Слово Фуэнтеса: Кровь на кипе

В тёмных, зассанных подворотнях Тель-Авива, где вонь от переполненных мусорок мешается с солёным говном Средиземного моря, а местные шакалы роются в отходах в поисках халявного хумуса, агенты Моссада отработали с ювелирной точностью отбойного молотка. Их целью был Ник Фуэнтес — этот истеричный хрен с глазами бешеного мангуста, который на просторах интернета разводил своих убогих овечек на ненависть, брызжа слюной и ядом. Этот долбаный провокатор, возомнивший себя воином света, исчез с улицы так же внезапно, как здравый смысл покидает голову либерала при виде счетов за электричество. Чёрный фургон — никаких номеров, конечно, мы же не в цирке — бесшумно подкатил к нему, двери распахнулись, и пара рук, похожих на гидравлические прессы, втянула его внутрь, прежде чем он успел обоссаться от страха. Никто не слышал его воплей, заглушённых тряпкой, пропитанной хлороформом (дешёвка, но для такого лоха сойдёт), и никто не заметил, как его тощее тельце, обмякшее после укола, погрузили в самолёт и отправили через океан, прямо в уютный бункер под иерусалимскими холмами. Подвал, куда его закинули, был тем ещё местечком: сырость, от которой гниют яйца, запах старого железа, прелых тряпок и почему-то ладана — видимо, до него тут пытали какого-то попа. Стены из говнобетона, в трещинах, будто здесь пытались замуровать правду, но она, сука, всё равно просочилась. Одна тусклая лампочка болталась на цепи под потолком, как последняя надежда, создавая зловещие тени, в которых можно было разглядеть контуры будущего кошмара. Ник очнулся постепенно, веки дёргались, мозг выплывал из наркотического тумана. Он был пристёгнут к металлическому столу кожаными ремнями, которые впивались в его цыплячью кожу, рот заклеен скотчем. Сердце колотилось, как у загнанной мыши, а в глазах плескался ужас: "Это не сон, это пиздец". В дверях нарисовалась фигура. Раввин — старый, сука, как мир, с бородой, в которой можно заблудиться, и глазами, полными той древней мудрости, от которой у нормальных людей холодеют жопы. В руках он держал нож — ритуальный, охуенно острый, — и прочий инструментарий, поблёскивающий в полумраке, как мечты садиста. Это была не та ласковая церемония с печеньками и родственниками, а насильственное обрезание — акт чистой агрессии, призванный вырвать из Ника его гойскую душонку и засадить туда что-то новое. Раввин приближался, его шаркающие шаги отдавались эхом, и он бубнил на иврите какие-то древние заклинания, от которых у Ника в штанах похолодело. Ник дёргался на столе, как рыба на сковородке, жилы на шее вздулись, но ремни держали крепко. Нож опустился — чик! — и боль взорвалась в паху, как маленькая Хиросима. Кровь хлынула на стол, Ник взвыл под скотчем, но раввин даже бровью не повёл, продолжая своё кровавое дело с невозмутимостью робота. За этим представлением пристально наблюдал Биньямин Нетаньяху. Премьер-министр, мать его, Израиля. Он стоял в углу, сложив руки на груди, и его ястребиные глазки сверлили Фуэнтеса насквозь. Он видел всё: судороги, пот, безумные глаза, и... внезапную херню. Когда раввин, закончив с обрезанием, нацепил на башку Ника кипу — эту дурацкую маленькую шапочку, — тело Фуэнтеса, несмотря на свежую рану, выдало реакцию. Его член, только что переживший хирургическое вмешательство, начал наливаться кровью и подниматься, как флаг на захваченной территории. Это было предательство тела , темная сторона силы, вырвавшаяся наружу. Нетаньяху довольно осклабился: старый лис понял, что психологическая победа у него в кармане. Раввин закончил, обработал рану, убрал инструменты и вышел, оставив после себя лишь запах ладана и крови. Дверь лязгнула, как крышка гроба. Нетаньяху шагнул вперёд, его шаги гулко раздавались в тишине. Он подошёл к столу, где Ник всё ещё конвульсивно дёргался, и одним хуёвым движением сорвал скотч с его рта. — Ты никогда не сделаешь меня евреем! — заорал Ник, заходясь в кашле, его голос срывался на визг. — Это грёбанное обрезание ничего не значит! Я христианин! Я ненавижу вас чёртовы свиньи! Нетаньяху расхохотался — сухо, мерзко, с присвистом. Он сгрёб Ника за подбородок, сжал так, что кости затрещали. — Заткнись, жалкий гой, — прошипел он, брызгая слюной в лицо Фуэнтесу. — Ты, дешёвый проповедничек, у тебя же встал на это! Член дыбом встал, понял, тупое ты создание?! Твоё тело, в отличие от твоей пустой башки, знает правду! Ты уже один из нас, и этот стояк — лучшее доказательство. Так что завали ебало и не позорься! С этими словами Нетаньяху схватил какую-то грязную, провонявшую тряпку, валявшуюся тут же (надеюсь, это было не то, чем вытирали пол после прошлого допроса), и грубо запихнул её в рот Нику. Фуэнтес захрипел, пытаясь выплюнуть эту мерзость, но Биби уже расстёгивал ширинку. Без лишних предисловий он просто вошёл в него — грубо, жёстко, по-хозяйски, и начал долбить, как отбойный молоток по асфальту. Ник мычал под тряпкой, дрыгался, но куда там. А Нетаньяху наяривал и наяривал, ритмично и мощно, и его голос, полный ледяного презрения, разрывал тишину: — Твоя армия гройперов, этих дебилов, этих безмозглых овец, которые жрут твою пропаганду, как собаки дерьмо — они отвернутся от тебя, как только увидят твою новую сущность! Ты теперь еврей, Никки! По уши в дерьме, но еврей! Кровью, плотью и, блядь, душой! Если надо будет, мы тебе правую руку отрежем — ту самую, которой ты так гордо салютовал перед зеркалом, как последний идиот! Чтобы ты больше никогда не смог повторить свой дурацкий жест! Он наклонился к уху Фуэнтеса, его дыхание, пропахшее сигарами и кофе, обжигало кожу: — Ты ещё хуже, чем Чарли Кирк, этот упрямый баран. Тот хотя бы сдох христианином, мучеником, с крестом в зубах. А ты... ты, сука, сломался! Стал тем, кого так ненавидел! Предатель! Ёбаный перебежчик! Ты должен был бороться с нами, а не кончать от моего члена! Слова Нетаньяху жгли почище соли на ране. Сломленный, уничтоженный, Ник вдруг почувствовал, как где-то внутри закипает... непонятно что. Тело предало его окончательно: он кончил. Лицо его исказилось в диком ахегао — глаза закатились, рот приоткрылся под тряпкой, слюна потекла по подбородку. И в этот самый момент швы на его свежеобрезанном члене не выдержали нагрузки и разошлись с мерзким влажным хрустом. Кровь хлынула фонтаном, смешиваясь с остальным. Нетаньяху выругался по-ивритски — зло, витиевато и крайне оскорбительно — и рявкнул в сторону двери. Вернулся раввин, хмурый, как туча, с иголкой и ниткой в дрожащих руках. Он быстро, без наркоза, зашил рану, пока Ник выл под тряпкой, и так же молча ушёл. Нетаньяху неторопливо привёл себя в порядок, поправил галстук и бросил на распятого Фуэнтеса взгляд, полный брезгливого триумфа, как на раздавленного таракана. Затем вышел, и дверь за ним лязгнула с финальной безнадёгой. Ник остался один. Лежал на холодном столе в луже собственной крови, пота, слёз и спермы. Тело ломило, душа, казалось, разлетелась на атомы. И сквозь тряпку, сквозь всхлипы, из его горла вырвался еле слышный, искажённый мотив. Он напевал Канье Уэста — ту самую строчку, нечленораздельно мыча в грязную ткань: "Нигга... хайль Гитлер...". Слова, похожие на бред умирающего, тонули в сырой тьме подвала, где тени продолжали свой безумный танец, а боль и стыд стали его единственной реальностью.