Зимнее солнце сквозь ресницы.

Утро началось с тишины. Не той тишины, от которой хочется завернуться в одеяло с головой и не вылезать до обеда, а другой — легкой, пушистой, какой-то очень новой. Уилл стоял у окна в своей комнате и просто смотрел. За окном падал снег. Он падал уже, наверное, час или два — судя по тому, что ветки старого клена напротив успели обзавестись белыми пушистыми рукавами, а крыша сарая превратилась в идеальную ровную поверхность, по которой так и хотелось провести пальцем, оставляя след. Снежинки кружились в воздухе медленно, будто специально тянули время, чтобы никто не пропустил ни одного их движения. Первый настоящий снегопад в этом году. Уилл прижался лбом к прохладному стеклу и выдохнул. Стекло запотело маленьким облачком, и он машинально нарисовал на нем пальцем что-то бесформенное — то ли цветок, то ли просто завитушку. В комнате было тепло. Даже слишком тепло после того, как Джойс с утра затопила печку на кухне, и горячий воздух поднялся на второй этаж по старой скрипучей лестнице. Пахло красками. Этот запах въелся в комнату Уилла так давно, что он уже перестал его замечать. Масло, акрил, немного скипидара, которым он мыл кисти, и чуть-чуть — бумага. Старые наброски, новые альбомы, журналы с репродукциями, которые они с Джонатаном привозили из города. Но сегодня к этому привычному запаху примешивалось еще кое-что. Корица. Джойс пекла печенье. Уилл улыбнулся, даже не оборачиваясь от окна. Он знал этот ритуал наизусть: первый снегопад — значит, мама достает старую жестяную банку с мукой, мешает тесто в любимой голубой миске и напевает что-то из восьмидесятых, пока печенье румянится в духовке. Потом она позовет его пить какао, и можно будет сидеть на кухне, греть руки о кружку и слушать, как за окном завывает ветер. Обычно это было лучшее, что могло случиться зимним утром. Обычно. Уилл поймал себя на мысли, которая приходила в последнее время слишком часто. Мысли, от которой внутри разливалось что-то теплое и чуть-чуть щемящее, как будто кто-то натягивал тонкую струну прямо под ребрами. Ему не хватало Майка. Не хватало, чтобы показать ему этот снег. Он представил, как Майк ворвался бы в комнату (а он всегда врывался, даже если дверь была открыта), подбежал к окну и прилип носом к стеклу. Как бы он шумно дышал, размазывал запотевший след и говорил что-то вроде: «Уилл, ты видишь? Это же самый крутой снег в истории! Мы должны идти гулять. Прямо сейчас. Нет, еще лучше — мы должны построить крепость. Или снеговика. Или снеговика в крепости». И он бы так размахивал руками, что случайно задел бы стоящий на столе набросок, и пришлось бы его спасать, и они бы вместе смеялись, и… Уилл моргнул. Струна под ребрами натянулась чуть сильнее. Внизу хлопнула дверь. Уилл вздрогнул от неожиданности, но сразу же улыбнулся. Он узнал бы этот звук из тысячи — так хлопать дверью мог только один человек в мире. Потому что все остальные сначала придерживают ручку, а потом аккуратно закрывают. А Майк просто толкал плечом, потому что вечно куда-то спешил и вечно у него были заняты руки. — Доброе утро, миссис Байерс! — донеслось снизу. Голос Майка разнесся по всему дому. Громкий, счастливый, чуть хрипловатый после быстрого бега по морозу. Уилл услышал, как мама что-то ответила, как звякнула ложка о миску, как Майк засмеялся в ответ на ее слова. Уилл не обернулся. Он продолжал смотреть на снег, но теперь он улыбался по-настоящему, и от этой улыбки почему-то щипало в уголках губ. Он знал, что сейчас произойдет. Через секунду — максимум две — лестница жалобно скрипнет под быстрыми шагами, дверь распахнется (она даже не будет закрыта, но Майк все равно ее распахнет), и в комнату ворвется зима. Так и случилось. — Уилл! Дверь с грохотом ударилась о стену (ручка оставила очередную вмятину в обоях, но кому какое дело), и в комнату влетел Майк. Он был похож на ожившее предновогоднее настроение, если бы такое существовало. Куртка расстегнута нараспашку, шарф съехал набок, шапка сидит криво, а на плечах и в волосах — снег. Много снега. Он еще не растаял, потому что на улице мороз, и теперь Майк стоял посреди комнаты, сверкая глазами и тяжело дыша после быстрого подъема. — Ты видел? — выпалил он, не здороваясь. — На улице! Там! Это же просто... Уилл, это невероятно! Уилл наконец обернулся. Майк стоял в лужице талой воды, которая натекла с его ботинок (он даже не подумал их вытереть), и смотрел на Уилла так, будто только что выиграл в лотерею миллион долларов. Щеки у него были красные, яркие, как маков цвет, нос тоже покраснел, а глаза… глаза сияли. Они всегда сияли, когда Майк смотрел на Уилла, но сейчас в них было что-то особенное. Какое-то детское, чистое, беззащитное счастье. — Ну чего ты там стоишь? — Майк сделал шаг вперед и схватил Уилла за руку. Ладонь у него была холодная, даже сквозь варежку, которую он так и не снял. Но Уилл не обратил на это внимания. Потому что Майк уже тащил его к окну, и сопротивляться было бесполезно, да и не хотелось. — Смотри! Они замерли рядом. Майк прижался почти вплотную, и Уилл чувствовал исходящий от него холод, запах мороза и еще чего-то родного, майковского, что невозможно описать словами. Майк выдохнул — длинно, шумно, и его дыхание тут же запотело стекло прямо рядом с отражением Уилла. — Это же самое лучшее утро в мире, да? — спросил Майк, не отрываясь от окна. Голос у него был тихий, почти благоговейный, как у человека, который увидел чудо. Уилл не ответил сразу. Он смотрел. Но не на снег. Снежинки таяли в волосах Майка. Они ложились на темные пряди, задерживались там на мгновение и исчезали, превращаясь в крошечные капельки воды, которые блестели на солнце, если присмотреться. Одна снежинка упала ему на ресницу и тоже растаяла, и Майк моргнул, даже не заметив этого. Уилл подумал, что никогда в жизни не видел ничего красивее. — Ага, — выдохнул он наконец. Голос прозвучал тихо, хрипловато, но Майк услышал. Майк всегда слышал. — Самое лучшее. Майк повернул голову и посмотрел на него. Удивленно, вопросительно, чуть наклонив голову, как делал всегда, когда что-то не понимал до конца. — Ты чего на меня смотришь? — спросил он. — Там же снег! Уилл улыбнулся. — Я вижу. Он не уточнил, что именно. И Майк не стал переспрашивать. Просто улыбнулся в ответ — той своей кривоватой, немного смущенной улыбкой, от которой у Уилла всегда теплело внутри. За окном падал снег. А в комнате было тепло, пахло корицей и красками, и Майк стоял так близко, что можно было сосчитать его ресницы, если бы Уилл вдруг захотел. Но он не считал. Он просто смотрел. Потому что это и правда было самое лучшее утро в мире. — Так, давай одевайся. Майк уже стоял посреди комнаты с таким видом, будто планировал военную операцию, а не обычную прогулку в парке. Куртку он успел скинуть, и теперь она валялась на полу, присыпая ковер остатками растаявшего снега. Шапку Майк куда-то задевал, шарф болтался на одном плече, но сам он этого, кажется, даже не замечал. Уилл все еще стоял у окна. Снег за стеклом никуда не делся — падал все так же красиво, крупными хлопьями, застилая двор белым пушистым одеялом. Майк подошел сзади, встал почти вплотную и положил подбородок Уиллу на плечо. От неожиданности Уилл дернулся, но Майк только крепче уперся подбородком. — Ну чего ты смотришь? — голос Майка звучал прямо у уха, чуть гнусаво из-за насморка, который он, кажется, уже успел заработать. — На снег лучше смотреть снаружи. Изнутри — это для слабаков. — Я не слабак, — автоматически ответил Уилл. — А кто спорит? — Майк улыбнулся куда-то в район его шеи, и от этого по позвоночнику пробежали мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду. — Тогда пошли. Уилл вздохнул. — Холодно. — Там снег! — Я вижу. Я на него смотрю. Из окна. В тепле. Майк отодвинулся ровно настолько, чтобы заглянуть Уиллу в лицо. Выражение у него было такое, будто Уилл только что сказал что-то несусветно глупое, вроде «Земля плоская» или «D&D — скучная игра». — Ты серьезно? — Майк приподнял брови. — Там, — он ткнул пальцем в окно, — самый первый снегопад в этом году. Самый. Первый. А ты хочешь просидеть дома? — Я не хочу просидеть, я просто... — Уилл. — ...думаю, что можно и завтра... — Уилл! — ...ничего страшного не случится, если мы... — УИЛЛ БАЙЕРС! Уилл замолчал и посмотрел на Майка. Тот стоял, уперев руки в бока, и пытался изображать строгость, но получалось у него откровенно плохо, потому что глаза предательски смеялись. — Ты издеваешься надо мной, — констатировал Уилл. — Ага, — легко согласился Майк. — Но это не отменяет того факта, что мы идем гулять. Одевайся. И прежде чем Уилл успел возразить, Майк схватил его за руку и бесцеремонно стащил с подоконника, на который Уилл успел присесть. Уилл возмущенно пискнул (совсем как в детстве, и оба это заметили), но Майк уже развернул его к шкафу и слегка подтолкнул в спину. — Давай-давай, куртку, шапку, шарф. И не говори, что не знаешь, где что лежит. Уилл фыркнул, но послушно полез в шкаф за курткой. Майк тем временем оглядывал комнату таким хозяйским взглядом, будто искал, что еще можно улучшить в этом внезапном плане по вытаскиванию Уилла на улицу. — Шарф где? — спросил он. — Вон там, на стуле, — Уилл кивнул, не оборачиваясь. Майк метнулся к стулу, схватил шарф и замер с ним в руках, глядя, как Уилл пытается справиться с молнией на куртке. Молния заедала намертво — старая, еще с тех времен, когда они жили в том доме, до всего, и Уилл каждый раз с ней мучился. — Дай сюда, — Майк подошел и мягко отодвинул его руки. Он встал напротив — так близко, что Уилл видел каждую веснушку на его носу, каждую ресницу, каждый маленький шрамик на подбородке, который остался после того, как Майк в детстве неудачно упал с велосипеда. Майк сосредоточенно сопел, возясь с молнией, и его пальцы то и дело касались подбородка Уилла, обжигая даже через кожу. — Заедает, — пробормотал Майк. — Надо новую куртку покупать. — Денег нет, — пожал плечами Уилл. — Ну я накоплю, — легко ответил Майк, будто это было само собой разумеющееся. Будто он каждый день копил на вещи для Уилла. Молния наконец поддалась, и Майк довольно выдохнул. Но вместо того чтобы отойти, он взял шарф — длинный, серый, вязаный, который Джойс связала Уиллу года три назад, — и начал наматывать его вокруг шеи Уилла. — Ты как маленький, Уилл Байерс, — пробормотал Майк, аккуратно расправляя складки. — Сам даже шарф нормально повязать не можешь. Уилл хотел возразить, что может, просто не успел еще, но слова застряли где-то в горле. Потому что Майк стоял слишком близко. Потому что его пальцы то и дело касались шеи Уилла, заправляя концы шарфа под куртку. Потому что между ними почти не осталось расстояния, и Уилл чувствовал тепло его тела, чувствовал запах — тот самый, майковский, от которого внутри всегда становилось спокойно. — Вот так, — Майк закончил и отстранился ровно на полшага, оглядывая результат своей работы. — Теперь не замерзнешь. — Спасибо, — выдохнул Уилл. Майк улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для Уилла. Кривоватой, чуть смущенной, но бесконечно теплой. — Пошли уже. А то снег растает. Парк встретил их тишиной. Не той тревожной тишиной, от которой хочется оглядываться, а другой — мягкой, ватной, какой-то очень уютной. Снег приглушил все звуки: не было слышно машин с ближайшей дороги, не было слышно голосов редких прохожих, даже ветер, кажется, затаился где-то в ветвях деревьев и молчал. Снег скрипел под ногами. Уилл шел и специально наступал посильнее, чтобы слушать этот звук — легкий, похрустывающий, такой зимний. Майк шагал рядом, размахивая руками и рассказывая очередную историю про Дастина. — ...и он говорит: «Я точно знаю, что это сработает! Это же элементарная физика!» Ну, ты знаешь Дастина, для него «элементарная физика» — это что-то из разряда построить машину времени из старого тостера. Короче, он собрал эту свою конструкцию, подключил к аккумулятору, нажал кнопку... Майк сделал паузу для драматического эффекта и резко взмахнул рукой, едва не сбив снег с низкой ветки. — ...и у него дома выбило пробки на всем районе! Представляешь? Пришла его мама, а он сидит в темноте с этой дымящейся хреновиной и делает вид, что просто читает книгу. В полной темноте. С книгой. Уилл фыркнул, представив эту картину. — А книга хоть была нормальная? — «Властелин колец», — торжественно объявил Майк. — Третья часть. Он сказал, что уже наизусть знает, так что читать ему свет не нужен. Они оба засмеялись. Смех разлетелся по парку, и снег, кажется, зашуршал в ответ где-то на ветках. Майк продолжал рассказывать, перескакивая с одной темы на другую, жестикулируя так активно, что с его шапки то и дело слетали снежинки. Уилл слушал вполуха, больше следя за тем, как Майк улыбается, как щурит глаза от яркого снега, как заправляет выбившуюся прядь волос обратно под шапку. И только когда Майк резко остановился на полуслове, Уилл понял, что его выдали. — Ты чего руки в рукава прячешь? — Майк нахмурился, глядя на Уилла. Уилл опустил взгляд. И правда — руки сами собой зарылись в рукава куртки, спрятались там, как в норки, оставив снаружи только кончики пальцев, которые уже успели покраснеть от холода. — Замерз? — спросил Майк. В голосе не было насмешки, только беспокойство. — Не-а, — Уилл мотнул головой. Быстро, может, даже слишком быстро. — Не замерз. Просто так удобнее. Врать он не умел. Никогда не умел. И сейчас, глядя в глаза Майку, чувствовал, как щеки заливает румянцем, который никак не списать на мороз. Майк смотрел на него долго, прищурившись, будто пытался прочитать что-то между строк. А потом сделал то, чего Уилл совсем не ожидал. Он стянул свои варежки. Они были смешные, эти варежки. Большие, вязаные, с дурацким рисунком, который миссис Уилер когда-то давно пыталась изобразить, но получилось что-то абстрактное, похожее то ли на оленя, то ли на геометрическую фигуру. Майк их стеснялся, но носил, потому что мама связала. И сейчас он стоял на заснеженной тропинке, держа эти варежки в голых руках, и смотрел на Уилла. — Давай сюда, — сказал Майк и протянул руку. Уилл замер. — Чего? — Руки давай. Замерзнешь ведь. — Я не... — Уилл. Голос у Майка стал мягче, но в нем появилась та самая настойчивость, которой невозможно было сопротивляться. Уилл медленно вытащил руки из рукавов. Майк взял их в свои. Его ладони были теплыми — удивительно теплыми для человека, который только что снял варежки на морозе. Он сжал пальцы Уилла, погладил костяшки, будто проверяя, насколько они холодные. Потом поднес их ко рту и дохнул. Тепло коснулось кожи, разливаясь по пальцам приятной волной. Уилл смотрел, как Майк старательно растирает его ладони, как сосредоточенно сведены его брови, как он то и дело задерживает дыхание, чтобы снова дохнуть на озябшие пальцы. — Ты всегда врешь, что тебе не холодно, — пробормотал Майк, не отрываясь от своего занятия. — С самого детства. Помню, в третьем классе на катке ты тоже сказал, что не замерз, а у тебя потом пальцы два дня болели. — Ты помнишь? — удивился Уилл. — Я всё помню, — просто ответил Майк. Он еще немного подержал руки Уилла в своих, согревая их своим теплом, а потом начал натягивать на него варежки. Сначала левую, потом правую. Большие, смешные, с дурацким рисунком. — Так теплее, — сказал Майк, закончив. Он посмотрел на Уилла и улыбнулся. — И не смей снимать, понял? Уилл кивнул. Он боялся заговорить, потому что голос мог дрогнуть. Внутри разливалось что-то теплое и пушистое, как этот снег вокруг, как облака, как то чувство, когда просыпаешься и понимаешь, что сегодня выходной и можно никуда не спешить. Варежки пахли. Они пахли домом Майка — тем самым запахом, который Уилл знал с детства. Чуть-чуть корицей (миссис Уилер тоже пекла печенье, наверное), чуть-чуть деревом (у них в гостиной стоял старый деревянный стол), и еще Майком. Тем особенным, родным, неуловимым, что невозможно описать словами, но можно узнать с закрытыми глазами. — Пошли, — Майк тронул его за плечо, выводя из оцепенения. — Мы еще до пруда не дошли. Там, наверное, лед уже встал. Они пошли дальше. Уилл шел и чувствовал, как внутри разливается тепло. Варежки были велики — пальцы утонули в вязаной глубине, но это было приятно. Это было как если бы Майк продолжал держать его за руку, даже когда шел рядом и рассказывал уже следующую историю — про то, как Лукас учил Макс стрелять из рогатки, а она случайно разбила окно в школьном спортзале. Уилл слушал, улыбался в нужных местах, но краем сознания все время возвращался к варежкам. К тому, как Майк согревал его руки. К тому, как смотрел на него. К тому, что между ними было что-то, что Уилл пока боялся назвать вслух, но что уже точно существовало. Снег все падал. И было тепло. Кофейня нашлась случайно. Они уже прошли почти весь парк, забрели в какой-то переулок, потом еще в один, и Уилл уже собрался предложить поворачивать обратно, когда Майк вдруг схватил его за рукав и показал вперед. — Смотри! Уилл посмотрел. На углу, прижавшись к старому двухэтажному дому, стояла маленькая кофейня. Она была такая незаметная, что без Майкиной привычки вечно крутить головой по сторонам они бы прошли мимо. Вывеска — простая деревянная доска с выжженными буквами «Уголок», — слегка покачивалась на ветру. В окнах горел теплый желтый свет, и стекла совсем не замерзли — значит, внутри было жарко натоплено. — Зайдем? — Майк уже тянул его к двери, даже не дожидаясь ответа. Уилл только кивнул, потому что спорить с Майком, когда тот горел какой-то идеей, было бесполезно. Да и не хотелось спорить. Варежки грели руки, снег тихо падал за спиной, а впереди ждал теплый свет и запах чего-то вкусного. Дверь звякнула колокольчиком. Внутри было именно так, как Уилл представил: тепло, пахло корицей и ванилью, смешанной с кофе и еще чем-то сладким. Горели маленькие лампочки на стенах, в углу тихо играла музыка — старая рождественская, про то, как хорошо быть дома в праздники. И никого. Совсем никого. Только женщина за стойкой — пожилая, с добрым лицом и седыми волосами, убранными в пучок, — подняла глаза и улыбнулась им. — Проходите, мальчики, — сказала она тихо, будто боялась нарушить ту особенную тишину, которая жила в этой кофейне. — Садитесь, где хотите. Майк сразу потянул Уилла в самый дальний угол. К столику у окна. Они сели напротив друг друга, и Уилл наконец стащил с себя варежки (майковские, большие, все еще пахнущие домом), положил их на край стола. Майк следил за этим движением с какой-то странной улыбкой, но ничего не сказал. За окном все так же падал снег. Здесь, из тепла, это выглядело еще красивее: крупные хлопья медленно опускались на землю, цеплялись за стекло, задерживались на мгновение и таяли, оставляя мокрые следы. — Ну как? — спросил Майк. — Я же говорил, что стоит идти. — Говорил, — согласился Уилл и улыбнулся. Подошла женщина, приняла заказ — два какао с маршмеллоу и с взбитыми сливками («Обязательно со сливками», — подчеркнул Майк, и Уилл закатил глаза). Пока ждали, они молчали, но молчание было легким, как тот снег за окном. Майк крутил в пальцах салфетку, Уилл рассматривал трещинки на деревянном столе и краем глаза следил за отражением Майка в стекле. — Ты чего улыбаешься? — спросил Майк, заметив. — Ничего, — Уилл мотнул головой. — Просто хорошо. — Ага, — Майк кивнул и тоже улыбнулся. — Хорошо. Принесли какао. Кружки были огромные, старые, с отбитыми краями, но от этого только уютнее. Сверху на каждой высилась гора взбитых сливок, присыпанных корицей, а из-под сливок выглядывали розовые бока маршмеллоу. — Вау, — выдохнул Майк и сразу схватился за ложку. Уилл аккуратно отхлебнул. Какао было горячим, сладким, с легкой горчинкой шоколада — идеальным. Он обхватил кружку ладонями и замер, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, поднимается выше, согревая изнутри. Майк тем временем уже успел испачкаться. Уилл поднял глаза как раз в тот момент, когда Майк зачерпнул ложкой огромную порцию сливок, отправил в рот и довольно зажмурился. Белая шапка украшала не только ложку, но и кончик его носа. Уилл фыркнул. — Чего? — Майк открыл глаза и подозрительно прищурился. — У тебя... — Уилл показал пальцем на собственный нос. — Там. Майк попытался слизать сливки языком. Получилось ожидаемо — язык достал только до верхней губы, нос остался белым. — Да где? — спросил он с набитым ртом. Уилл засмеялся. Он смеялся редко — не то чтобы не хотел, просто поводов было мало. Но сейчас, глядя на Майка с этим дурацким сливочным носом, на его растерянное лицо и смешные попытки понять, что не так, Уилл не мог сдержаться. Смех вырывался сам, легкий, почти детский, и от этого становилось еще теплее внутри. — Ну Уилл! — Майк обиженно надул губы, отчего сливки на носу качнулись, но не упали. — Скажи уже! — Сейчас, — Уилл все еще смеялся, но потянулся к Майку. Он протянул руку — автоматически, не думая. Ту самую, в которой только что держал ложку. И только когда пальцы коснулись его носа, Уилл вспомнил, что рука голая. Майк замер. Сливки были холодными и мягкими, они легко стерлись с кожи, оставив влажный след. Уилл уже хотел убрать руку, но Майк вдруг перехватил ее за запястье. — Стой, — сказал он тихо. Так тихо, что Уилл сначала подумал — показалось. Но Майк не отпускал его руку, и глаза у Майка стали вдруг другими. Не теми, которыми он смотрел на Дастина, когда тот рассказывал свои истории. Не теми, которыми он смотрел на учительницу, когда та задавала вопросы. Другими. Теплыми, долгими, внимательными. Уилл перестал дышать. Майк держал его за запястье, и большой палец медленно поглаживал тонкую кожу с внутренней стороны, там, где бился пульс. Наверное, он чувствовал, как бешено колотится сердце Уилла. Наверное, он все понимал. — Майк... — выдохнул Уилл. — Тш-ш-ш, — Майк чуть наклонил голову, не сводя с него взгляда. Он смотрел долго. Очень долго. Смотрел так, будто видел Уилла впервые в жизни и одновременно знал его всегда. Будто читал что-то важное, написанное между строк, в зрачках, в дрожащих ресницах. Уилл чувствовал, как горит лицо. Как щеки заливает жаром, который невозможно скрыть. Как предательски дрожат губы, потому что он вдруг понял — сейчас. Что-то случится сейчас. Майк медленно наклонился через столик. Медленно-медленно, будто давая Уиллу время отстраниться, если он захочет. Но Уилл не хотел. Он вообще ничего не хотел, кроме этого момента, кроме этого приближающегося лица, кроме теплых пальцев на своем запястье. Расстояние таяло, как снег на стекле. Майк остановился в миллиметре от его губ. Замер, давая последний шанс. И Уилл сам качнулся вперед, закрывая этот миллиметр. Поцелуй был легким. Невесомым, как те снежинки за окном. Теплым, как какао в остывающей кружке. Мятким, как взбитые сливки, которые все еще оставались на столе. Майк целовал его так бережно, будто боялся спугнуть. Просто касание губ — и все. И этого было достаточно, чтобы у Уилла внутри все перевернулось, поплыло, растворилось в сладкой теплой волне. Поцелуй пах какао. И зимой. И обещанием чего-то большого, важного, что только начиналось. Майк отстранился первым. Открыл глаза и улыбнулся. Такой улыбки Уилл у него никогда не видел — счастливой, чуть смущенной, очень нежной. — Я давно хотел это сделать, — сказал Майк тихо. Голос у него чуть дрожал, и от этого становилось еще теплее. Значит, он тоже волновался. Значит, это было не меньшее. Уилл открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова не шли. Вместо них лицо залилось краской — еще сильнее, чем раньше, до корней волос, до кончиков ушей, до шеи под шарфом. Он дернулся, прячась в вязаный плен, натянул шарф почти до самых глаз. — Эй, — Майк засмеялся — легко, счастливо. — Ты чего прячешься? Уилл мотнул головой, не в силах говорить. — Ты красный как рак, — продолжил Майк, и в голосе его была такая нежность, что Уилл почувствовал, как улыбается сам, вопреки всему смущению. — Это так мило. — Не смотри, — пробормотал Уилл в шарф. — Не могу, — Майк оперся подбородком на руку и продолжил смотреть. — Ты слишком красивый, чтобы не смотреть. Уилл зажмурился. Это было слишком. Слишком много всего — поцелуй, эти слова, этот взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, и Уилл боялся открыть глаза, потому что вдруг все исчезнет. Вдруг это сон, и он сейчас проснется в своей холодной комнате, и Майк так и не... — Уилл. Голос Майка звучал близко. Очень близко. — Открой глаза. Уилл открыл. Майк сидел напротив, но теперь наклонился еще ближе. Его лицо было совсем рядом. Серьезное, внимательное, с той самой улыбкой, которая была только для Уилла. — Ты как? — спросил Майк. — Все хорошо? Уилл кивнул. — Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Майк улыбнулся шире. — Я боялся, что ты не захочешь, — признался он вдруг. — Думал, если скажу — все испорчу. Ты для меня слишком важный, Уилл. Слишком. — Я? — удивился Уилл. — Ты, — Майк кивнул. — Всегда ты. Уилл смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то растет. Теплое, огромное, заполняющее все пустоты, о которых он даже не подозревал. Как будто он всю жизнь ждал этих слов и только сейчас понял, что ждал. Майк ждал. Боялся. Думал, что Уилл не захочет. — Глупый, — сказал Уилл тихо. — Что? — Майк удивился. — Ты глупый, Майк Уилер, — Уилл наконец стянул шарф с лица и посмотрел прямо на него. — Если бы ты сказал раньше... — Что? — Майк подался вперед. Уилл почувствовал, как краснеет снова. Но теперь это было другое смущение — легкое, приятное, как щекотка. — Я бы тоже сказал, — договорил он. — Что ты для меня важный. Тоже. Майк смотрел на него, и глаза его сияли. Так, как сияют у детей в рождественское утро. Так, как сияет солнце на снегу. Чисто, ярко, ослепительно. — Уилл, — выдохнул он. — А можно еще? — спросил Уилл тихо-тихо, почти шепотом. Майк замер на секунду, переваривая вопрос. А потом засмеялся — громко, счастливо, запрокинув голову. Женщина за стойкой подняла глаза и улыбнулась, увидев эту картину — двое мальчишек в углу, один смеется, второй красный как рак, и между ними столько тепла, что можно греться. — Можно, — сказал Майк, отсмеявшись. — Конечно можно. Сколько хочешь. И он потянулся к Уиллу снова. В этот раз поцелуй был чуть дольше. Чуть увереннее. Майк уже не боялся, и Уилл не боялся, и они целовались под старую рождественскую музыку, за окном падал снег, а какао совсем остыло, но никто не обращал на это внимания. Потому что было тепло. Потому что было хорошо. Потому что начиналось что-то новое, важное, их. — Мальчики, я вам подогрею? — донеслось от стойки. Они отпрянули друг от друга как ошпаренные. Уилл снова спрятался в шарф, Майк уткнулся взглядом в стол, делая вид, что очень заинтересован трещинками на дереве. Женщина тихо смеялась, глядя на них. — Не стесняйтесь, — сказала она мягко. — У меня тут такое каждый день не случается. Радостно на вас смотреть. Майк поднял глаза и улыбнулся ей — благодарно, чуть смущенно. — Спасибо, — сказал он. — А можно нам еще по одному какао? — Конечно, — женщина кивнула и скрылась за стойкой. Уилл выглянул из-за шарфа и посмотрел на Майка. Тот поймал его взгляд и улыбнулся. — Что? — спросил он. — Ничего, — Уилл мотнул головой. — Просто смотрю. — Ну смотри, — Майк пожал плечами, но в глазах плясали смешинки. — Я не против. Они сидели в маленькой кофейне на окраине, пили горячее какао, и между ними больше не было тайн. Только снег за окном, только старая музыка, только тепло. И впереди была целая зима. Когда они вышли из кофейни, уже стемнело. Уилл даже не заметил, как пролетело время. Казалось, только что они сидели за тем столиком, пили вторую кружку какао, разговаривали ни о чем и обо всем сразу, а за окном все так же падал снег. А теперь небо стало темно-синим, почти черным, и в этом небе зажглись первые звезды, припорошенные легкой дымкой облаков. Горели фонари. Они тянулись вдоль улицы ровной цепочкой, и каждый бросал на снег круг теплого желтого света. Снег искрился в этом свете — переливался, мерцал, рассыпался миллионами крошечных бриллиантов. Было тихо. Так тихо, что слышно было, как снежинки касаются земли. Майк шел рядом. Их плечи то и дело соприкасались, и Уилл каждый раз замирал на секунду, чувствуя это тепло даже сквозь толстые куртки. Он сунул руки в карманы, чтобы не выдать себя — не потянуться к Майку, не взять за руку. Было еще страшно. Еще непривычно. Но хорошо. Очень хорошо. Они дошли до калитки дома Уилла слишком быстро. Уилл остановился, достал ключи, повертел их в руках и замер. Майк стоял напротив, чуть притоптывая ногами — то ли от холода, то ли от волнения. Снег падал между ними. — Ну... — начал Майк. — Зайдешь? — перебил Уилл и сам удивился своей смелости. Майк посмотрел на него. В свете фонаря его глаза казались почти черными, но в них горели те самые теплые огоньки, от которых у Уилла внутри все переворачивалось. — Ага, — кивнул Майк, и улыбка тронула уголки его губ. — Зайду. В доме было тихо. Джойс, наверное, уже увела Джонатана и Эл на кухню, и оттуда доносился приглушенный звон посуды и тихие голоса. Уилл быстро шмыгнул к лестнице, жестом позвав Майка за собой. Тот послушно двинулся следом, стараясь ступать как можно тише, хотя половицы предательски скрипели под его весом. На втором этаже было темно. Только из-под двери комнаты Уилла пробивалась тонкая полоска света. Они зашли внутрь, и Уилл щелкнул выключателем, оставив только верхний свет. Потом подумал и выключил его. В комнате зажглась гирлянда. Она висела на стене над кроватью — простая, разноцветная, с большими лампочками, которые Уилл включил еще утром и забыл выключить. Мягкий свет разлился по комнате, делая её похожей на маленький уютный кокон. Майк огляделся, скинул куртку прямо на пол (Уилл только вздохнул — вечно он так) и тоже сел на пол, прислонившись спиной к кровати. — Иди сюда, — позвал он тихо. Уилл помедлил секунду, а потом опустился рядом. Расстояние между ними было совсем маленьким — ладонь, не больше. Майк посмотрел на него, чуть наклонил голову и вдруг потянулся, беря Уилла за руку. — Холодная, — заметил он. — На улице замерз, — ответил Уилл. Майк ничего не сказал. Просто сжал его пальты в своих и начал греть — так же, как тогда, в парке, растирая и дыша на них. Уилл смотрел на их переплетенные руки и чувствовал, как внутри разливается что-то большое, теплое, пушистое. Как тот снег за окном. Как облака. — Знаешь, — тихо начал Майк, не поднимая глаз от их рук, — я теперь всегда буду любить зиму. — Почему? — спросил Уилл. Голос прозвучал тихо, почти шепотом. Майк поднял глаза. В свете гирлянды его лицо казалось мягче, добрее, роднее. Он улыбнулся той своей улыбкой — только для Уилла. — Потому что сегодня ты впервые поцеловал меня первым. Уилл замер. — Это ты меня поцеловал, — сказал он растерянно. — В кофейне. — Ага, — Майк кивнул и чуть сжал его пальцы. — В кофейне — я. А у калитки, когда прощались, — ты. Я все видел. Уилл открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли где-то в горле. Потому что Майк был прав. Он и забыл уже. Тот момент, когда они стояли у калитки, и Майк смотрел на него так, что у Уилла внутри все пело, и он сам не заметил, как потянулся вперед, как коснулся губ Майка своими — быстро, легко, почти невесомо. А потом испугался и нырнул в калитку, делая вид, что ничего не было. А Майк заметил. Майк всегда все замечал. Уилл почувствовал, как щеки заливает краской. Он уткнулся лбом в плечо Майка, пряча лицо, и зажмурился. — Ну Уилл, — в голосе Майка звучала улыбка. — Ты чего опять прячешься? — Не прячусь, — пробормотал Уилл в его плечо. — Прячешься, — Майк освободил одну руку и начал перебирать волосы Уилла. Легко, невесомо, просто проводя пальцами по прядям. — Но это ничего. Мне нравится. Уилл молчал. Он сидел, прижавшись к Майку, чувствуя тепло его тела сквозь свитер, слыша ровное дыхание и стук сердца. Гирлянда мягко мерцала на стене, отбрасывая разноцветные блики на пол, на стопки книг в углу, на недорисованный набросок на мольберте. За окном все так же падал снег — тихо, спокойно, бесконечно. Майк продолжал перебирать его волосы. Размеренно, успокаивающе, как делал в детстве, когда Уиллу снились кошмары. Только тогда они были детьми и не понимали, что это значит. А теперь понимали. — Уилл, — позвал Майк тихо. — М? — отозвался тот, не поднимая головы. — Я правда рад, — сказал Майк. — Что все так вышло. Что мы... ну, ты понимаешь. Уилл кивнул, уткнувшись носом в его плечо. — Я тоже рад, — прошептал он. Майк улыбнулся. Уилл чувствовал эту улыбку — она будто передавалась через ткань свитера, через кожу, проникала внутрь и согревала. — Ты засыпаешь, что ли? — спросил Майк. — Не-а, — соврал Уилл. И тут же зевнул. Майк тихо засмеялся. — Иди в кровать, соня. — Не хочу, — Уилл мотнул головой, не отрываясь от его плеча. — Ты уйдешь. — Не уйду, — пообещал Майк. — Посижу еще. Уилл молчал долго. Так долго, что Майк уже подумал — уснул. Но потом раздалось тихое: — Останься. Одно слово. Тихое, почти неслышное. Но Майк услышал. — Что? — переспросил он на всякий случай. Уилл поднял голову и посмотрел на него. В свете гирлянды его глаза блестели — то ли от света, то ли от чего-то еще. — Останься, — повторил он. — Ненадолго. Просто... посидим еще. Майк смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется чем-то таким огромным, что оно вот-вот лопнет. — Ладно, — сказал он тихо. — Останусь. Уилл улыбнулся — сонно, счастливо, совсем по-детски — и снова уткнулся в его плечо. За окном падал снег. Гирлянда мерцала. Им было тепло. Уилл проснулся оттого, что в комнате стало холодно. Он еще не открыл глаза, но уже почувствовал это — тот особенный утренний холод, когда воздух становится прозрачным и чуть колючим, а нос, высунутый из-под одеяла, сразу покрывается мурашками. Уилл поежился, потянулся и только тогда открыл глаза. Форточка была распахнута настежь. Белый утренний свет лился в комнату, смешиваясь с холодным воздухом, и в этом свете на подоконнике сидел Майк. Уилл замер. Майк сидел боком к нему, в одной толстовке — даже куртку не надел, хотя на улице явно было морозно. Он протянул руку наружу, ловя ладонью снег, который все еще падал — медленно, лениво, будто тоже только проснулся. Снежинки опускались на его пальцы, задерживались на мгновение и таяли, превращаясь в капельки воды, блестевшие на солнце. Волосы у Майка торчали в разные стороны — он даже не пытался их пригладить. На щеке осталась полоска от подушки. И он улыбался. Чему-то своему, глядя на снег. Уилл смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к батареям или одеялу. — Ты чего? — спросил он хриплым со сна голосом. Голос прозвучал тихо, но в утренней тишине его было достаточно. Майк обернулся. И в этот момент солнце пробилось сквозь тучи. Оно ударило прямо в окно, заливая комнату золотистым светом. Этот свет упал на лицо Майка, высветил каждую веснушку на его носу, каждую ресницу, каждую складочку у губ. Глаза его сияли — то ли от солнца, то ли от счастья. — Смотри, — сказал он тихо и кивнул на окно. — Солнце. Уилл сел на кровати. Несколько секунд он просто смотрел. На Майка. На солнце в его волосах. На снег за окном. А потом встал, натягивая сползшую за ночь футболку, и подошел к подоконнику. Майк подвинулся, освобождая место. Уилл забрался с ногами на широкий подоконник и сел рядом, плечом к плечу. Стекло было холодным даже сквозь толстовку, но Уиллу вдруг стало все равно. Майк обнял его одной рукой, притягивая ближе. Уилл уткнулся носом в его плечо — уже привычно, будто делал так всю жизнь. — Доброе утро, — прошептал Майк и поцеловал его в висок. Губы у него были прохладными — нафорточкался, наверное. Но поцелуй обжег теплом. — Доброе, — ответил Уилл и улыбнулся. Он сидел, прижавшись к Майку, смотрел на снег за окном и чувствовал, как внутри тает что-то последнее. Какой-то маленький кусочек льда, который оставался там с прошлых времен. С тех времен, когда он боялся. Боялся признаться, боялся поверить, боялся, что все это — только сон. Но это был не сон. Майк был здесь. Теплый, настоящий, пахнущий сном и утром и чем-то родным. Он перебирал пальцами край Уилловой футболки и молча смотрел, как снежинки кружатся за стеклом. За окном вставало солнце. Зимнее, неяркое, но такое теплое. Оно пробивалось сквозь тучи, скользило по белым крышам, зажигало искры в сугробах. И Уилл вдруг понял, что никогда еще не видел ничего красивее. — Знаешь, — сказал он тихо. — М? — отозвался Майк. — Я тоже теперь всегда буду любить зиму. Майк повернул голову и посмотрел на него. В глазах его плясали солнечные зайчики. — Почему? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ. Уилл улыбнулся. — Потому что сегодня ты остался. Майк смотрел на него долго-долго. А потом наклонился и поцеловал — легко, нежно, обещающе. И в этом поцелуе были все ответы. За окном падал снег. Солнце поднималось выше. А впереди была целая жизнь. Целая зима. Целое лето. Целое "всегда", которое они только начинали открывать для себя. Уилл закрыл глаза и улыбнулся в поцелуй. Ему было тепло. Конец.