Летающая собака

В нашем дворе было одно волшебное дерево. Не потому что оно было старым или с дуплом, а потому что на него постоянно забиралась Мурка, полосатая кошка из четвертого подъезда. И каждый раз, когда она застревала, весь двор сходился смотреть на представление. «Мурка! Слезай немедленно!» — кричала тётя Зина, её хозяйка, тряся пакетом с сухим кормом. «Кис-кис-кис!» — хором подзывали соседские дети. Мурка лишь жалобно мяукала где-то в густой листве, сверкая испуганными глазами. И каждый раз её спасал Барсик. Нет, не кот. Барсик был дворовым псом. Большим, лохматым и, как все считали, не самым сообразительным дворнягой дяди Степы из первого подъезда. Его метод был прост и гениален: он подбегал к дереву и начинал на него лаять. Неистово, отчаянно, будто пытался сдуть листву звуковой волной. Лаял до хрипоты, до тех пор, пока Мурка, оглушённая и раздражённая, не находила в себе смелости спуститься по стволу вниз. После этого она шипела на Барсика, давала ему оплеуху лапой и гордо удалялась. Барсик же, довольный, вилял хвостом и получал от дяди Степы похвалу и лишнюю сосиску. Так было всегда. Пока в один день всё не пошло иначе. Мурка забралась на дерево — на тонкую ветку у самой верхушки, которая гнулась под ней, как пружина. Никакой лай не помогал. Она сидела там уже час, и её мяуканье стало тихим, безнадёжным. Тётя Зина уже звонила в МЧС, но ей вежливо ответили, что вышка занята на тушении сарая за городом. Двор замер в томительном ожидании. Барсик тоже замолчал. Он сидел под деревом, задрав голову, и смотрел. Не просто смотрел — вглядывался. Он видел, как дрожит кончик пушистого хвоста Мурки. Видел, как ей страшно. Он отошёл на середину асфальтовой площадки, потянулся, как перед долгой прогулкой. Потом присел на задние лапы, низко опустив голову. Двор затаил дыхание. Дети перестали шуршать чипсами. «Что он делает?» — прошептала тётя Зина. «Разбегается, наверное, чтобы удариться в ствол головой», — мрачно предположил дядя Степа. Но Барсик не разбежался. Он… вздохнул. Так глубоко, что его бока раздулись, как кузнечные меха. Он вобрал в себя весь воздух двора — запах горячих пирожков из открытого окна, пыльцу с акации, эхо детского смеха и тягучее, сладкое чувство всеобщей тревоги. А потом он оттолкнулся. Оттолкнулся не от асфальта. Оттолкнулся от самой идеи того, что собаки не летают. Это был не прыжок. Это было медленное, невероятное отрывание от земли. Сначала от поверхности отлипли лапы, потом живот, и вот он уже парил в полуметре над землёй, неуклюже перебирая лапами, как пловец в густом сиропе. Во дворе воцарилась абсолютная, сюрреалистическая тишина. Даже Мурка перестала мяукать. Барсик плыл вверх. Не быстро. Он тяжело дышал, и с каждого выдоха с него сыпалась мелкая, блестящая пыльца удивления. Он летел, как летают во сне — с усилием, преодолевая невидимое сопротивление. Он доплыл до ветки. Аккуратно, зубами, взял Мурку за шкирку. Та обвисла, как тряпичная игрушка, в полном ступоре. Тогда Барсик развернулся и поплыл обратно. Спуск был легче. Он приземлился на асфальт так же мягко, как взлетел, и выпустил кошку из пасти. Мурка, не шипя и не давая оплеухи, молча шмыгнула в подъезд к тёте Зине. Наступила пауза. Дядя Степа медленно поднял окурок, который выпал у него изо рта минуту назад. «Барсик, — хрипло произнёс он. — Ты… летал». Барсик вильнул хвостом. Он снова выглядел обычной лохматой дворнягой. Только в его глазах, обычно добрых и пустоватых, теперь плавало крошечное, едва уловимое облачко — облачко знания о том, что невозможное — это всего лишь вопрос правильного вздоха. На следующий день двор жил как обычно. Дети играли в салки, тётя Зина сушила бельё, дядя Степа читал газету на лавочке. Мурка грелась на солнышке. Но когда почтальонка Тоня, задрав голову к небу, спросила: «Что это там, птица? Самолёт?», все хором, не отрываясь от своих дел, отвечали: «Нет. Это просто Барсик. Летающая собака». И это было новой, совершенно обычной правдой нашего двора.