ты творишь со мной, малыш…       Мэтт поднялся, взяв Скотта за руку.       …

      Когда они вернулись из привата, Скотт был уже совсем другим. Был мягким, размякшим до какого-то неприличного счастья. Он хотел опуститься на пол рядом с диванчиком, но Мэтт перехватил его за запястье.       — Нет, радость моя. Иди сюда.       Мэтт усадил его на колени. Скотт тут же устроился боком, одной рукой обнял за шею, второй взялся за его рубашку и уткнулся лицом в плечо.       — Позволите дерзость, Господин?       — Позволяю, — Мэтт сам был в астрале от своего любимого мальчишки.       — Мне этого мало. Хочу вас всю ночь. Хочу, чтобы вы меня высекли, хочу узоры от вас, чтобы наутро ещё остались. — Скотт глупо улыбнулся. — А что вы хотели бы со мной сделать?       — Надеть на тебя чулки и короткую юбку.       — Чулки?.. — Скотт пьяно переспросил. — Какого цвета?       — Белого.       — А юбку?       — А к чёрту юбку. Хочу лицезреть твою высеченную задницу, когда буду трахать тебя, заливающегося слезами.       Скотт вновь вернулся к шее своего любимого Верха.       — Это слишком сладко звучит от вас, мой Господин. Идеальный план.       Мэтт утянул Скотта в страстный поцелуй.       Музыка сменилась. Парень нехотя оторвался от губ Мэтта и повернул голову.       — Что там, Господин?       — Выступление чьё-то. — он зачарованно смотрел в глаза напротив, но потом всё-таки посмотрел в сторону.       На сцене он увидел Коула.       — Фу, какой мерзкий, — бросил Скотт, устремляя взгляд на мужчину.       — Это Коул, бывший Илая.       — Серьёзно?! Господин… Как такое может быть? Вообще не могу представить Илая рядом с ним. Вы с ним знакомы?       — Конечно, тут все друг друга знают, мой хороший.       — Не все, — улыбнулся Скотт, — меня вот ещё не знают, но уже все мне завидуют, потому что я ношу ваш ошейник и сижу на ваших коленях, целую ваши безумно вкусные губы, наслаждаюсь вами каждый день и каждый час…       Скотт и Мэтт совершенно игнорировали начавшееся выступление. Они были полностью поглощены друг другом. Они были самыми обычными влюблёнными, которые не могут оторваться друг от друга; которые улыбаются друг другу на каждое слово; которые не замечают мира вокруг, потому что глаза видят только любимого человека перед собой.       Когда Скотт попросился немного поменять позу, он в этот момент посмотрел на сцену и увидел рядом с Коулом нижнего. Сначала Скотт не понял. Просто увидел обнажённого нижнего под светом софита, который был подвешен между полом и потолком подобно натянутой струне. Безвольно опущенная голова создавала впечатление, будто парень готовил себя к казни, а не к обычному экшену. У Скотти внутри от повисшей тяжёлой атмосферы стало как-то зябко. А потом нижний вдруг решился и поднял голову, позволяя публике рассмотреть побледневшее от страха лицо.       Коул вышел из темноты и растёр грудь Илая салфеткой, заставляя того поёжиться от мутящего запаха спирта. На знакомую подготовку тело реагировало на автомате: дыхание постепенно начало перехватывать, по позвоночнику пополз пробирающий до дрожи холодок, во рту перетянуло сухостью. Он так давно хотел этого, жаждал почувствовать, как кожа вспарывается, выпуская из раны тонкие струйки жизни. Казалось, лёгкое движение скальпеля может помочь и всё изменить, но как только обнажённое остриё опасно блеснуло в свете софита, ослепляя, Илай почувствовал лишь как всё внутри всколыхнулось от ужаса. Неужели оно так было всегда? Будто бы пять лет назад всё ощущалось совсем по-другому. Тело всегда податливо откликалось на Коула и было готово принять от него всё, но теперь, привыкшее к ласкам, отказывалось вновь подставляться под нож. Коул не торопился. Он хотел дать Илаю снова привыкнуть, вспомнить, как хорошо ему когда-то было рядом с ним.       — Правильно, мелкий, дыши.       Коул заботливо убрал прядь волос со лба и провёл рукой по спине в успокаивающем жесте. Обычно Илаю хватало пары таких формальностей, чтобы почувствовать себя любимым и правильно настроиться на боль, но на контрасте с Адамом таких скупых нежностей вдруг оказалось недостаточно. И ещё один кровоточащий вопрос просочился в голове: неужели так было и раньше? Как будто бы нет…       Коул медленно занёс руку над своим чистым белым холстом, который совсем скоро окрасится в ярко-алый. Илай инстинктивно попытался отстраниться назад, но твёрдая рука подхватила его за поясницу и притянула обратно.       — Ты куда, сучёныш? — Коул грубо взял парня за подбородок и его недовольный взгляд, казалось, прожёг в Илае дыру, вместе с тем поджигая по пути все старые воспоминания. Надо быть послушным, надо радовать Коула и делать всё, чтобы только не получить от него этот ужасный взгляд полного разочарования.       — Простите, сэр, — на автомате прошептал Илай, делая над собой усилие, чтобы добровольно выставить грудь вперёд.       — Я с тобой цацкаться не буду, — ядовитый шёпот обжёг ухо. — Если не хочешь, я прямо сейчас тебя сниму и отправлю домой.       Зрители не слышали, что Коул говорил, зато услышали отчаянный голос Илая:       — Я очень хочу, сэр. Пожалуйста!       Вместе с последним словом кожу рассёк первый порез. Илай резко схватил ртом воздух и замер, пытаясь осознать, что точка невозврата пройдена. Первые капли кровавых бусин выступили на бледной коже и медленно поползли вниз. Разорванную кожу неприятно защипало, в ушах стоял белый шум, Илаю казалось, что его уже повело от ощущений, хотя на самом деле это был просто детский сад по сравнению с тем, чем они занимались раньше.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя, мелкий.       Ещё один длинный порез лёг глубоким ожогом, заставив Илая вскрикнуть.       — Поэтому вырежу на тебе красивое кровоточащее сердце. Символично, не правда ли? — Коул с наигранной заботой провёл большим пальцем по щеке Илая, оставляя короткую вспышку тепла, которую его кожа с удовольствием впитала.       — М-мэ-тт…       Скотт потерял контроль над своими реакциями. Он вцепился в Мэтта так, будто его самого сейчас утянут на сцену под нож и чужие взгляды. Он хотел выкрикнуть: «Посмотри! Останови! Это же Илай!» Но язык не ворочался от ужаса.       — М-мэтт… Господи, Мэтт…       Коул мягко поцеловал Илая в лоб, прежде чем продолжить серию из коротких маленьких порезов, которые должны были заполнить сердце внутри.       Мэтт с тяжелым сердцем наблюдал за происходящим на сцене и ничего не отвечал. Он понял, что Илай пришёл сейчас сюда, чтобы исчезнуть. Его глаза смотрели сквозь всё: сквозь свет, Коула, людей. Илай не был сейчас тут. Он ушёл глубоко-глубоко внутрь, и только короткие вспышки криков возвращали его на поверхность суровой реальности.       — Почему он там? Мэтт, почему?! — Скотт не мог оторвать глаз от того, что казалось ему ужасом. — Почему он с ним это делает?! Зачем?       Мэтт обнял Скотта крепче, стараясь отвернуть.       — Малыш, не смотри.       — Но это же Илай!       — Я знаю.       Скотт попытался снова повернуться, но Мэтт прижал его голову к своей груди и крепко удержал.       — Не смотри. Я не разрешаю смотреть.       Скотт уткнулся в него лицом; он сжимал и разжимал пальцы на своём Господине. Но даже запах Мэтта, его привычное тепло и объятия — не спасали. Обычно это помогало всегда и от всего. Но сейчас ничего не работало.       Когда Мэтт неожиданно напрягся, Скотти тут же ощутил это всем телом.       — Что там?       — Чёрт. Адам приехал. Идём.       Мэтт поднял Скотта, не давая посмотреть в сторону выступления и провёл его до входа в зал.       — А я тебе звонил только что. Скотт, привет! — тепло поздоровался Адам.       Скотт даже не нашёлся, что ответить. И если бы он смог сейчас открыть рот и что-то произнести, это было бы лишь одно имя и то по слогам: «И-лай».       — Вы чего такие?       Адам устремил взгляд вдаль, будто чувствуя. Глаза остановились на сцене. На Коуле. На светлых волосах. На вырезанном сердце, которое так жутко кровоточило. На Илае.       Несколько секунд Адам не двигался. Мозг, видимо, ещё пытался спасти его, продумывая что же делать в этой ситуации. Сознание отказывалось воспринимать картинку за правду.       Он сделал заторможенный шаг. Потом ещё один, не веря. И всё в нём сорвалось. Он как психопат стал пробираться к сцене, распихивая людей, не разбирая, кто стоял перед ним. Когда он остановился практически в первом ряду, Илай поднял голову и столкнулся с ним взглядом.       Коул по-свойски взял Илая за подбородок, чтобы в завершение поцеловать того в щёку и опьяняющим шепотом проворковать «хороший мальчик». Но Илай не почувствовал прикосновения ненавистных губ и не расслышал обманчиво-приторную похвалу — сквозь пелену в глазах он смотрел на своего Адама и ужас в его глазах, от которого внутри всё болезненно сжалось.       Лёгким движением руки Коул отстегнул карабины и осторожно опустил Илая на землю, чтобы обработать порезы и вытереть кровь. Как только Коул распылил антисептик, все порезы загорелись по новой, снова окатывая болью каждый миллиметр истерзанной кожи.       Рот Илая приоткрылся в немом крике, и одинокая слеза скатилась по щеке, падая на пол в знак полного поражения. Боковым зрением Коул заметил высокую тёмную фигуру, которая словно нависала над сценой и подумал, что это кто-то из организаторов, возможно, хочет предложить помощь с уборкой. Но когда поднял голову, увидел Адама. По губам Коула скользнула самодовольная улыбка, которую он даже не думал скрывать.       — Ну что, заберёшь своего мальчика на афтеркер? А то я не по этой части. И буду благодарен, если ты всё это тоже уберёшь.