«Хазбин» — значит «неудачник»

В комнате отдыха, устало потирая переносицу, Чарли валялась на пуфиках с книгой по психологии в руках. Минувшая ночь далась ей нелегко, а вот расположившийся напротив неё Энджел явно был полон сил и желания посплетничать. — Нет, я, конечно, уважаю твой режим, но уйти в одиннадцать? — Он театрально закатил глаза. — Ты пропустила главное шоу вечера! Представь себе, вчера наш Пентиус решил, что он король пикапа. Подобно девочке-подростку, Чарли радостно взвизгнула и мигом забыла про хандру. — Пентиусу кто-то понравился?! Кто? Кто? — Он подкатывал к Черри, — продолжил Энджел, смакуя каждое слово. — Я серьёзно! Сначала заказал ей один коктейль, потом — ещё один, и вдруг такой: «Почему бы нам не заняться с тобой сексом?». — С ума сойти, Пентиус же скромняга! — Как выяснилось, эта опция отключается вискарëм. В общем, Черри его отшила. — Бли-и-ин, они могли бы забавно смотреться вместе... — Было бы угарно, не спорю. Чарли согласно рассмеялась, но смех застрял у неё в горле, когда в комнату стремительно вошла Вэгги. — Чарли, у нас заселение. — Как?! Новые грешники? — Каннибалы, и их не меньше сотни. Говорят, что прибыли сюда по приглашению Радиодемона. Ликование на лице Чарли сменилось растерянностью. — Офигеть, — хохотнул Энджел, — они же не рассчитывают на шведский стол? Проигнорировав фонтан его остроумия и на ходу бросив подруге короткое «разберусь», принцесса рванула к кабинету управляющего. — Аластор! Где ты набрал столько клиентов? Мы же договорились работать без принуждения! Стоявший у окна Аластор развернулся к ней вполоборота, не прекращая потягивать чай из кружки с изображением утят; этот специфический набор посуды заказал в отель лично Люцифер, и с тех пор никто больше не пользовался убогим старым сервизом. На управляющем не было привычного длинного сюртука — только жилет и рубашка с закатанными рукавами, — а его поза источала покой и умиротворение. Он совершенно не ждал, что Чарли вломится к нему ни с того ни с сего. — Моя дорогая, никто никого и не принуждал. Я просто наведался в Город Каннибалов и показал местным нашу рекламу. Разве я виноват, что она им понравилась? Видимо, твой вечный оптимизм — заразительная болезнь. Чарли нахмурилась, сложив руки на груди. — Я могла бы тебе поверить, если б ты хоть иногда говорил правду. По острому, как лезвие бритвы, оскалу Аластора можно было понять, что он собирается ответить ей колкостью, но внезапно губы принцессы сложились буквой «О». Проследив за её изумлëнным взглядом, Радиодемон обнаружил его на точке чуть ниже собственной спины. — У тебя... — В манере речи Чарли испарилась напускная строгость, уступив место чисто детскому восторгу. — У тебя хвостик? Аластор готов был провалиться сквозь землю; куда-нибудь под Преисподнюю, например, в двойной Ад. За время, проведённое в «Хазбине», он испытал уйму не известных ранее ощущений — прямо говоря, не самых приятных, — но никогда ещё ему не приходилось переживать такой позор. Теперь, когда он уже прославился как оверлорд, внушающий ужас в сердца грешников... Чёртов хвост! Аластор смирился и с мохнатыми ушами, и с оленьими рожками, поскольку они делали его похожим на мифического демона, но эта маленькая пушистая хрень на заднице выглядела поистине нелепо. Он привык тщательно прятать еë под сюртуком, который снимал, лишь оставаясь наедине с собой. И вот, каким-то образом он умудрился забыть, что сейчас ему нельзя поворачиваться спиной к девушке! — Досадная оплошность... — только и смог вымолвить Аластор. Он сделал едва заметное движение, попытавшись прижать хвост к ноге, однако от любопытства Чарли растеряла своё былое чувство такта. — Можно потрогать? — выпалила она на одном дыхании. — Пожалуйста! Протянув руку, Чарли послушно замерла в ожидании разрешения, и Аластор понял, что не сможет ей отказать. Это окончательно погубит его репутацию: всемогущий Радиодемон стесняется оленьего хвостика! — Только быстро, — прохрипел он, избегая зрительного контакта с принцессой. — И не вздумай дёргать. Кончики белых пальцев бережно коснулись мягкой шерсти. Сперва Аластор поëжился, но, ощутив себя в безопасности, невольно покрылся мурашками: никто и никогда не трогал его хвост, тем более, не гладил, тем более, так ласково и осторожно. Как ни унизительно было признавать подобное, ему нравились прикосновения Чарли, которая улыбалась той самой открытой улыбкой, что делала её похожей на солнце во тьме Преисподней. — Он прикольный! Зачем ты прячешь его под одеждой? Мне кажется, ты всегда так поступаешь — убираешь из виду всё, что делает тебя милым. — И мне удаётся? Когда Чарли смущённо убрала руку и подняла на него затуманенный любовью взор, Радиодемон тут же пожалел о бездумно заданном вопросе. — Аластор, я... — Прекращай, дорогая, не надо говорить то, о чëм потом придётся жалеть. — Я не пожалею! Ты же видишь, я... — Не будь ребёнком, твоя симпатия поверхностна и легко объяснима. Ты рада, что я помогаю тебе с отелем, однако не нужно принимать эту помощь за доброту. Чем бы я ни занимался — всё исключительно ради моей выгоды, не твоей. Смекаешь? — Да. Прости. — На глазах у Чарли выступили непрошенные слезинки. — Я лишь хотела озвучить мои чувства, чтобы ты о них помнил... на случай, если... — Ты меня абсолютно не знаешь, дитя, — усмехнулся Аластор, хотя в его усмешке не прослеживалось ни раздражения, ни злорадства, — ну какие у тебя могут быть ко мне чувства? — Я тебя знаю, и ты бываешь настоящим, даже сам того не подозревая. — Хо-хо-о! Тогда ответишь мне, каким я был человеком? Как обрёл такое могущество? Для чего устранял других оверлордов? А главное, ваше высочество, — его облик окутали чёрные тени, — за какие грехи я попал в Ад? Эмоции Радиодемона били через край, выражаясь в статическом шуме, который усилился вдвое. Этот новый звук показался Чарли до боли знакомым, будто она где-то слышала его раньше, однако ей было не до абстрактных воспоминаний. — Ты ко мне несправедлив, — удручëнно произнесла она. — Разве я могла спросить тебя в лоб? Я была бы счастлива, если б каждый поделился со мной историей своего прошлого, но отель работает без году неделя, и ещё слишком рано требовать доверия к себе. — То есть, ты была бы не против узнать обо мне? Сказать, почему я здесь? Чарли затаила дыхание. Её внимание целиком и полностью сосредоточилось на управляющем, чьи тайные помыслы вот-вот могли обнажиться, как очаровательный олений хвостик. — Скажи, — прошептала она дрожащим голосом.

***

В детстве его звали просто Аластор. Ещё и в помине не было никакого Радиодемона — только мальчишка в широком не по размеру пальто, доставшемся ему от отца. Для своих лет он был слишком маленьким и худым, с обветренной, огрубевшей смуглой кожей, но глаза его казались не по годам взрослыми. Аластору едва стукнуло семь, когда он впервые вышел на работу. Он стоял на углу одной из городских улиц, сжимая в руках деревянный ящик, неумело сколоченный из досок. Кривые буквы, выведенные мелом, кое-как складывались в слова: «Чистка обуви — 5 центов». — Только не забывай улыбаться, сынок, — сказала ему мать в то утро, застёгивая на нём пуговицу пальто, — люди не любят смотреть на страдания. А улыбка — добрый знак. Она сама улыбалась, несмотря на то, что муж постоянно поднимал на неё руку. Улыбалась, даже если Аластор приносил домой пять центов за целый день работы, а на столе не было хлеба. Её улыбка была подобна старой пластинке: потрескавшейся, но всё ещё играющей. Жизнерадостный с виду мальчонка привлекал внимание самых разных клиентов: моряков с грубыми ботинками, пропахшими смолой и солью; богатых дам, которые выставляли перед ним дорогие туфли, высокомерно бросали доллар и не ждали сдачи; креолов, мулатов, белых бедняков — все они садились на шаткий стул, вытянув ноги, и Аластор работал щёткой, тряпкой, ваксой, пока обувь не становилась блестящей. Но настоящая жизнь начиналась после заката, когда витрина магазина радиотоваров загоралась ярким светом. Прижавшись ухом к холодному стеклу, Аластор с нетерпением ждал заветное: — Добрый вечер, дамы и господа! В эфире «Джазовый час», и сегодня в нашей программе... Мальчик закрывал глаза, чтобы не видеть грязной мостовой и ругающихся неподалёку пьяниц. Он хотел видеть зал с хрустальными люстрами, женщин в платьях с блёстками, мужчин в смокингах, а рядом с ними — себя, человека с микрофоном, чей голос мог повелевать их разумом. — Я тоже так буду, — шептал Аластор в темноту. — Я буду говорить, и меня будут слушать. Однако отец поднял его на смех, стоило сыну поделиться с ним своими планами. — Твоим голосом только в сортире «Занято!» кричать, — хмыкнул тот, потирая щетину на подбородке. — Много ты сегодня заработал? А то лишь бы языком мести! Принести-ка ещё бутылку. Щётки и вакса остались в прошлом, когда Аластору исполнилось семнадцать. Он стал подрабатывать на маленькой радиостанции, где его обязанности заключались в том, чтобы носить тяжёлые коробки с пластинками, подавать кофе дикторам, чистить стёкла в здании. Но исподтишка он внимательно наблюдал за ведущими, запоминая каждую деталь в их интонации. В двадцать два Аластор и сам сел перед микрофоном. Это была ночная смена, с двух до шести утра, и слушателей было человек пять от силы — в основном таксисты и старики. Разумеется, платили гроши, но Аластор говорил так, будто его слышал весь мир. — У тебя, парень, редкий талант, — сказал ему однажды более опытный коллега, — продолжай в том же духе, и он не останется незамеченным. Пророчество сбылось: к двадцати пяти у Аластора уже была собственная передача, рассчитанная на ту же скромную аудиторию. Аластор выходил в эфир три раза в неделю и рассказывал криминальные истории, городские легенды, иногда брал интервью у карточных шулеров, бывших заключённых, старых проституток. Постепенно Новый Орлеан начал узнавать голос, заставляющий людей то смеяться, то плакать, то задумываться о вечном. Всё зависело от желания Аластора. А потом случилось чудо: молодым дарованием заинтересовались важные персоны, которые подписали с ним контракт на расширение эфира. — Клубничный торт на недельную зарплату? — Мимзи капризно сморщила носик, увидев в руке Аластора весьма недешёвый десерт. Она только что закончила вечернее выступление в клубе, потому могла спокойно выпить с приятелем за успех его дела. — Кому же ты его несёшь? Говорил, тебя не привлекает романтика, но я не верю, что такими покупками впечатляют кого-то, кроме симпатичных девушек. — О, эта женщина лучше всех на свете, — подтвердил Аластор, — возможно, ты слышала о моей маме. — Значит, до сих пор один-одинëшенек? Ничего нового! — Жестом попросив бармена налить ещё, Мимзи хитро прищурилась и заговорила полушëпотом: — Я вот думаю, может, ты у нас того... ну, знаешь, бывают мужчины... не равнодушные к своему полу. — Серьёзно? Неплохая тема для следующего эфира. — Да ну тебя, болван! Тебе хоть что-то, кроме твоего треклятого радио, интересно? — Клянусь, я не встречал никого — ни мужчину, ни женщину, — способного вызвать у меня те же чувства, что и радиовещание. Как возбуждает треск статики, какое удовольствие он доставляет... — Бр-р-р, ненормальный! — Зато счастливый, дорогуша. Мне надо спешить, пока мама не легла спать. — Эй, так скоро? Завтра-то придёшь? — Если появится свободная минутка. У тебя полно воздыхателей, к чему лишний раз скучать из-за старого вредного меня? — Катись давай, придурок! — беззлобно проворчала Мимзи. Дом стоял на сваях, как и многие дома в трущобах. Прогнившие ступеньки скрипнули под ногами Аластора, но он не обратил на них внимания — те скрипели, сколько он себя помнил. Заметив свет в окошке на кухне, он мысленно порадовался: выходит, мама ещё не ложилась. — Ма-му-у-ля! А мы больно смелые, чтоб на задвижку не закрываться? Ха-ха, ждала меня, небось... Аластор замер в дверном проёме. За долю секунду его взгляд скользнул по всей комнатушке площадью метр на метр: пустые бутылки, тусклая лампа на столе, опрокинутый стул. Там же, привалившись спиной к плите, сидел отец в расстёгнутой наполовину рубахе. Одной рукой он сжимал горлышко разбитой бутылки, а другой — кухонный нож. Но теперь лезвие было запятнано отнюдь не картофельным крахмалом или соком зелени. Мать лежала на боку у грязной раковины. От её шеи до самого живота шла длинная, неровная полоса свежей крови, и невозможно было сразу определить, где начиналась рваная рана. На мёртвом лице не сияла привычная улыбка, её заменило выражение многолетней усталости; складывалось впечатление, что женщина наконец обрела покой там, где не нужно было больше притворяться. Мужчина с ножом поднял голову, когда звук удара торта о деревянный пол вывел его из транса. В бегающих, усеянных красными прожилками глазах Аластор прочитал животный страх пойманного на месте преступления убийцы. — Сынок, я не специально... она закричала... я не знал... — Он встал и сделал шаг навстречу сыну. — Послушай, это случайность! Мы можем обойтись без полиции, верно? Ты же мой мальчик, есть в тебе хоть капля жалости? Я уже стар, и мама не хотела бы, чтоб... — Папа, успокойся. Я знаю, тебе нельзя в тюрьму. — Правда?.. Аластор мягко опустил ладонь на плечо отца, поджав губы в тонкую линию. Оцепенение спало, в его движениях окрепла пугающая уверенность. — Конечно, — он потянулся к отцу, выразив намерение обняться, и тронутый сыновьей любовью мужчина ослабил бдительность. Всего за мгновение отнятый нож попал в другие руки. Те, что действовали не в пьяном угаре, а наносили удары чётко, продуманно, без сожалений. Аластор не торопился, делая всё аккуратно, дабы не оставлять лишних следов. Одно тело он положил в мешок, взвалил на плечи и унёс далеко от дома, к болоту, где вода была чёрной и бездонной; второе — предал земле со всей почтительностью, пролив над могилой столько слëз, что впредь ни разу больше не плакал. Он вернулся домой лишь на рассвете, после чего начисто вымыл полы и вновь прокрутил в голове сценарий будущего разговора с полицией. — Прости, что тебе пришлось увидеть мои страдания, мама. В дальнейшем обещаю только улыбаться. Благодаря выгодному контракту Аластор обрёл бешеную популярность. Его передачу слушали в нескольких штатах, а самого ведущего заваливали письмами поклонники, в том числе влюблённые в загадочный голос девушки. Мимзи даже стала подбивать друга на совместные выступления перед живой публикой, но тот оставался непримиримым: «Брось, дорогуша, это лицо создано для радио!». Люди понятия не имели, что по ночам, после эфира, их герой с обаятельной улыбкой выходил на кровавую охоту. Аластор не убивал ради забавы и в то же время не считал, что его жертвы заслуживали смерти. Как знать, можно ли вообще быть убитым заслуженно? Он просто убирал неугодных конкретно ему: тех, кто применял насилие к женщинам, детям, обижал слабых и пользовался их бессилием, как его отец. Аластор не относил себя к борцам за справедливость и плевал на то, правильно ли поступает с точки зрения морали. Если человек был ему противен, он от него избавлялся. Поиск жертв не требовал особых усилий: они сами рассказывали о себе при знакомстве в барах, поездах и других местах скопления людей. Перекинувшись с человеком парой-тройкой фраз, проницательный Аластор легко различал фальшь, как радиопомехи, и безошибочно выходил на интересующих его субъектов. Тогда он с улыбкой предлагал им выпить, прогуляться, поболтать о жизни. За ним шли охотно: ну как отказаться от компании такого замечательного собеседника? И неизменно наступал момент, когда улыбка Аластора становилась другой. Не тёплой — хищной. — Помнишь ту женщину, покончившую с собой в прошлую пятницу? Она была беременна от тебя. Ты знал, что от неё отвернулась семья и она потеряла работу? Знал, и всё равно бросил её на произвол судьбы. Жертвы бледнели, пытались оправдываться, драться или бежать, но ничего не могли предпринять против удара ножом. Аластор никого не мучил долго, ему не терпелось поскорее стереть очередное грязное пятно с мира, где он вольготно прожил уже больше тридцати лет, пока полиция ломала голову над непрекращающимися поисками маньяка. Всё закончилось одним ранним утром. В лесу, за чертой города, Аластор выследил мужчину, который жестоко избил свою горничную и вышвырнул её на улицу за разбитую коллекционную статуэтку; в конце концов девушка пропала без вести, о чëм стало известно из городских сплетен. Несколько ножевых ранений — и Аластор восстановил необходимый ему баланс справедливости, однако на сей раз довести дело до логической точки не удалось. И что за идиоты, скажите на милость, охотятся на оленей в такое время?