Ты — моя свобода

      Эмили шагала по знакомым коридорам, освещённым лишь слабым свечением потолочных ламп. С ненавистно белым цветом стенам резко контрастировали багровые разводы размазанной по ней крови, стекающей вниз, на пол, образуя хаотичные рисунки, художниками которой являлась смерть.       Генри шёл рядом, крепко сжав её ладонь в своей. Его форма — белоснежные рубашка и брюки — были окрашены крапинками красного цвета. Бледнокожий и светловолосый, он мог прислониться к одной из стен и слиться с ней так, что девушка, проходя мимо, вряд ли бы заметила его присутствие.       Она чувствовала, как к горлу медленно подступала тошнота от осознания. Девушка видела тела охранников и других санитаров, лежащих на полу с неестественно вывернутыми конечностями, но на них ей было плевать. Они были монстрами. Её больше тревожила судьба других обитателей этого места.       Когда пара подступила к радужной комнате, дверь которой была раскрыта нараспашку, Эмили не смогла сдержать рвотных позывов и, стоило ей только согнуться пополам, как весь завтрак тут же оказался на полу от мерзкого зрелища, что предстало перед ней.       Дети. Мёртвые.       Без глаз, со сломанными руками, ногами и шеями, их маленькие тела разбросало по большой комнате. Эмили на секунду показалось, что она спит, а это — последствия лишней чашки кофе перед сном. Но стоило ей промограться, или ущипнуть себя, или до боли закусить губу, кровь с их тел никуда не девалась.       Кровь. Её было так много, что у Эмили рябило в глазах. Адреналин от встречи с Бреннером начинал медленно убывать, а вместе с тем пришло осознание, что и на её одежде была кровь.       Она с трудом отвела взгляд от красных мазков, перечёркивающих большой рисунок радуги на полу, и посмотрела на Генри. Тот выглядел спокойно, не считая бешенного блеска в голубых глазах. С раны на шее тонкой струёй текла кровь, с каждой секундой всё больше окрашивая ворот рубашки в тошнотворно-багровый, лицо рассекала рана, словно он упал и сильно ударился о угол какой-нибудь мебели.       — Извини.       Эмили против воли нахмурилась, чуть крепче стискивая его ладонь. За что конкретно он, блять, извинялся?       — Не стоило приводить тебя сюда.       Если бы не чувство тошноты, девушка бы искренне восхитилась его умением сдерживать эмоции. Но единственное, чего ей сейчас хотелось — просто задать вопрос. Зачем?       Зачем надо было убивать детей?       Она открыла рот, чтобы заговорить, но почувствовала, как Генри настойчиво потянул её в сторону выхода. Подальше от радужной комнаты, подальше от трупов детей без глаз.       Подальше от того, что он сделал.       Она чувствовала, что чем ближе они подходили к выходу, тем сильнее он сжимал её ладонь. Словно переживал, боялся чего-то.       Сколько его продержали в лаборатории?       Эмили вновь почувствовала прилив жалости к нему. Ей было жаль, так жаль, что его жизнь сложилась именно таким образом. Он был умён и красив, и, будь он свободен, очевидно нашёл бы своё место в жизни. Эмили почему-то казалось, что он мог бы стать учителем. Но из-за Бреннера, он провёл большую часть жизни здесь — в абсолютно безрадостной лаборатории, где над ним, скорее всего, ставили эксперименты и так же издевались.       Он заслуживал свободы. Действительно заслуживал, но не таким способом.       Эмили вновь передёрнуло от образов убитых детей в радужной комнате. Резко затормозив, она потянула его ладонь на себя, заставляя остановиться вместе с ней. Поймав его вопрошающий взгляд, она решилась спросить:       — Зачем ты убил всех детей?       Лицо Генри на мгновение изменилось. Ему не нравилось, когда она говорила с ним таким тоном. Он знал, что она напугана, знал, что ей противно — прочитал это в её голове. Он даже немного обрадовался этому — словно хотя бы чуть чуть смог отомстить за те муки, что он пережил от собственных, невесть откуда взявшихся чувств, только вот радость продлилась всего секунду. Ровно до того момента, как он увидел её напуганные глаза, направленные на него. Она боялась его.       — Не всех.       Его ошибка — чудовищная, вызванная тёплыми, почти что братскими чувствами к одной коротко остриженной девочке, которая уже наверняка покинула лабораторию.       — Я не трогал Одиннадцать, — добавил он, решив прояснить ситуацию.       «Не трогал» — сильно преувеличено. Скорее недооценил её силу. По большей части это она его не трогала, выбрав просто сбежать, чем тратить время и силы на него после того, как он обманул её.       Хотя он, на самом деле, был предельно честен с ней, но об этом он подумает позже.       — Зачем ты убил их? — Эмили ненавидела то, что она не могла контролировать свои эмоции так же, как Генри и её голос предательски сорвался, выдавая дрожь и страх.       — Я и так знал, что тебе страшно, — между делом произнёс Генри, прежде чем мягко потянуть девушку на себя, чтобы она встала ближе. Подняв свободную руку, он постучал указательным пальцем по собственному виску. — Способности, помнишь?       Он всё это время читал её мысли.       — Отвечай на вопрос, — Эмили старалась держать лицо и голос, даже зная, что это бессмысленно, ведь он видел её насквозь.       Его светлые брови свелись к переносице, а взгляд заметно помрачнел. Эмили заметила, как дёрнулся его кадык, а ладонь, что держала её, мелко задрожала. «Вот оно» — подумала Эмили — «Он может держать лицо и контролировать голос, но эмоции всё равно находят выход».       — Я расскажу тебе об этом позже, — он звучал искренне и Эмили подумалось, что это, скорее всего, оттого, что ему просто неприятно обсуждать это. — И я могу контролировать физические проявления эмоций, просто не вижу смысла делать это перед тобой.       Как долго он собирается сидеть в её голове?       Эмили было это всё знакомо. Коридор, тела, её рука в его, но внезапно что-то изменилось. Словно воздух сгустился вокруг них, давил на лёгкие изнутри, заставляя скривиться от боли. Что-то изменилось в ней. Девушка грубо вырвала руку из его хватки и сделала несколько беспорядочных шагов назад, чувствуя, как небольшой каблук рабочих туфель раздавил чей-то палец.       — Ты монстр, — слова вылетали из её рта, но она их не контролировала. Эмили не узнавала собственный голос — хриплый и злой. — Я никуда с тобой не пойду!       Она пыталась закрыть рот, не дать словам просочиться наружу и быть озвученными, но повернуть время вспять она уже не могла.       Девушка не знала, что с ней произошло. Она была намеренно настроена покинуть лабораторию вместе с Генри, а не погибнуть от его руки.       Эмили помнила, что всё было не так.       Взгляд Генри заметно потемнел. Сжав губы в тонкую полоску, он медленно выпрямился, чуть склонив голову в сторону. Эмили хотела извиниться, хотела сказать о том, что она не хотела ничего такого говорить, но язык не шевелился, словно приклеился к нёбу. Тогда она понадеялась на то, что он услышит в её мыслях о том, что она так на самом деле не считает и это всё чудовищная ошибка.       Ошибка. Ошибка в том, что она надеялась на то, что его взгляд сейчас смягчится и он, снова взяв её за руку, выведет их из лаборатории.       Вместо этого он поднял ладонь, но в этот раз не предлагал ей взяться за него. Из его носа хлынула тонкая струя крови, а тело девушки с тошнотворным хрустом отбросило в стену позади неё.       Эмили резко распахнула глаза, принимая сидячее положение. Рот был широко открыт, беспомощно хватая воздух, пока мозг безуспешно твердил о том, что это — сон, а не реальность. Что сейчас она дома, в постели, а не истекает кровью в давно закрытой лаборатории.       Она знала, что всё было не так. Эмили тогда не говорила ему таких слов. Не называла его монстром, не вырывалась из его хватки. А он не ломал ей кости.       Сбросив одеяло на пол, девушка с трудом опустила ноги на пол, нашарив в темноте тёплые тапки. Встав с кровати она, пошатываясь от головокружения, прошла на небольшую кухню, наливая в стакан воды.       Эмили не понимала. Не понимала, почему во всех снах она ведёт себя так странно, почему её сознание перекраивает собственные воспоминания, перестраивает их таким образом, что Генри каждый раз убивает её. Почему собственный мозг решил сыграть с ней злую шутку, из-за которой она не может нормально спать вот уже второй месяц.       Она боялась Генри лишь однажды — в лаборатории. Когда её глаза не могли оторваться от того, во что он превратил лабораторию и её работников. Тогда Эмили начала только осознавать, на что он способен. Что чтение мыслей и телекинез не были его единственными способностями, ведь главным было хладнокровие, с которым он ломал всем кости. Лёд в голубых глазах, с которым он смотрел на собственных жертв, ни капли не сожалея.       На неё он смотрел по-другому. Лёд таял — хоть и не полностью, но то был совершенно другой взгляд. Он не вызывал страха, лишь вопрос — "Почему я?". Эмили не раз порывалась спросить у Генри, чем он руководствовался, когда из всей лаборатории оставил в живых только её, но каждый раз осекалась. Боялась услышать ответ, словно сознание подсказывало, что Генри вряд ли скажет что-то милое. Вряд ли признаётся в том, что она ему нужна — в его извращённом, больном понятии, но нужна.       Эмили понимала, что такой человек как Генри вряд ли способен на искренние чувства. Но то, что он испытывал по отношению к ней, то, что она видела в его глазах, вероятно, было ближе всего к любви в его понимании.       Её глаза зашарили по небольшим полочкам, неумело вкрученным в стену над раковиной. Там, среди изобилия ненужных вещей, в тусклом свете ночника мелькнула полупрозрачная упаковка снотворного, которое очутилось на её кухне невесть откуда. Она серьёзно не помнила, откуда в её небольшой квартирке брались некоторые вещи, но она точно знала, что сама не приносила их сюда.       Снотворное пришлось как раз кстати — с первого обнаружения упаковки, таблеток в ней стало на половину меньше, чем было раньше. Эмили понимала, что пить то, что ты даже не покупала — опасно, но в глубине души даже надеялась, что что-то пойдёт не так. Что уснув от очередной белой таблетки, она больше не проснётся.       Подцепив одну таблетку пальцем, Эмили закинула ту в рот, сразу же запивая. Такими темпами она либо свалится от недосыпа, либо останется в том сне навсегда.       И она даже не знала, что хуже.

***

      Генри разгладил складку на брюках, присаживаясь на старый, ужасно раздражающе скрипучий диван в комнате, что в детстве принадлежала ему.       Костюм отца сидел неудобно, ведь тот был на несколько дюймов ниже, и шире, но Генри не мог найти в себе силы, чтобы выйти из дома без особой надобности, а новая одежда не казалась ему настолько важной, чтобы покидать дом.       Дом — слишком громко сказано. Старый, давно заброшенный, некогда принадлежащий Крилам. Здание и раньше не вызывало у Генри особо восторга, он оно было хоть немного уютным. Генри не знал, то была заслуга давно почившей матушки, или это место само по себе имело такую атмосферу, но спустя несколько лет после того, как дом простоял заброшенный, он явно потерял какую-никакую привлекательность, и даже старания Эмили не смогли привести его в должный порядок.       Генри любил рассуждать о ненужных и мелочных вещах, когда чувствовал, что мозг постепенно отказывается работать от перегрузки. Тогда он возвращался в свою детскую комнату, усаживался на старый диванчик, который был ему явно мал, и несколько часов подряд подсчитывал пауков на потолке, одновременно думая о таких банальных вещах, как уют в доме, в котором была убита почти вся его семья.       В какой-то момент он всё же сдался — устало провёл рукой по светлым волосам, взъерошивая их. Снял очки, откладывая их на покрытую пылью тумбу, а после и вовсе прикрыл глаза, погружаясь в собственные воспоминания.       Детство, Истязатель разума, переезд, Бреннер, лаборатория — всё это круговоротом завертелось в голове, словно насмехаясь над ним. Он будто наяву видел, из раза в раз переживал события собственной жизни по новой. Каждый раз, будто одного ему было мало.       Собственные пальцы до боли сжали острую коленку, срывая с губ лёгкое шипение, но руку Генри не убрал. Продолжал сжимать всё сильнее, ведь это отвлекало. Физическая боль всегда была лучше душевной — синяк заживёт, рана затянется, но воспоминания с головы никуда не денутся.       Генри приоткрыл глаза, снова глядя в деревянный потолок своей детской комнаты. Он искренне ненавидел этот дом, эту комнату, воспоминания, что с ними связаны, но почему-то каждый раз возвращался сюда. Словно здесь он мог больше быть... собой. Мог расслабить вечно хмурые брови, растегнуть несколько пуговиц отцовской рубашки, раскинуться на маленьком диванчике так, словно удобнее мебели в мире нет. Мог перестать думать.       Ему нужны были сосуды. Нужно окрепнуть, чтобы... чтобы что?       Генри вдруг поймал себя на мысли, что последние два месяца он совершенно не понимает, для чего он этим занимается. Что Ему нужно от него. Для чего Генри должен найти Его? Для чего должен помогать — искать сосуды. Для чего... нужно соединять миры?       Генри вновь закрыл глаза, с усталым стоном откинув голову назад, на спинку дивана. Последние два месяца он вообще ничего не понимал.       Эмили ушла два месяца назад. Молча, без объяснений, покинула дом, оставив Генри наедине со своим воспалённым рассудком, которого и без того осталось немного.       Сидя в своей комнате, Генри мог подумать об Эмили. Он бесконечное количество раз прокручивал в памяти последние 7 лет после того, как он сбежал с лаборатории. Она осталась с ним. Они вместе вернулись в дом Крилов, она помогала ему... привыкнуть. Привыкнуть к свободной жизни, к тому, что он может пообщаться с кем-то кроме детей и блядских санитаров.       Генри предпочёл не общаться вообще ни с кем. Люди ему были противны — все, кроме Эмили, пожалуй — и он заперся в огромном доме от остального мира, разве что не заколотив окна и двери досками. Ему было тяжело.       Эмили была рядом — не спрашивала, просто принимала. Принимала его странности, его нежелание выходить из дома. Принимала то, что ночами, во сне, его тело колотило от ужасных кошмаров, что начались сразу после того, как он покинул лабораторию. Что он мог молчать несколько дней подряд, не произнося ни слова.       Дом был настолько большой, что иногда они могли не видеть друг друга по три дня.       И всё же Генри знал, что она где-то здесь — в доме. Может, на кухне, может, в одной из бесчисленного количества комнат. Он чувствовал её, слышал её мысли, хоть она и просила этого не делать. Это успокаивало его, не давая до конца сойти с ума, пока он пытался найти Его.       Он вернулся сразу же, как Одиннадцать достала с шеи чип. Его голос грозным хрипом раздался в голове Генри. Тогда он на мгновение почувствовал, как теряет контроль над собственными телом. Словно его самого вырвали из оболочки на мгновение. Прикосновение Эмили помогло — она неосознанно схватилась за его ладонь, разглядывая весь тот ужас, что он сделал, а Генри будто втащило обратно в своё тело. Тогда он вдруг в полной мере осознал, что натворил, когда обманом заставил Одиннадцать вытащить Сотерию из шеи.       Он убил детей, потому, что они — его жалкие копии. Они бы никогда не смогли добиться и крупицы того результата, что достигал Генри, будучи ещё младше них. Они были заносчивыми, жалкими детьми с чересчур высоким самомнением. Генри просто не видел смысла оставлять их в живых. Или Он не видел.       Но он не смог объяснить этого Эмили. Когда она спросила, зачем он это сделал, Генри его причина вдруг показалась ужасно глупой.       Он просто промолчал, крепче сжимая её ладонь.       Сидя в своей комнате, Генри мог предаваться воспоминаниям, пытаясь расшифровать собственные мысли. Собственные эмоции. Собственные чувства.       Вместе с Эмили ушло и спокойствие. Он стал более настойчиво проникать к нему в голову. Стал более агрессивен, ведь понял, что Генри сейчас слаб.       Он ненавидел признавать это. Ненавидел понимать это. Он ненавидел это. Ненавидел свою слабость, свою зависимость от одного её присутствия.       Сидя в своей детской комнате, Генри мог стянуть с шеи надоедливый галстук, бросить его на пол и признать, что без Эмили ему было до скрипа зубов и головной боли плохо.

***

      Эмили не ложилась спать, потому что боялась.       До тремора конечностей и психоза, наступающего от недостатка сна, боялась, что всё повторится. Снова лаборатория, убитые дети, Генри, убивающий и её заодно. Всё это смешалось в одну кучу и девушка уже плохо понимала, где реальность, а где лишь её больная фантазия.       Это было действительно ужасно. Ей казалось, что она отовсюду слышит голос. Его голос. Он так и кричал: "Предательница!". Эмили ни разу не слышала, как Генри кричит, и потому ей было страшно. "Предательница" было повсюду: дома, на улице, в кровати, ванной, кухне, везде. Его голос преследовал её, стал тенью, которая таскалась за ней везде, как надоеливый пёс.       Когда пошли третьи сутки без сна, Эмили просто... отключилась. Присела на секунду на кровать, чтобы перевести дух после прогулки, и остатки сил сказали "Пока", прежде чем погрузить девушку в сон.       Она даже не поняла сначала, что спит. Всё было таким... привычным. Дом Крилов — большой, тёмно синий, который всегда ей нравился за то, каким мрачным он казался. Только вот он выглядел куда новее. Без заколоченных окон, с красиво подстриженным газоном вокруг. Солнце светило так ярко, как, казалось, никогда не было в Хоукинсе, заставляя Эмили слегка прищуриться, пока она рассматривала здание.       — Неплохо, правда?       Эмили почувствовала, как от неожиданности в груди задрожало даже сердце. Схватившись за края расстёгнутой кофты, она обернулась, тут же отшатываясь назад. Она уже забыла, каким высоким он был.       Генри стоял, как и обычно, вытянутый, как струна. Коричневый костюм сидел на нём идеально — не так, как вещи его отца, что были явно Крилу не по размеру. Он стоял спокойно, почти расслабленно, сложив руки за спиной. В лаборатории он всегда складывал руки перед собой, терпеливо приглядывая за детьми, но стоило им покинуть то место, как привычки Генри сразу потерпели несколько изменений.       Эмили глубоко вдохнула, наблюдая за тем, как его ловкие пальцы красивым движением сняли шляпу с головы. Волосы под ней были аккуратно уложены.       — Это сон? — зачем-то спросила она, глупо оглядываясь на дом. — Я сплю, да?       — Не совсем, — голос Генри не изменился с их последней встречи — всё такой же мягкий, бархатный, словно обволакивающий тебя со всех сторон и дарящий успокоение. — Но можно и так сказать.       Он медленно прошёл вперёд, останавливаясь на пороге. Эмили заметила, как его пальцы сжали шляпу чуть сильнее. Он нервничал.       — Зайдёшь? — Генри повернулся лишь на половину — Эмили отчётливо видела его профиль и едва сдержалась от того, чтобы провести пальцем по точёной линии челюсти. — Ненадолго. Просто... поговорить. Нам это нужно, полагаю.       Девушка вновь оглянулась. Это не могло не быть сном. Но всё было настолько реальным, что она немного испугалась, прежде чем боязливо двинуться вслед за Генри.       Она наблюдала за его движениями — медленными, точными. Как быстро, и в то же время до жути... завораживающе он снял пиджак, повесив его на вешалку. После туда отправилась и шляпа. Эмили кофту снимать не стала, молча пройдя вслед за ним на просторную кухню.       Она помнила этот дом в мельчайших деталях. Она прожила в нём семь лет, конечно она запомнила его. Но он был... другим. Что-то незначительное отличало его от того, каким она его помнила.       Генри остановился перед стулом, за которым обычно сидел, и снова сложил руки за спиной. Эмили тупо пялилась на его затылок, рассматривая завивающиеся волосы, ожидая его следующих слов. Она всё ещё была уверена, что её воспалённое сознание просто играет с ней.       — Это не сон, — терпеливо повторил Генри, будто услышав её мысли. — Я, скажем так, немного поиграл с твоим сознанием.       Эмили нахмурилась. В её снах, Генри никогда не мог прочесть её мысли. Только в тех, что были простой проекцией воспоминаний — старых и болезненных. Но те, что мозг придумывал сам, Генри никогда не читал её мыслей.       Это заставило её... задуматься.       — Лестно, что я так часто снился тебе, — она увидела, как он чуть опустил голову. Пальцы снова напряжённо сжались в кулаки. — Хоть я и не прилагал для этого никаких усилий. До этого момента, разумеется.       Эмили начала понимать. Это не сон. Он в её голове.       — Как? — тихо выдохнула она, испуганно озираясь по сторонам. Краем глаза она заметила, как Генри медленно повернулся к ней.       — Благодаря нашей связи, полагаю, — он говорил так, будто сам не до конца был уверен в своих словах.       — Какой ещё связи? — хрипло спросила Эмили, чувствуя, как в горле пересохло.       Генри поправил очки, опустив глаза. На его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка.       — Нерушимой, — голубые глаза распахнулись чуть сильнее, делая взгляд не сколько отстранённым, сколько безумным. — Той, которая была с самого начала.       Он выглядел так, будто сбежал не из лаборатории, а из дурдома. Хотя, разницы между ними было мало.       — Генри, о чём ты говоришь? — чуть громче спросила Эмили, отважившись сделать небольшой шаг вперёд. Совсем немного ближе.       — А ты не понимаешь? — он резко поднял взгляд, чем заставил девушку слегка вздрогнуть. — Связь между нами — не просто слова. Не просто звук. Она... прекрасна. Её нельзя разрушить. Ни словами, ни уходом.       Эмили почувствовала, как что-то сжалось в горле. Она знала эти интонации — когда сильно плохо, но словами это никак не выразить. Таким тоном он говорил про родителей, лабораторию, Бреннера. Про то, что причинило ему боль.       — Генри, ты вынудил меня... — Эмили беспомощно открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на берег, пытаясь подобрать нужные слова. — Я говорила тебе...       — Ты клялась, что не бросишь меня, — резко перебил он. Светлые брови едва заметно нахмурились, придавая взгляду бешеные нотки. — И что я вижу теперь? Пустую постель. Пустой дом. Твои слова — вот, что пустой звук.       Эмили отступила на шаг. Ей было неприятно, ей было обидно, ей было больно. А всё потому, что он прав.       — Ты ушла два месяца назад, — продолжал он. Теперь его голос звучал немного спокойнее. — Перед этим дав мне надежду. Семь лет, Эмили. Семь лет мы жили вместе, в спокойствии. Мы даже не ссорились ни разу. А теперь ты просто ушла.       — Я сказала, что не буду терпеть издевательств над детьми.       Генри много рассказывал ей про Нечто, поселившееся в разуме Генри ещё в детстве. Он просил Генри найти Его, освободить. Пытался взять Генри под контроль. Он даровал ему силы — только чтобы тот нашёл способ помочь Ему. Эмили мало что понимала, но почему-то верила. Верила любому слову, что он говорил.       Несколько месяцев назад Генри сказал, что ему нужны сосуды. Жертвы. Снова.       Это уже повторялось чуть больше года назад — погибло четверо молодых людей. Генри убил их. Эмили смолчала, просто потому, что не знала, как реагировать.       Когда Генри снова сказал, что ему нужны сосуды — он никогда не называл их жертвами — Эмили не выдержала. Двенадцать детей должны были умереть от руки Генри, чтобы Он нашёл выход в их мир. И, что самое главное, сам Генри ничего плохого в этом не видел.       Эмили сразу сказала, что если он не перестанет, она уйдёт. Генри пытался объяснить ей, что у него нет выбора. Что он раб собственного разума, и не может противостоять Ему. Он пытался. Это бесполезно. Но в этот раз Эмили не поверила ему. Она ушла. Молча.       И с того момента жизнь Генри посыпалась крахом.       — А я говорил, что это не зависит от меня, — холодно отчеканил Генри, отворачиваясь. Он никогда не отворачивался от неё во время разговора.       — Ты даже не пытался бороться, — прищурилась Эмили.       Всё произошло так быстро, что девушка даже не успела моргнуть. Генри оказался перед ней, так близко, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он вцепился в ее плечи — крепко, отчаянно. Очки слегка покосились, придавая ему неряшливый вид, а глаза... Эмили никогда не видела его таким.       — Ты даже не понимаешь, о чём говоришь, — тихо, с едва заметной хрипотцой сказал он, наклоняясь так близко, что она почувствовала, как его волосы щекотят её лоб. — Ты не можешь представить, через что я прошёл, чтобы Он не трогал хотя бы тебя.       Эмили поверила. Слегка поджала губы, вглядываясь в родные черты, едва сдерживаясь, чтобы не прижаться к нему всем телом, как раньше.       — Ты важна мне, — его голос сорвался, наконец выдавая слабость. Ту, что он старался не показывать. Та, что для обычных людей является чувствами. — Важна так сильно, что я не могу ничего делать, не думая о тебе. Я не могу спать, Эмили. Не могу есть. Мне тяжело без тебя.       Девушка не поняла, в какой момент глаза начали слезиться. Не поняла, в какой момент по щекам потекли слёзы. Генри медленно поднял левую руку, мягким движением стирая слёзу с мягкой кожи. Он выглядел таким... искренним. Словно то, что он прятал годами, наконец прорвалось наружу. И он явно не хотел показывать этого. Просто всё пошло не по плану. Маска начала рушиться и он ничего не мог с этим поделать.       Эмили открыла рот, чтобы ответить ему, когда Генри подался вперёд, неуклюже прижимаясь к её губам. Он редко целовал её — для него это было чересчур. Для Генри куда больше значили прикосновения — он любил держать её за руку. Либо же прижимать её хрупкое тело к себе во сне. Неосознанно.       Он двигал губами медленно, стараясь сказать всё, что не смог выразить словами. Он скучал по ней. Так сильно, что сам не заметил, как его руки скользнули вниз, сжимаясь на её талии, притягивая так близко, как только мог. Словно он хотел остаться в этом моменте навсегда.       Эмили вздохнула прямо в поцелуй, только чтобы Генри поймал этот вздох губами, ещё крепче прижимаясь к ней. Он действительно был в отчаянии. Это можно было заметить по тому, как его руки лихорадочно перемещались по её телу, не зная, за что зацепиться. За что схватиться, чтобы в этот раз она не ушла.       Эмили крепко сжала его плечи, с трудом отстраняясь. Генри потянулся за ней, прежде чем она остановила его движением ладони.       — Я не вернусь. Слова прозвучали как приговор. Для него. Или для неё.       — Это из-за детей? — его голос всё ещё был хриплым. — Я... хочешь, я сделаю сосудами взрослых? Мне плевать, если я потрачу больше времени...       Его глаза лихорадочно бегали по её лицу, пока он пытался придумать хоть одну причину, чтобы она осталась с ним.       — Ты видишь проблему только в том, что ты убиваешь детей? — тихо, почти разочарованно спросила Эмили.       Генри резко замолчал. Его плечи, скрытые рубашкой бежевого цвета, заметно поникли, губы сжались. Эмили видела, что он пытается найти решение, но всё ускользало от него.       — Когда я убил Бреннера, ты не возражала, — наконец сказал он. В голосе появился намёк на ярость — ту, что сметала всё на своём пути. Ту, что уничтожила лабораторию семь лет назад.       — Бреннер был монстром, — легко парировала Эмили, совершенно не боясь его гнева. — А ты убиваешь невинных, Генри.       То, с каким укором она произнесла его имя, заставило его почувствовать себя нашкодившим школьником. Она произносила его имя по-разному: с той хрипотцой, что обычно была после сна, с широкой улыбкой на губах и таким блеском в глазах, что Генри иногда задавался вопросом, за что этот блеск вообще ему достался. Ночами, крича его имя в подушку, в обычный день, когда ей нужна была помощь, и она звала его с другой части дома. Но так ещё ни разу.       Эмили с трудом обернулась, собираясь уйти. Выйти из дома, точнее. Как выбраться из его головы, она не знала, но находиться с ним в одном помещении ей было просто напросто тяжело.       Генри издал сдавленный вздох. Хотел броситься за ней, но тело сковало. От... от чего? От отчаяния? Страха?       Он не знал.       Обстановка вокруг начала меняться. Резко, стремительно — стены словно растворялись. Эмили моргнула, когда вместо привычной обстановки дома она увидела... пляж.       В воздухе пахло солью, вода шумела, ударяясь о камни. Они на море.       Эмили обернулась и оторопела. Генри стоял, глядя куда-то на горизонт. Солнце начало заходить, отчего на его лице играли фиолетовые блики. Костюм сменился льняной рубашкой, что была явно на несколько размеров больше, и незамысловатыми чёрными штанами. Тёплый ветер трепал уже не уложенные волосы. Одежда выглядела куда свободнее, чем он носил обычно.       Его лицо выражало муки. Искренние, сильнейшие душевные муки. Он просто стоял посреди пляжа, ногами утопая в песке, неотрывно следя за тем, как солнце медленно опускается за горизонт. За тем, как вода колышется от ветра. Словно это единственное, что от него осталось.       — Где мы? — тихо спросила Эмили, глянув на воду.       — Я всегда хотел жить у моря.       Его голос был сдавленным, словно в горле комок. Ветер трепал его рубашку, и Эмили вдруг показалось, что таким должен был быть Генри. Здесь, среди песка и моря, он казался безумно подходящим.       Генри молчал, но Эмили видела, что ему больно.       — Это единственная часть моего разума, над которой Он не имеет власти, — медленно сказал он. Его голос был таким тихим, что Эмили едва слышала его. — Это... часть меня. Настоящего меня.       Девушка неосознанно сделала шаг ближе. А затем ещё. Пока не остановилась достаточно близко, чтобы слышать его чётко.       — Я часто думал о том, какой будет моя жизнь после того, как я выберусь из лаборатории, — продолжал он, не отрывая взгляда от моря. — Я знал, что вряд ли выберусь, но представлять, как бы сложилась моя жизнь, если бы не Бреннер, помогало мне не сдаться.       Эмили издала болезненный вздох. Он открывался. Настоящий он.       — Пока в шее был чип, я не слышал Его, — губы Генри приоткрылись, словно он ловил морской воздух. — Я думал о том, что, возможно, продал бы семейный дом и купил домик у моря. Жил бы, пренадлежа самому себе.       Он выглядел почти умиротворённо.       — Но когда Одиннадцать достала чип, Он вернулся, — его голос приобрёл хрипотцу. — Я знал, что не выберусь без способностей. Но я так хотел... свободы.       Он медленно покачал головой, всё ещё не глядя на Эмили.       — Но я так и не обрёл её, — эти слова звучали как приговор. Внезапное осознание, болезненное настолько, что хочется разодрать себе грудь, лишь бы больше вообще ничего не чувствовать. — И не приобрету.       Эмили нахмурилась.       — Почему?        На его губах появилась лёгкая улыбка.       — Потому что скоро я умру. Он сказал это так легко, что ей стало больно.       — Когда Он завершит своё дело, я умру, — по его щеке стекла слеза. Чистая, словно это просто капля моря попала на лицо. — Моё тело будет жить, но я... я погибну. Последнее, что от меня осталось.       Эмили тихо прошептала его имя, подаваясь вперёд. Она хотела обнять его, хотела... она хотела забрать его боль себе, ведь видеть, как он мучается, было невыносимо. Но она просто замерла.       Генри наконец посмотрел на неё.       — Те дети, — начал он, сжав губы. Его глаза снова наполнились слезами, и он сам подался вперёд, протягивая к ней руки так, словно она единственная, кто могла дать ему покой. — Я не хотел...       Он нырнул в её объятия, больше не в силах стоять на ногах. Оба повалились прямо на песок, пока он жался к ней, как испуганный котёнок.       — Я не убийца, — прошептал он куда-то ей в плечо, отчаянно сжимая в руках ткань её кофты. — Никогда не был...       Эмили не поняла, когда сама начала плакать. Она просто поглаживала его по дрожащей спине, слушая.       — Я просто хотел быть свободным, — он задрожал сильнее, наконец разрыдавшись. — Хотел принадлежать самому себе. Я не хотел быть оружием...       — Ты был ребёнком, — Эмили наконец поняла. То, что он рассказывал про своё детство. То, что было после Его появления. Она поняла всё. — Ты не виноват, Генри.       Оттого, как мягко она произносила его имя, после того, что он сделал, он заплакал ещё сильнее.       Он поднял голову, глядя на неё снизу вверх. Его лицо было красным, глаза опухли от слёз, а нижняя губа подрагивала. Он выглядел, словно ребёнок, потерявший маму в магазине.       — Ты — моя свобода, Эмили, — вдруг прошептал он, отчаянно цепляясь за неё. — Ты — единственное, что осталось от меня.       Эмили было плохо. Ужасно. Отвратительно. Она не могла смотреть на него, но и отвернуться не могла. Не теперь.       Она обхватила его лицо руками, чувствуя влагу на щеках, и прижалась к нему в поцелуе. Больном, отчаянном, с привкусом слёз их обоих. Это было осознанием. Началом конца. Его конца. Их конца.       Эмили чувствовала, что начала просыпаться, но не смела открыть глаза, продолжая целовать его. Она пыталась запомнить мягкость его губ, шелковистость волос. То, как его руки сжимали её в объятиях, цепляясь за последний оставшийся якорь.

      «Ты — моя свобода»

      Эмили открыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она снова была в своей кровати, и больше не слышала шума моря. Не чувствовала песка под ногами.       Не целовала его.       Она знала, что это был последний раз. Резкое, бьющее по голове осознание, что больше она его не увидит.       Она пыталась. Вернулась в дом Крилов в тот же день, но нашла лишь пустоту.

Генри Крил умер в тот день, навсегда оставшись в её объятиях.