Темное, светлое, красное

Тусклый свет, вой сирены. Ин Хо не может, просто не в силах смотреть, но все равно видит эти печальные глаза, расплывающееся темное пятно под головой, испачканную красным рубашку. Он бы опустился на колени, молил всех богов, продал душу дьяволу, без колебаний отдал собственную жизнь… но не может даже пошевелиться, оцепенев. Это не страх держит его, точно цепями сковав, нет — то боль жгучая, беспросветная скручивает нутро, и, кажется, стоит лишь шевельнуться, открыть рот, и она вырвется наружу звериным отчаянным воем. Он не смог. Он опоздал. Ничего не вернуть. Ничего уже не исправить. Прости, — хочет взмолиться он. — Я был неправ. Я не должен был… Я не хотел этого. Не хотел. Он предпочел бы увидеть ярость в этих глазах, но в них нет ни ненависти, ни осуждения, и от этого лишь хуже. Больнее. Лучше бы он презирал его. Лучше бы ненавидел так же, как Ин Хо ненавидит себя. Прости, — еще одна беззвучная мольба. — Прости, прости. Прости. Он должен сказать это вслух. Прости. Он должен сделать это. Прости. Если ему удастся произнести это, если он это услышит, все изменится. Прости. Губы шевелятся, непослушные, онемевшие. Ну же! Прости. Перед глазами все смазывается. Темное, светлое, красное… Прости. Прости. — Прости… На выдохе, едва слышно. — Прости… Боль становится невыносимой, вгрызается в душу, разъедает, как яд. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я не хотел этого… — Прости… — Ин Хо? Знакомый голос будто сквозь толщу воды пробивается, и Ин Хо тянется к нему изо всех сил, зная, что там — с ним — эта мучительная боль исчезнет. — Ин Хо, проснись. Касания теплых ладоней невесомы, но они прогоняют морок. Ин Хо распахивает глаза, смаргивая влагу с ресниц, шалым взглядом обводит комнату, задыхающийся, растерянный, напуганный. Слабый свет ночника разгоняет окружающую тьму, жидким золотом ложится на лицо склонившегося над ним мужчины. — Ги Хун?.. Голос Ин Хо звучит глухо, сорванно, горло саднит, словно от истошного крика. Но… он же молчал, верно? Он ведь не мог кричать во сне, пугая его… — Да, это я. Снова кошмар приснился? Ги Хун обеспокоенно хмурит брови, а Ин Хо смотрит, смотрит, не отрываясь. Он снова не может пошевелиться, но теперь уже боясь, что стоит сделать это, стоит моргнуть, как родное тепло исчезнет, и кошмар вернется, обернувшись жестокой правдой. Так и не дождавшись ответа, Ги Хун чуть склоняет голову набок. — Эй, — зовет он мягко. — Ты в порядке? Хочешь рассказать? Рассказать? Снова вспоминать эту жуткую заливающую усталое лицо меловую бледность, эти слипшиеся от крови короткие волосы, этот спокойный взгляд, в котором с каждым мигом оставалось все меньше жизни?.. На секунду образы накладываются друг на друга, и тело потряхивает в нервном ознобе, а сердце колотится, будто пытаясь пробить грудную клетку. — Я потерял тебя, — хрипит Ин Хо. — Я не успел, я не смог, я… — Тише, тише… — Это моя вина, я не смог… Ин Хо притягивают в объятия, и он цепляется за узкие плечи, беспомощно тычется лицом в шею, дрожит, слыша, как успокаивающе шикают ему на ухо, легонько покачивая, точно ребенка. — Шшш, я здесь, я с тобой. Со мной все в порядке. — Я так испугался… — Все хорошо, Ин Хо, я рядом, рядом… — Прости меня, я так виноват, так виноват… — Все хорошо, Ин Хо, не бойся. Я с тобой. С тобой. Постепенно Ин Хо успокаивается. Дрожь стихает, сердце начинает биться спокойнее, тугой узел страха и боли в груди ослабевает. С тихим вздохом он разжимает точно судорогой сведенные кулаки, выпуская измятую футболку, и отстраняется, встречаясь взглядом с ласковыми темными глазами. — Как ты? — Лучше. Спасибо. — Хорошо. Ги Хун мягко улыбается, и Ин Хо, не сдержавшись, тянется ему навстречу, бережно обхватывает любимое лицо ладонями, поглаживает щеки большими пальцами. — Какой же ты… Слов не хватает… да они и не нужны. Ги Хун жмурится, по-кошачьи подставляясь ласке. Растрепанные локоны его в ярких лучах солнца сияют, окружая голову ореолом, и весь он такой яркий и живой, что сердце Ин Хо заходится от любви и нежности. — Ты со мной. Ты мой, — шепчет он, словно пробуя на вкус эту правду. — Твой, — эхом откликается Ги Хун. Остатки кошмарного сна истаивают, растворяются в тихом спокойствии нового дня. За окном звонко щебечут птицы, пронзительно-синее небо кажется бескрайним, а усыпанных бледно-розовыми цветами ветвей вишни, наверное, можно коснуться, распахнув створки, и тогда же можно будет услышать шум прибоя. Ин Хо всегда хотел жить с ним у моря, вдали ото всех. Бродить по пляжу, чувствуя, как ноги увязают в песке, а набегающие волны мягко касаются стоп, держать за руку, не боясь косых взглядов… Чуть повернув голову, Ги Хун коротко прижимается губами к ладони Ин Хо, смотрит лукаво: — Приготовишь панкейки? — тянет он нарочито жалобно, а в следующий миг хитро щурится. — Только с шоколадом, ладно? — Такой прожорливый, и все равно такой тощий! Это не честно! — со смехом жалуется Ин Хо и игриво тычет пальцем во впалый живот. Ги Хун с воплем скатывается с кровати: — Эй, я не виноват, что тебе после хорошего перекуса приходится час потеть в спортзале! Но в крохотной спальне некуда бежать. Стремительное движение — и Ин Хо прижимает Ги Хуна к стене, сжав в ладонях эту восхитительно тонкую талию — не выскользнуть, не вырваться. — Хочешь снова помочь мне заменить поход в спортзал другим видом нагрузки? — искушающе мурлычет он, притирясь теснее. — Обязательно, — Ги Хун обнимает Ин Хо за шею, чуть склоняется, игриво целуя кончик его носа. — Но только после того, как ты меня накормишь. — Ох. Ну, тогда надо поторопиться. Держись. Ладони соскальзывают, и Ги Хун, взвизгнув, крепче хватается за плечи Ин Хо и обвивает талию ногами, когда тот рывком подтягивает его выше. — Да понял я, понял, что ты не зря тренируешься! — задорный смех Ги Хуна звенит, наполняя все вокруг жизнью и светом. Гибкое тело кажется невесомым, а путь до кухни — несправедливо коротким. Ин Хо готов всю жизнь держать любимого на руках, не размыкая объятий — он слишком долго ждал этого, слишком сильно хотел… Со всей бережностью он усаживает Ги Хуна на высокий «барный» стул и нехотя отстраняется. — Скоро тебя покормлю. Потерпи немного. Ин Хо хорошо знает, что любит Ги Хун, и с привычной сноровкой достает нужные ингредиенты из холодильника и шкафчиков. — Ты опять забыл купить какао, — замечает он, заглядывая в коробочку, где порошка осталось едва ли больше чайной ложки. — Придется делать обычные, а не шоколадные. — Я забыл? Это ты мне не напомнил! — возмущается Ги Хун. — Я говорил тебе. Дважды, — возражает Ин Хо мягким, но непререкаемым тоном. С его памятью уж точно все в порядке. — Еще и записку оставил. Вот. Он постукивает пальцем по прикрепленному магнитом к холодильнику списку покупок, на котором «какао» не только крупно написано, но и подчеркнуто. Ги Хун насупливается было, но уже пару секунд спустя его лицо светлеет, озарившись новой идеей: — А малиновый джем остался? Ин Хо мельком заглядывает в холодильник: — Остался. И еще немного свежих ягод есть. — Тогда ладно, — и Ги Хун веселеет окончательно. За окном шумит дождь, небо затянуто тучами, кухня погружена в сумрак, и Ин Хо вдруг замирает, хмурясь. Странно. Он мог поклясться, что еще недавно за окном светило солнце. Откуда этот дождь?.. Впрочем, погода у моря переменчива, а теплый приглушенный свет делает полутьму уютной. Ги Хун, сидящий на столешнице кухонного островка, беззаботно болтает голыми ногами и крутит в руках брошенный чек, складывая из него крохотного кривоватого журавлика. Светло-синий свитер Ин Хо кажется слишком широким и свободным для его худого тела, а вот рукава, наоборот, коротковаты. Рядом, прямо на оставленном на столешнице полотенце, теплым пушистым клубком свернулась Данби. Ин Хо вздыхает — в сотый раз — и в сотый раз не говорит ни слова, потому что злиться на этого человека выше его сил. Зрелище столь по-домашнему мирное, столь желанное, что Ин Хо то и дело искоса посматривает на него, любуясь. — Что? — поймав очередной взгляд, не выдерживает Ги Хун. Бумажный журавлик в его руках покачивает острыми крыльями, будто пытаясь взлететь. — Просто, — Ин Хо пожимает плечами, возвращая внимание к миске с тестом, и скулы его чуть розовеют. — Спасибо, что ты здесь, со мной. Тихий шорох, звук шагов босых ног — и Ин Хо обнимают со спины, прижимаясь так тесно, так близко, что тепло окутывает, грея и тело, и душу. — Я с тобой, — соглашается Ги Хун. Его подбородок покоится на плече Ин Хо, руки обвивают грудь самыми желанными оковами, ровное дыхание успокаивающе звучит у уха. Они стоят так, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и Ги Хун начинает напевать что-то вполголоса, немилосердно фальшивя: Унеси меня на Луну, Позволь мне играть средь звезд, И позволь мне увидеть, как выглядит весна На Юпитере и Марсе… Ин Хо узнает мелодию, различает слова, и сердце его вдруг сжимается от неясной тревоги. — Ты ведь не оставишь меня? — спрашивает он глухо, а затем, не выдержав, разворачивается, утыкаясь лбом в шею Ги Хуна. Ему всегда нравилось то, что Ги Хун немного выше — можно вот так спрятаться в кольце родных рук, и не думать ни о чем… — Пока ты сам этого не захочешь. — Глупый, — Ин Хо потирается о его плечо щекой, вдыхая знакомый запах с легкой кислинкой пота, и отчего-то — совсем чуть-чуть — горечью лекарств. Лекарств? Он снова глубоко вдыхает, но — нет. Показалось, наверное. Такой родной… Глаза пощипывает. На светлой футболке Ги Хуна наверняка останутся заметными влажные пятна, но это не важно. Ги Хун поймет его. Обязательно поймет. — Я никогда этого не захочу. — Даже если?.. — Никогда, — твердо повторяет Ин Хо, а затем слабо улыбается, пытаясь игнорировать все нарастающее беспокойство. — Ты же должен угостить меня соджу, помнишь? Я все еще жду… Мерная капель подтекающего крана чуть-чуть раздражает. Надо бы что-то с этим делать, но сейчас не хочется даже шевелиться, чтобы не разрушить момент нежности и счастья. Ги Хун рядом, живой и здоровый. Он же этого так хотел. А ведь когда-то он и подумать не мог, что вновь почувствует себя любимым… желанным… прощенным… Обрывки недавнего сна вновь всплывают в памяти. Темное, светлое, красное. Ин Хо жмурится еще сильнее, мотает головой, надеясь этим незатейливым движением выбросить из нее навязчивые мысли и иррациональную тревогу. Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо. Это все из-за того сна. Ему просто необходимо отвлечься. Срочно. Ему нужно… Когда Ги Хун мягко отстраняется, Ин Хо с трудом сдерживается, чтобы не потянуться следом. Он смотрит, как Ги Хун набирает в чайник воды, как выбрасывает из заварника старые чайные листья и насыпает свежую заварку, чувствует, как Данби с мурчанием трется о ноги, и тревога медленно отступает. — Как ты, хён? Голос Джун Хо негромкий и немного хриплый, и Ин Хо удивленно смотрит на дисплей зажатого в ладони мобильного. Когда он успел ответить на звонок? — Выглядишь не очень, если честно. Ги Хун выразительно приподнимает бровь, едва сдерживая смех, и Ин Хо, демонстративно закатив глаза, плотнее прижимает телефон к уху. — Малышка растет. Педиатр говорит, что сейчас не верится, что она родилась недоношенной — очень крепкий и здоровый ребенок. Даже немного опережает сверстников в развитии. Ин Хо рассеянно крутит в свободной руке маленького бумажного журавлика. Усевшийся на полу Ги Хун жмется к его ноге и с улыбкой прислушивается к разговору, поглаживая лежащую на его коленях кошку. — Мама души в ней не чает. С нетерпением ждет выходные, чтобы забрать к себе. Хоть и устает, конечно, но говорит, что это приятная усталость. А вообще Ким очень сильно помогает мне… ну, помнишь, я рассказывал, у него три младшие сестры, которым он практически заменил отца, — но все же с таким активным ребенком нет ни минуты покоя. Все дети начинают ходить, а она — сразу бегать. Ким недавно на полном серьезе предлагал надевать на нее шлейку, чтобы не терять постоянно из виду. Кажется, это произошло после того, как в парке она отобрала у лабрадора мячик, ну и… Ги Хун все же смеется, так широко и так чудесно, морща нос; от уголков его глаз разбегаются лучики морщинок, и Ин Хо на несколько мгновений теряется в красоте этой улыбки, упуская часть разговора. — … часто падает, но никогда не плачет, только хмурится и пыхтит. Упрямая. Многозначительный, все еще полный смеха взгляд Ги Хуна говорит о многом, на что Ин Хо в ответ фыркает и по-детски тычет в него пальцем, показывая, кто самый упрямый в их семье. — Я так скучаю по тебе, хён. Мы все скучаем. Доктор Чон говорит, что тебе надо перестать цепляться… Освещение в кухне слишком яркое, и Ин Хо прижмуривается, со вздохом накручивая на палец витой телефонный шнур. Шнур? Нет, показалось. Это всего лишь шнуровка пижамных брюк. Почему он подумал о стационарном телефоне, хотя держит в руке мобильный? Ин Хо досадливо морщится от бьющего в глаза света. Едва слышная капель раздражает все сильнее. Нужно достать инструменты. Тогда, в далеком прошлом, она тоже все просила его починить кран, но он был слишком занят на работе, пока не… — … хотел, чтобы ты сам рассказал мне обо всем. Как ты оказался на этом острове… Ин Хо хмурится, понимая, что отвлекся. Острове? — … как стал Ведущим… Гладкость серебристо-серой формы, грани темной маски, искаженный модулятором голос… — … как познакомился с господином Соном… Залитый собственной и чужой кровью мужчина, так и не сделавший последний шаг под проливным дождем. Ярко-красные волосы — вспышка пламени, грозящая спалить все дотла. Хмурое лицо, разительно отличающееся от прежнего, улыбчивого. Тепло прижавшегося тела, такое непривычное после долгих лет одиночества, но столь желанное. А потом — крики. Выстрелы. Ложь. Силуэт, замерший на краю. Темное, светлое, красное… — … не стану спрашивать. Правда. Просто вернись, ладно? Хён… Знакомый голос вдруг срывается. Он что… плачет? Джун Хо не плакал с того самого дня. С того дня, когда… Ги Хун смотрит на него снизу вверх печально и ласково, чуть заметно кивает — терпеливо, ободряюще. Ин Хо помнит этот взгляд. Помнит прохладу на лице, лишившемся маски, и доверие, рассыпающееся осколками. Помнит… Нет. Темное, светлое, красное. Нет! Ин Хо отчаянно мотает головой. Он не может… не хочет… — Хён, пожалуйста!.. Зовущий его голос срывается отчаянным криком, свет режет глаза, и Ин Хо торопливо смаргивает навернувшиеся слезы, пытаясь сфокусировать взгляд, но видит лишь плитки потолка с квадратными вставками скрытых за прозрачным пластиком ламп. — Хён! Лицо нависшего над ним мужчины изменилось с их последней встречи, но это все еще он… — Джун Хо?.. Голос звучит чуть громче шепота, нижнюю губу обжигает слабой болью — кажется, она лопнула от попытки заговорить. — Да, это я, — несмотря на покрасневшие глаза, Джун Хо слабо улыбается. — Ты плакал? Глупый вопрос… наверное. Голова кажется странно тяжелой, мысли путаются. — Снова кошка где-то рядом, — Джун Хо коротко смеется, но тут же замолкает со странным всхлипом. У Джун Хо была аллергия. Ин Хо знает. В детстве младший Хван, несмотря на мигом краснеющие, слезящиеся глаза, постоянно подкармливал и гладил уличных кошек. С возрастом его аллергия прошла, оставшись семейной шуткой — Джун Хо часто не мог сдержать слезы при просмотре романтических дорам, и Ин Хо поддразнивал его, спрашивая, неужели где-то рядом пробежала кошка. Да, ему непременно понравится Данби. Ин Хо представляет, как они с Ги Хуном ласкают пушистую красавицу и воркуют над ней, и… Ги Хун, — образ мужчины всплывает в памяти. Грустные глаза, две точки-родинки на правом ухе, шрам на кисти. Темное, светлое, красное… Тревога иглой колет сердце. Где Ги Хун? Ин Хо открывает было рот, но отвлекается, не в силах удержать мысль в затуманенном мозгу — судя по теплу и усилившемуся ощущению давления, правую кисть его сжимают. Ин Хо хочет коснуться брата в ответ, но отчего-то не получается ни пошевелиться, ни двинуть руками или ногами; все, что ему удается, это немного повернуть голову. Крохотная комната… палата? Да, больничная палата. Аккуратная, и, наверное, не дешевая, но все же палата. Едва заметный запах медикаментов и хлорки, нейтрально-безликие стены, слева у кровати — стойка капельницы, мутноватая жидкость из стеклянного флакона стекает по длинной трубке и через установленный на сгибе руки катетер поступает в его тело. Кап, кап, кап, — мерный звук, с которым колба камеры наполняется лекарством, кажется слишком знакомым… Знакомым? Да, верно, у них в кухне подтекает кран. Надо будет починить… Взгляд рассеянно скользит ниже. Руки притянуты к металлической койке широкими лентами, такие же ленты перехватывают его грудь, бедра и лодыжки, на запястье — цветной больничный браслет. Сбитый с толку, Ин Хо снова пытается пошевелиться. Пальцы плохо слушаются, но ему кажется, что в сжатом кулаке он чувствует что-то — тонкое, бумажное, с острыми крыльями. Где… где Ги Хун? Слабое чувство тревоги пробивается сквозь неестественную апатию. — Где…? — начинает было он, но его перебивают: — Я сейчас вызову доктора, хорошо? — в резком свете больничных ламп видно, что губы Джун Хо дрожат. Продолжая сжимать его ладонь одной рукой, другой он тянется к изголовью кровати, и секунду спустя издалека доносится приглушенный ритмичный писк. — Ты только не отключайся снова. Ладно? Останься со мной, хён. — Эй, не волнуйся, мелкий. Куда я денусь? — говорить трудно, сглатывать трудно, горло кажется слишком сухим, лопнувшая губа пощипывает, но все это не важно. Конечно, он всем сердцем любит брата и очень рад, что он здесь, но… — Скажи, где Ги Хун? Мы ведь только что… — Хён… — Мы были на кухне. Готовили… Мы готовили, а потом я… — тревога усиливается. Ин Хо нервно облизывает губы, но в пересохшем рту нет слюны, и язык на мгновение точно прилипает к ранке. Больно. — Хочешь пить? — спохватившись, Джун Хо снова тянет руку куда-то мимо головы Ин Хо, беря стакан с торчащей из крышки изогнутой соломинкой. — Вот, держи. Осторожнее… Жажда затмевает все — даже желание попросить расстегнуть фиксаторы. Вода чистая, прохладная и очень вкусная, Ин Хо выпивает ее, не обращая внимания на неудобство собственной позы. В голове немного проясняется. — Со мной что-то случилось? — спрашивает он, едва Джун Хо ставит опустевший стакан на пол у кровати и садится на стул. — Почему я в больнице? Где Ги Хун? Обсуждает что-то с доктором? Джун Хо молчит, взгляд его ускользает, и Ин Хо неловко поворачивает голову в ту же сторону. На тумбе у изголовья кровати — ряды бумажных журавликов. От больших, из листов офисной бумаги, до совсем крохотных, из магазинных чеков, с полосами штрих-кодов на раскинутых крыльях. И хотя их так много, что Ин Хо не может сосчитать, но отчего-то он знает: до тысячи еще далеко. — Джун Хо, — тихо зовет он. — Где Ги Хун? Джун Хо не сразу встречается с ним взглядом, а когда, наконец, делает это, Ин Хо совсем не нравится сочувствие в его глазах. Не нравится то, как он поджимает губы, как глубоко вдыхает — совсем как в детстве, собираясь с силами, прежде чем рассказать о чем-то плохом. Тогда за этим маленьким ритуалом следовало признание в плохой отметке, порванных брюках или вновь потерянном ключе — все то, что для взрослого обычно кажется досадной мелочью, а для ребенка катастрофой. Сейчас… — Хён, он… его нет. Ин Хо переводит дух. Ничего страшного. Ничего такого, с чем он не смог бы справиться. Конечно, он не ждал, что Ги Хун будет дежурить у его кровати круглыми сутками, но все же хотелось бы поскорее увидеть его. — Куда-то уехал? — скрывая нетерпение, спрашивает он. — По делам, наверное. Скоро вернется? — Нет, — короткая пауза. — Он не вернется, хён. В воцарившейся тишине снова слышен звук наполняющейся колбы капельницы. Мерный. Раздражающий. Нелогичный. Реже, чем каждую секунду, но чаще, чем раз в две. Будто время вдруг сломалось. Джун Хо снова делает глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. — Он… он умер. Умер. Слово повисает в воздухе — жуткое, уродливое. Монстр, замерший перед тем, как вцепиться в жертву. Темное, светлое, красное. — Нет, — Ин Хо мотает головой, и от резкого движения перед глазами тут же плывет, а к горлу подкатывает тошнота. — Это неправда. Джун Хо наклоняется чуть ближе, потирая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Мне жаль. — Это неправда! Образы вспыхивают в памяти: люди в золотых масках и смешавшаяся вонь перегара и свежего алкоголя рядом, а за стеклом — он. Знакомая фигура на краю башни, бережно принимающая к груди сверток с младенцем… … короткий приказ по рации, тяжелый разговор, прощение, домик у моря, счастливая жизнь — все то, что когда-то казалось невозможным после Игр, но что он все же получил. Что они оба получили. — Ты ошибаешься, — возражает Ин Хо устало. — Я успел. Я успел тогда. — Хён, я был там. Я все видел. Я видел тебя с малышкой на руках, и видел… видел его. Хмурясь, Ин Хо смотрит на брата. Повзрослевшее лицо. Тени под глазами, какие бывают от накопившейся усталости и недосыпа. Короткая стрижка, так отличающаяся от прежней «юношеской» лохматости. Легкие штрихи намечающихся морщинок возле рта. Джун Хо — ужасный лжец. Он бы не стал врать, тем более о таком, и… На миг — всего лишь на миг — Ин Хо позволяет себе поверить в то, что Джун Хо прав. Что в тот раз он… он опоздал… что он позволил… позволил… … шаг в пустоту. Изломанная фигура у подножия башни. Глаза, в которых до последнего не было ненависти — лишь грусть. Темное, светлое, красное. Боль, боль, боль… Ин Хо понимает вдруг, что задыхается, легкие работают мучительно, словно каждый прерывистый вдох наполняет их не кислородом, а черной, бездонной пустотой. — Мне жаль. Мне так жаль, — Джун Хо стискивает его руку, бумажные грани впиваются в кожу ладони, и все это могло бы быть почти больно, если бы боль внутри не была в тысячу крат сильнее. Нет. Он не может. Только не так. — Нет, — хрипит Ин Хо сквозь силу. — Нет, ты ошибаешься. — Хён, прошу… — Нет, — перебивает Ин Хо сердито, а затем вздыхает. Ему не нравится спорить с братом… даже когда тот не прав. — Нет. Я успел. Я спас их обоих, — теперь его голос звучит мягче. — У нас все хорошо, правда, — страх отступает, и Ин Хо слабо улыбается, терпеливо втолковывая отчего-то упрямящемуся младшему. — Он ведь простил меня. Ги Хун простил меня и остался со мной. — Хён… — веки Джун Хо снова краснеют, а глаза блестят. Ин Хо смутно чувствует, как дрожат горячие руки, сжимающие его ладонь. Почему он плачет? — Не плачь, все хорошо, — как и в детстве, Ин Хо изо всех сил старается успокоить младшего брата. — У нас все хорошо. Он обещал не оставлять меня. Спокойствие блаженной слабостью растекается по телу, веки становятся неподъемными. — Приходите к нам в гости, ладно? Ты с малышкой, мама… если она простила меня… — Хён, пожалуйста! Останься со мной! Хён!.. — … и даже если не простила, пусть все равно приходит. И этого своего Кима возьми с собой, хочу, наконец, с ним познакомиться. Только не надо плакать, — шепчет он и с облегчением прикрывает глаза. На миг — всего лишь на миг! — а когда открывает, видит перед собой встревоженное лицо любимого. — Ин Хо? Яркий солнечный свет чуть-чуть режет глаза, Ин Хо аккуратно откладывает в сторону бумажного журавлика и присаживается на корточки, чтобы погладить кошку, лежащую на коленях Ги Хуна. Ему хорошо. — Да. Я с тобой, — уверяет он. — Ты же должен угостить меня соджу, помнишь? Ги Хун улыбается ему в ответ. А где-то далеко — так далеко, что это совсем не важно — мерно капает кран.