Stay | Останься

В пять минут двенадцатого, двадцать второго мая 1998 года, меня выпустили на свободу. Первым, что я хотела сделать, было помириться с Андромедой. Хотя, нет, это не совсем правда. Думаю, первым, чего мне на самом деле хотелось, был горячий душ и приличная, черт возьми, еда. Но и этого я не сделала. Нет, первым, что произошло на самом деле, стал грандиозный нервный срыв. Можно было бы подумать, что после трех недель, проведенных в холодной камере Министерства — с одними лишь холодными взглядами, холодной едой и холодным Веритасерумом, который мне почти ежедневно вливали в горло, — я должна была бы радоваться, когда они подписали бумаги об освобождении и вытолкнули меня из красной телефонной будки на улицу. Но стоило мне сделать первые шаги во внешний мир, как меня накрыла такая тревога, что она буквально вцепилась в меня зубами и начала рвать на части. До этого момента мне казалось, что в этом мире уже не осталось ничего, что могло бы меня напугать. Но я ошибалась. Я пробыла взаперти совсем недолго, но каким-то образом успела забыть, насколько синим бывает небо, насколько ярким бывает дневной свет и насколько огромен этот мир. И мне было страшно. Разумеется, никто больше этого не замечал. Для них все было совершенно обычным. Но я могла лишь стоять на месте и позволять тревоге пожирать меня, пока я оглядывалась на кишащие маггловские улицы. Это было самым худшим. Все эти люди. Откуда они только взялись? Все они толкались, пихались, разговаривали. Раньше я думала, что в тюрьме тесно, но вот это было по-настоящему тесно. Постоянный шум заставлял меня чувствовать себя так, будто я заперта внутри пчелиного улья. Все вокруг — такие близкие, такие большие, и все движется, движется, движется. Раньше у меня никогда не было ни клаустрофобии, ни агорафобии, ни какой-либо другой фобии, но в этой всемогущей волне человеческих тел мне казалось, что я тону. Потом паника накрыла еще сильнее; это ничем не отличалось от тех времен, когда я была ребенком и боялась ремня, тапка или чем там еще тетушка Вальбурга приходила нас бить. Мне хотелось сбежать, и я даже подумала, что будет, если вернуться в Зал суда номер десять и умолять их снова запереть меня. А потом я завыла. Да, именно завыла. Я издала жуткий звук, захлебываясь слезами, всхлипывая и разваливаясь на миллион осколков прямо посреди маггловского Лондона. Наверное, я выглядела ужасно: стояла в тех же потрепанных вещах, в которых меня арестовали, плакала, дрожала, с волосами, похожими на птичье гнездо. Но все были по-британски невозмутимы и просто меня игнорировали. Я была буквально в трех секундах от того, чтобы сорваться с места, когда кто-то схватил меня за руку. Я сразу же ощетинилась. Даже сжала кулак — так, на всякий случай. Потом чьи-то ладони обхватили мое лицо, и я вздрогнула от того, какие они были холодные, но там же была и улыбка — счастливая и до ужаса напуганная одновременно, — и я не могла отвести взгляд. Это была Цисси. Моя Цисси. — Давай уйдем из-под дождя, Белла, — сказала она. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что она обращается ко мне. Что она действительно настоящая. Еще через пару секунд до меня дошло, что и правда начался дождь, и что тучи теперь сбились в кучу — совсем как мы обе. Она выглядела ужасно. Кажется, я никогда не видела ее такой растрепанной. Но Визенгамот даровал ей помилование, потому что она буквально спасла нас всех одной маленькой ложью. Если бы обстоятельства не были столь тяжелыми, я, наверное, в шутку отчитала бы ее за выдумки, но я была просто безумно рада, что ей удалось избежать Азкабана. Я знаю, каково там, и даже несмотря на то, что в тот момент я с радостью променяла бы холодную камеру на ту шумную маггловскую улицу, я никогда не хотела бы такой участи для своей младшей сестры. Моя Цисси — крепкий орешек. Но не для тюрьмы.

***

Вторым, что я сделала, было отправиться в Косой переулок. Я была настолько не в себе, что даже не помню, как мы туда добрались. Когда мы вышли из Министерства, мы, должно быть, шли и шли, и шли, и шли, пока в какой-то момент я не очнулась от того, что Цисси таскает меня из одного магазина в другой. Шопинг был последним, чем мне хотелось заниматься, но Цисси сказала, что мне нужны самые необходимые вещи. На тот момент у меня не было ничего, кроме одежды на мне и небольшой суммы, выданной Министерством после конфискации моего имущества — ровно столько, чтобы прожить до окончания испытательного срока. Косой переулок казался нереальным. Те приглушенные, тревожные толпы, которые я помнила со времен террора Волан-де-Морта, исчезли, и люди занимались своими делами так, будто войны и вовсе не было. Я не была готова к тому, как быстро наш мир пришел в себя. Наверное, это был своего рода культурный шок. Тюрьма была такой бесцветной, что от обилия красок, которых я была лишена, у меня разболелась голова. Люди смотрели на меня. Но смотрели они не на мои волосы, не на одежду и не на то, как Цисси таскала меня по магазинам, словно щенка. Они смотрели на меня, потому что я — Беллатрикс Блэк… и не могли поверить, что я на свободе. Новости о моем оправдании и условно-досрочном освобождении попали в вечерний выпуск «Пророка», но слух о моем освобождении уже разлетелся как лесной пожар. Дурная слава, какую я успела заработать во время Великих магических войн, не исчезает за одну ночь. Она вообще никуда не исчезает. Она не мимолетна и не забывается, не оказывается на следующий день небрежно завернутой в бумагу вокруг чьего-нибудь фиш-энд-чипс. Но, несмотря на то что на моем процессе выступали люди, говорившие о плохих решениях, о попытках выжить любой ценой и о вкладе в военные усилия, и несмотря на то, что Визенгамот по какой-то причине согласился на мое условное освобождение, люди в Косом переулке в тот день совершенно ясно дали понять, что мне больше нет места в их мире. Это заставило меня задуматься о возможных последствиях решения Визенгамота спешно отправлять в суд серьезные дела вроде моего. Уверена, я была не единственной, кто удивился, когда военные процессы начались так скоро после уничтожения Волан-де-Морта, но, когда Кингсли Шеклболт был назначен исполняющим обязанности Министра магии, скажем так — этот человек не собирался тянуть время. Оглядываясь назад, я понимаю, что именно поэтому мне было так трудно приспособиться. Иногда, когда мир движется слишком быстро, ты теряешь себя в этом хаосе. Но, несмотря на взгляды и шепот, после нашего похода по магазинам Цисси затащила меня в «Дырявый котел». Мы сидели там долго: Цисси пила кофе из треснутой кружки и показывала мне все, что купила, а я, делая вид, что мне интересно, одну за другой выкуривала сигареты из целой пачки. — Некоторое время тебе будет непривычно, — сказала Цисси. — В прошлый раз все было совсем иначе, когда ты вышла из тюрьмы. И она была права. Когда два года назад Волан-де-Морт вытащил Пожирателей смерти из Азкабана, я уже не была заключенной. Но и свободной тоже не была. Не по-настоящему. Это было просто возвращение к делу. У меня не было времени все осмыслить. А теперь, без войны и без Темного Лорда, чьим приказам нужно подчиняться, до меня наконец дошло, насколько я мала в этом огромном мире.

***

После этого она отвела меня домой. Когда мы наконец вышли из Косого переулка, дождь уже прекратился, но небо все еще было затянуто злыми серыми тучами. Картина была удручающая, но, как оказалось, мне нужен был свежий воздух, так что мы снова пошли. И шли, и шли, и шли, пока наконец не добрались до старого викторианского дома на две семьи, где я когда-то жила с Родди в Хэмпстеде. Мне не разрешили остановиться у Цисси в мэноре. Оглядываясь назад, не уверена, что сама бы этого захотела. Я сделала в том доме много ужасных вещей — таких, из-за которых чувствовала себя чудовищем, — и, думаю, я бы просто не выдержала возвращения туда так скоро. Я не переступала порог своего старого дома с тех пор, как меня арестовали в 1981-м, но, к моему удивлению, все осталось точно таким, каким я его помнила: холодным, темным, и все еще пропитанным отвратительным одеколоном моего мужа. Несмотря на ранний час, на улице было так темно, что казалось поздно, но Цисси сразу повела меня в спальню, разожгла камин и буквально уложила в постель. Я чувствовала себя грязной, а волосы отчаянно нуждались в хорошем мытье, но была слишком ошеломленной и измотанной, чтобы делать что-то, кроме как подчиниться. Я даже не сняла туфли. Цисси еще немного похлопотала вокруг меня — взбила подушки, задернула шторы, — но у меня не было сил даже сказать ей прекратить нянчиться со мной. — Все будет хорошо, Белла, — сказала она. Мне отчаянно хотелось ей поверить. Это была последняя по-настоящему полноценная ночь сна на долгое время.

***

Помню, следующие несколько недель были невыносимо тяжелыми. Я все повторяла себе, что пока соблюдаю условия условно-досрочного освобождения, могу делать все, что захочу. И сами правила оказались вовсе не такими строгими, как я ожидала. Мне нужно было отмечаться у своего инспектора — какого-то симпатичного парня из Департамента магического правопорядка, лет двадцати с небольшим, который заходил ко мне два раза в неделю на чай и беседу. Честно говоря, я больше времени тратила на то, чтобы разглядывать этого аврорского красавчика, чем на разговоры с ним, но, думаю, он считал, что если я слишком занята тем, чтобы мысленно его раздевать, то это, по крайней мере, еще один день, когда я не влипаю в неприятности. Со временем эти визиты случались все реже, и я видела своего аврорского красавчика не так часто, но особенно не расстраивалась, потому что к тому моменту уже нашла кого-то другого, на кого можно было беззастенчиво пялиться (да-да, знаю, вам всем не терпится, чтобы я добралась до этой части, не торопите меня!). О, и мне нельзя было применять Непростительные. Ну, черт возьми, это и так очевидно. Но на этом все. Больше от меня ничего не требовали. Это было легко. Проще простого. И наблюдать за мной должны были всего год — один драгоценный год моей жизни. К тому моменту я уже потеряла четырнадцать лет в Азкабане, а если считать и все годы, потраченные на мерзости с мерзкими людьми, то и больше. Но все равно, после всего, что я натворила, освобождение оказалось для меня настоящим потрясением. Те первые дни были тяжелыми, особенно те, когда аврорский красавчик не приходил и ничем меня не отвлекал. Я не могла есть. Не могла успокоиться. Я просто тонула в одном бурлящем потоке мыслей за другим, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме мутного озера тошноты и темного ужаса, которое крутилось у меня в животе, становясь все больше и больше, словно капля за каплей нарастающая тревога, которую невозможно было остановить, пока часы утекали от меня, а последние лучи солнца не прятались за горизонтом. Ночи были еще хуже. Я почти не спала, просыпаясь каждый час, и каждый раз в голове звучал один и тот же вопрос: где я? В Азкабане всегда было шумно — крики разносились по коридорам в любое время суток; ночь за ночью, день за днем. Но теперь криков больше не было, и, кажется, именно тишина будила меня чаще, чем кошмары, вырывая из рваного сна — я вскакивала, задыхаясь и судорожно озираясь, не понимая, что, черт возьми, происходит, что случилось с этим миром, почему он вдруг перестал быть таким шумным. Мой взгляд метался по комнате, выискивая знакомые очертания — раковину в углу, металлический унитаз, крошечную неудобную кровать, зарешеченное окно высоко в стене, свист ветра и бушующие воды Северного моря. Но я ничего этого не видела, не слышала, не чувствовала. И сердце начинало колотиться в панике. А потом память медленно возвращалась: я на свободе, я вышла, и я лежу в теплой постели в доме, где когда-то жила с мужем. Я не думала, что когда-нибудь привыкну к тюрьме, но после почти трети жизни за решеткой было странно не слышать скрипа металла, не чувствовать вечного холода, который всегда пробирал до костей, не ощущать соленого вкуса в воздухе, пока океан яростно бился о стены моей камеры. А потом, не успев опомниться, солнце уже вставало, и все начиналось сначала. Хлопковые простыни, горячая еда и ковер под ногами — к роскоши, о которой я успела забыть, оказалось привыкнуть куда труднее, чем когда-то к Азкабану. У меня никогда не было столько свободы, и я просто не знала, что с ней делать. Ее было слишком много, и я больше не чувствовала себя собой. Когда-то я была дикой и безрассудной, дерзкой и не знающей извинений, а потом вдруг стала просто пустой. Я так долго жила по чужим приказам, что не умела справляться с собственной волей и застряла где-то между желанием все забыть и желанием удержать это. — Тебе нужна помощь, как думаешь? — спросила однажды вечером Цисси. — Кто-то, с кем можно поговорить? Принять это для меня было непросто, но я знала, что Цисси права. И тогда я поняла, что должна поговорить с Андромедой. Что мне нужна Андромеда.

***

Андромеда жила на окраине Моркама, в уютном доме из красного кирпича всего в двух шагах от пляжа. Меня ничуть не удивило, что она поселилась у океана — она всегда любила море. Цисси сказала мне, где ее найти. К этому времени она уже несколько раз разговаривала с нашей сестрой, и, насколько я понимала, они осторожно начали восстанавливать свои отношения. В тот день, прежде чем отправиться в путь, я выпила успокаивающее зелье, пытаясь усмирить свои нервы, но, когда остановилась у дома номер 4 по Шор-роуд и уставилась на шалфейно-зеленую дверь с блестящим латунным молотком, волнение вернулось с удвоенной силой — оно кололо и впивалось в каждый сантиметр моего тела. Спустя столько лет я так никому и не призналась, но я боялась того, что скрывалось за этой зеленой дверью. Боялась того, что произойдет, когда я постучу и дверь откроется, боялась того, что скажу, когда наконец снова окажусь лицом к лицу со своей сестрой. Но я скучала по ней. Скучала сильнее всего на свете. И я хотела, чтобы она открыла дверь, чтобы я могла сказать ей это. Сказать, что мне жаль — что я не была для нее идеальной старшей сестрой. Умолять ее любить меня так, как раньше. Поэтому я постучала снова. Подождала. Ничего. Тогда я постучала в третий раз — уже без особой надежды. Подождала. По-прежнему ничего. Я не знала, что чувствую сильнее — разочарование или облегчение от того, что ее не оказалось дома, но, когда я пошла обратно по садовой дорожке к калитке, я увидела ее. Одинокую фигуру, бредущую по песку у перекатывающегося серого прибоя. На ней было уродливое зеленое пальто, и капюшон был надвинут на голову, но я знала, что это она. То, как она шла, опустив голову и ссутулив плечи, выдавало ее с головой. В детстве я всегда ругала ее за такую походку. Потому что она была Блэк, а Блэки должны ходить с расправленными плечами и высоко поднятой головой. Мне понадобилось шестьдесят три секунды, чтобы снова вспомнить, как дышать, и я поспешила вниз, к пляжу. Но чем ближе я подходила к ней, тем сильнее хотелось отменить всю эту затею и направиться прямиком к океану. До сих пор не знаю почему. Хотела ли я окунуть пальцы в воду? Почувствовать гальку под ногами? Утопиться? Кто знает. Размышлять времени не было, потому что в ту самую секунду, как я ступила на песок, на меня набросилось огромное, рычащее чудовище с розовым ошейником (сейчас я одна из ее любимых людей, но моя любовь к Сэди, золотистому ретриверу, — это уже совсем другая история). К счастью, Андромеда подоспела вовремя, спасла меня и отогнала лохматого зверя прочь, прежде чем он успел растерзать меня до смерти. Разумеется, Андромеда не желала слушать ни слова из того, что я собиралась сказать, и в тот день мы обменялись не одной колкой репликой — а еще более чем неприятным жалящим заклятием, — но после почти тридцати лет отчуждения наша первая встреча оказалась куда менее катастрофичной, чем я ожидала. Мы долго разговаривали на том пляже, а потом еще дольше — на ее кухне. В тот день я познакомилась и со своим внучатым племянником, хотя, если бы он не проснулся, думаю, Андромеда подержала бы его подальше от меня еще какое-то время. Ему было всего восемь недель, и первое, о чем я подумала, когда взяла его на руки, — что в его короткой жизни уже произошло так много ужасного. Но он был совершенен во всем, и невозможно было не влюбиться в него полностью и без остатка в тот самый миг, когда я впервые его увидела — особенно когда его первая настоящая улыбка предназначалась именно мне. Я никогда не понимала, какое влияние могут оказывать младенцы. Увидеть такое маленькое и невинное существо, уже коснувшееся стольких трагедий, заставило меня с беспощадной пристальностью оглянуться на собственные поступки. Никто этого не знает, но когда он улыбнулся мне, когда посмотрел на меня этими прекрасными глазами, в которых переливались голубой и оттенок карего, почти такой же, как у меня, именно в тот момент я поняла, что должна стать лучше. Быть лучше. Не только ради себя, но и ради него. Ради Тедди.

***

Конечно, это не произошло за одну ночь, но спустя несколько месяцев Андромеда и я наконец пришли к тому, где находимся сейчас. Признаю, наши отношения по-прежнему временами бывают непростыми, но ведь мы сестры. Мы ссоримся, миримся, плачем, а потом смеемся — и снова, и снова, и снова возвращаемся друг к другу. До следующего раза. После нашей первой встречи мы договорились пить чай и болтать пару раз в неделю. Это было немного, но это было начало. Иногда к нам присоединялась и Цисси, и вскоре чай с разговорами превратился в вино и хихиканье над симпатичными аврорами. Все стало как в старые времена, и мы с теплом вспоминали, как втроем в школе вздыхали по мальчикам из слизеринской команды по квиддичу. С Андромедой мы много говорили и о моем психическом здоровье. Тогда я совсем не хотела это обсуждать — да и признавать тоже не хотела; если честно, и сейчас не особо хочу. Но чтобы вы по-настоящему поняли мой путь, я чувствую, что должна рассказать все так, как это было. Я находилась в темном месте, и, пожалуй, лучшим, что я когда-либо сделала во взрослой жизни, было начать копать глубже и спросить себя, почему я такая, какая есть, и почему поступаю именно так. Процесс исцеления был чертовски уродливым. Долгое время мне казалось, будто мой лес погружен во тьму, деревья в нем печальны, а у бабочек сломаны крылья. Это были вовсе не пенные ванны и радуги. Это была ответственность, за которой пришло чувство вины. Это было докапывание до самой сути моих проблем. Это было интенсивно и болезненно, до дрожи. Признаю, это было непросто, но, черт возьми, оно того стоило. И Андромеда помогала мне на каждом шагу. Цисси тоже. Но именно Андромеда научила меня, как важно говорить — даже если от этого мне не по себе. Именно Андромеда показала, что один из лучших способов исцелиться — это просто выплеснуть все наружу. Именно Андромеда ясно видела, что мне тяжело, и отчаянно хотела помочь, и я позволяла ей — до того момента, когда она начала бросаться словами вроде ПТСР и паническое расстройство. Это так напугало меня, что я заперлась дома и несколько дней ни с кем не разговаривала. Разумеется, она не стала с этим мириться, и в один момент я свернулась клубком в постели, утопая в собственной жалости к себе, а в следующий — она уже ворвалась через мой камин, как хвосторога в худшие свои дни, чтобы устроить мне суровую лекцию о нездоровых механизмах преодоления. Думаю, я никогда не забуду тот разговор. Мы говорили о таком явлении, как диссоциация — о том, чтобы отключать разум. Ничего не проникает внутрь и ничего наружу. Понимаешь, это лишь ненадолго маскирует боль. А потом все эмоции, вся боль и вся травма накапливаются, пока в какой-то момент не становятся слишком тяжелыми — и ты полностью ломаешься. Но в этом и заключается большая, пугающая правда о травме, не так ли? Нельзя просто закупорить ее и спрятать подальше. Думаю, именно тогда я наконец начала понимать, что мне придется по-настоящему поработать, чтобы вытащить себя из ямы, в которую я сама себя загнала. Что пути назад к «прежней мне» нет. Нет возвращения в Азкабан или к Пожирателям смерти. Что я наконец свободна. Что теперь я другая — и точка. Андромеда помогала мне — с моими неуверенностями, тревогами и мрачными мыслями. Она научила меня здоровым способам справляться, показала, как заземляться, когда меня накрывает. Я даже начала готовить, чтобы отвлечься и на время переключить мысли с проблем. Долгое время я понятия не имела, что делаю на кухне, но с помощью Андромеды (и какой-то женщины по имени Делия) довольно скоро разобралась с блендерами, венчиками и прочими штуками. Процесс был медленным, но исцеление не обязано выглядеть волшебным или красивым. Настоящее исцеление — это изматывающе тяжело, чертовски тяжело. То, что я сделала, и те люди, которым я причинила боль, травмировали меня так, что я чувствовала: я не заслуживаю свободы. Но Андромеда помогла мне чуть лучше понять всю тьму в моей жизни, показала, как дать ей место, аккуратно уложить ее внутри себя и нести дальше — не чувствуя, будто мир пережевал меня и выплюнул обратно. Андромеда научила меня жить с моей травмой. Андромеда научила меня процветать вопреки ей. Андромеда заставила меня почувствовать себя лучше, чем я чувствовала себя неделями — да что там, годами. Лучше, чем я когда-либо думала, что вообще смогу чувствовать. Она и правда сокровище — наша Энди.

***

Все стало куда интереснее одним июльским днем. Я пришла к Андромеде на нашу еженедельную сестринскую встречу, вооруженная бисквитом с малиной, который испекла тем утром (ладно, на самом деле я испекла четыре, но бисквит № 2 оказался лучшим из неудачной партии, и пусть он выглядел слегка приплюснутым — там, куда он направлялся, его все равно бы приплюснули еще сильнее, так что…), и едва не выронила чертов торт, когда вошла на кухню и оказалась лицом к лицу с Гермионой Грейнджер. В тот момент, когда я ее увидела, я почувствовала, как к горлу подступает желчь, а ледяной страх закручивается внутри меня спиралью. Это было похоже на нож в животе, который медленно проворачивают. Я понимаю, что время притупило тот ужас, который я помню с того дня, и мой рассказ, возможно, не способен передать его в полной мере, но скажу одно: за всю свою жизнь я не припомню, чтобы испытывала такой страх. Ее присутствие парализовало меня настолько, что я могла только глупо таращиться на нее. И в то же время пришло это ощущение. То самое мерзкое чувство, которое возникает, когда ты знаешь, что сделал что-то ужасное; оно застревает под ребрами и не дает тебе ничего сделать — особенно вдохнуть — потому что содеянное будет висеть над тобой еще очень, очень долго. Возможно, вечно. Я подумала, не перепутала ли я дни, или, может быть, Грейнджер явилась без предупреждения, а Андромеда забыла связаться со мной через камин и перенести встречу. Я все еще пыталась осмыслить вид Грейнджер, сидящей за кухонным столом моей сестры, когда Андромеда стремительно подошла ко мне, поцеловала и сказала: — О, выглядит чудесно. А затем уплыла прочь с моим бисквитом, будто ничего необычного не происходило. Я не видела эту девушку с тех самых пор… с того дня, когда прижала ее к полу в гостиной Цисси и вырезала на ее руке то ужасное оскорбление. Этот поступок был отвратительным, и даже сейчас, спустя столько лет, мне по-прежнему стыдно каждый раз, когда я о нем думаю. И неважно, сколько раз я пыталась убедить себя, что тогда это было необходимым злом — всего лишь средством к цели, отчаянной попыткой убедить Пожирателей смерти и в моем безумии, и в преданности Волан-де-Морту, — воспоминание о том дне навсегда оставит во рту горький привкус. Я попыталась спрятаться за Андромедой, но, когда глаза Грейнджер наконец встретились с моими, я нерешительно улыбнулась ей, ожидая, что она ответит — как-то отреагирует, что-нибудь скажет. Но она посмотрела сквозь меня, словно я была призраком, чем-то незначительным и нереальным, а затем отвернулась, осыпая вниманием Тедди и смеясь вместе с Андромедой, пока они ели мой кривоватый бисквит. Вот тогда я поняла, что значит быть для кого-то мертвой. Вот тогда я осознала, что значит быть призраком в собственной жизни. Я думала, что это будет последний раз, когда я увижу эту девушку, но я ошибалась. После этого мы встречались в доме Андромеды еще несколько раз. На самом деле почти каждый раз, когда я приходила к сестре на наши регулярные посиделки со сплетнями, она оказывалась там. Иногда она смотрела на меня, иногда дарила легкую улыбку, но чаще всего просто игнорировала. Спустя несколько недель она начала со мной здороваться — обычно это были лишь «привет» или «пока», однажды я даже удостоилась «как ты?», но все это казалось настолько абсурдно нереальным, что у меня не находилось даже воздуха, чтобы ответить. Со временем мы все же начали обмениваться обыденными фразами — в основном о погоде или о свежей статье в «Ежедневном пророке», — но разговоры были неловкими и натянутыми. И то, как она нервно делала вид, будто наши встречи — всего лишь приятное совпадение, заставляло меня думать, что, возможно, она намеренно навещает Андромеду в те же дни, когда бываю там я, — просто чтобы у нас был повод регулярно видеться. Я не раз спрашивала Андромеду о том, почему в ее доме так часто появляется молодая ведьма, и каждый раз получала расплывчатые объяснения о том, что Грейнджер нужно тихое место для учебы подальше от суматохи ветхого дома Уизли. Чушь, если честно. В доме моей сестры редко бывало тихо. Андромеда постоянно пела или пританцовывала с этим шумным маггловским пылесосом. К тому же у Тедди как раз начали резаться зубы. Вот уж веселье. Так что, мягко говоря, я ей не поверила. Позже я узнала — и, прежде чем ты спросишь, нет, я не подслушивала, — что у Грейнджер тоже были свои «режущиеся зубки»: проблемы с тогдашним бойфрендом, и она навещала Андромеду и Тедди под предлогом, чтобы держаться от него подальше. Еще позже я поняла, что я не единственная ведьма, которой Андромеда помогала выбраться из тьмы, но об этом — потом. В конце августа произошло немыслимое. Андромеду срочно вызвали на работу разбираться с каким-то кризисом. Она сказала, что, надеется, ее не будет больше пары часов, что, конечно, было нормально… но это означало, что Тедди остается в моих — якобы способных — руках. Или не таких уж способных. В тот момент я не хотела в этом признаваться, но, хотя к тому времени я уже более-менее освоилась с подгузниками, кормлением и тихими голосами, все это происходило под строгим надзором Андромеды. А без нее рядом я понятия не имела, как справляться с его потребностями. Наедине с ним я проводила совсем немного времени, и меня внезапно накрыла обжигающая паника. Я убедила себя, что без Андромеды обязательно сделаю что-то не так, и очень быстро довела себя до истерического состояния, воображая всевозможные катастрофические сценарии. А что, если она не вернется вовремя, чтобы приготовить ему ужин, и мне придется разогревать какую-нибудь заранее выбранную баночку детского пюре на этот день? А что, если он навалит одну из тех чудовищных куч, которые теперь были у него в привычке с тех пор, как он начал есть твердую пищу, и я не смогу его переодеть, потому что он будет пахнуть хуже, чем Смердящий сок? А что, если я надену на него подгузник задом наперед? Если вам интересно, сейчас я уже мастер в таких делах, но тогда для меня это была вполне реальная проблема. Я была на грани того, чтобы воспользоваться камином и позвать Цисси, когда Грейнджер ворвалась и сразу же взяла все под контроль. Я даже не знала, что ей сказать — просто была так рада, что остатки моего достоинства остались при мне. Помню, как сидела за кухонным столом в легком оцепенении, думая, что, наверное, лучше будет просто оставить Грейнджер разбираться со всем самой. Было очевидно, что она более чем способна справиться с Тедди без моей помощи. Но, прежде чем я успела даже подумать о том, чтобы схватить пальто, Грейнджер пододвинула ко мне через стол чашку чая и кусок того перекошенного бисквита, который я пыталась испечь на той неделе, и села. Мы долго не разговаривали — я просто была слишком ошеломлена тем, что она способна просидеть за одним столом со мной дольше трех секунд. Себе она чая не сделала, но этот маленький жест перевернул весь мой день. Потом осторожно, словно кружка была потенциально бешеным зверьком, который в любой момент мог злобно укусить меня, я обхватила пальцами ручку. Когда кружка меня не укусила, я подняла ее и сделала маленький глоток. Я постаралась не обращать внимания на то, что Грейнджер приготовила мой чай именно так, как нужно — крепкий, два кусочка сахара, капля молока. Андромеда готовила мне чай месяцами и ни разу не смогла сделать его именно таким, как я люблю. Грейнджер пристально наблюдала за мной, пока я пила чай, хотя я и не была уверена, какой реакции она ожидала. Я все еще не знала, что ей сказать, не могла даже заставить себя поблагодарить ее. Я не заслуживала ее доброты. Но что-то в том, что мы остались наедине, заставило меня собраться с мыслями и извиниться за то, через что я заставила ее пройти несколько месяцев назад. Я не помню точно, что именно сказала ей, но, должно быть, это прозвучало лучше, чем отрепетированная речь в духе «прости, что я пытала тебя, но я зашла слишком далеко и должна была заставить Волан-де-Морта думать, что я на его стороне, потому что не хотела, чтобы меня скормили гигантской змее», которую я прокручивала в голове с тех пор, как мы начали видеться раз в неделю. Я не знала, станет ли она слушать меня и примет ли вообще мои извинения. Но она выслушала — даже когда я начала сбиваться на длинные бессвязные объяснения и у меня задрожали руки, — а потом улыбнулась мне, по-настоящему улыбнулась, и заварила еще чаю. Для нас обеих. После нашего первого совместного «дежурства» с ребенком мои мысли были осаждены Грейнджер. Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер. Я постоянно прокручивала в голове нашу встречу, снова и снова, пытаясь понять, что именно в том разговоре так выбило меня из равновесия. По сей день я не знаю ответа, но могу сказать одно наверняка — мне стало легче от того, что я наконец выговорилась. Видите ли, извинения — это не то, чем я когда-либо разбрасывалась. Избалованная в детстве, а потом еще больше избалованная своим мужем, тогда я была эгоистичной, сосредоточенной лишь на себе и до крайности тщеславной женщиной. Как вы можете догадаться, в юности это часто мешало мне признавать собственные ошибки, но главное, что я хочу сказать: я никогда не чувствовала потребности извиняться перед кем-то, даже когда была совершенно очевидно неправа. Даже примирение с Андромедой стало для меня горькой пилюлей. Но извиниться перед Грейнджер было… иначе. Возможно, дело было в том, с какой благородной легкостью эта девушка приняла мои извинения. Возможно, в том, что поступок, за который я просила прощения, был непростительным, и все же Грейнджер меня простила. Кто знает, но это оказалось освобождающим опытом. И так почти каждый день после этого, когда я приходила в дом Андромеды, Грейнджер тоже была там. Мы играли с Тедди, пили чай, ели мой перекошенный бисквит, и когда Андромеда не вела разговор, мы с Грейнджер заполняли паузы светской болтовней. Со временем чувство вины и неловкость рядом с ней начали медленно таять. Более того, я перестала тратить всю свою энергию на мысли о том ужасном, что я с ней сделала, и постепенно мои мысли о Грейнджер сменились любопытством. Пожалуй, можно сказать, что она ко мне прижилась. А я — к ней. Мы привыкли друг к другу. Очень скоро я стала воспринимать ее как союзницу. Как подругу. И даже больше. И все же по мере того, как наша привязанность крепла, меня начали одолевать мучительные сомнения. Мне казалось, что я должна скрывать от нее, кто я есть на самом деле — все те темные, теневые стороны, о которых она пока не знала. Теперь на кону стояло куда больше, чем тогда, когда мы были лишь осторожными знакомыми. Я хотела, чтобы она меня полюбила, но не понимала, что она уже приняла меня такой, какая я есть. Она была не как все. Она была особенной. В своей неловкости она была очаровательна: умная, жаждущая делиться знаниями обо всем, что знала, невольно смешная и мучительно застенчивая. И хотя у нее не было ни моего происхождения, ни моих денег, она выросла в уважаемой маггловской семье и, пусть и немного книжный червь, была очень привлекательной. В какой-то момент вежливые разговоры превратились в горячие споры и игривые — осмелюсь сказать — флиртующие перепалки. А затем романтическое напряжение будто возникло между нами из ниоткуда; оно висело в воздухе, густое и невыносимо ощутимое. Достаточно было одного мгновения, когда наши взгляды задерживались слишком долго, улыбки становились слишком широкими, а лица — слишком красными, и я пропала. Все это вызывало во мне какое-то… ух… теплое, мягкое чувство внутри. Я пыталась убедить себя, что не должна испытывать к ней ничего подобного. Во-первых, она, черт возьми, была женщиной. Прекрасной, интересной женщиной, но все же. И хотя я никогда не испытывала ни малейшей гомофобии, всю свою жизнь я была безупречно гетеросексуальной. А во-вторых, между нами была весьма ощутимая… кхм… разница в возрасте. Черт, да я гожусь ей в матери. Но, как любил повторять мой отец, возраст имеет значение только тогда, когда ты сыр или вино, так что… Когда эти новые чувства начали подкрадываться ко мне, я решила, что лучше будет держаться от нее на расстоянии, и все же я не хотела ее потерять. С каждым днем, который мы проводили вместе, я ловила себя на том, что она нравится мне все больше и больше. Мой взгляд задерживался там, где не должен был задерживаться, а мысли уносились туда, куда не должны были уноситься. Каким-то образом она стала для меня одновременно и тихим покоем, и смятением в сердце, и, разумеется, это поставило меня в довольно затруднительное положение. В декабре Андромеда попросила нас с Грейнджер посидеть с Тедди всю ночь, чтобы она могла сходить на рождественскую вечеринку с девушками из больницы Святого Мунго. Она немного колебалась, оставляя нас наедине, учитывая нашу историю, но у Андромеды редко выдавалось время для себя, а Тедди почти не капризничал и был настоящей радостью, так что мы выпроводили ее за дверь и заверили, что все будет в порядке. Это была та самая ночь. Ночь, когда мы переспали в гостевой спальне Андромеды. Помню, как подумала, что, возможно, было ошибкой открыть бутылку огневиски после того, как уложила Тедди спать, потому что именно так Грейнджер и пахла на вкус, когда затянула меня в поцелуй. Она сказала, что не пьяна, но, должно быть, была совершенно навеселе, если решила, что целовать меня — хорошая идея. Я сама тоже была не так уж пьяна, не совсем, но, видимо, четырнадцать лет в Азкабане снизили мою устойчивость к выпивке, потому что мне понадобилось слишком много времени, чтобы наконец прийти в себя и отстраниться. Помню, как потом на секунду напомнила себе, кто именно меня целовал. Гермиона Грейнджер: героиня войны, треть проклятого Золотого Трио, девятнадцатилетняя девушка, самая выдающаяся ведьма своего поколения. И все же этой мысли оказалось недостаточно, чтобы удержать меня от того, чтобы снова податься вперед и вновь завладеть губами Грейнджер. Потому что, хотя я и говорила себе, что это очень плохая идея — нет, к черту, катастрофически плохая идея, — какая-то часть меня жаждала разжечь пламя, которое тихо тлело с тех пор, как Грейнджер приняла мои извинения. Я так старалась вести себя с ней осторожно после того, как поняла, что на самом деле к ней чувствую, и все же в ту ночь именно Грейнджер сделала первый шаг. Это она потянулась ко мне, несмотря на наше прошлое, несмотря на отвратительное оскорбление, которое я вырезала на ее коже. И вот мы, спотыкаясь, поднялись наверх — сплошные языки, зубы и горячая страсть, — срывая с себя одежду, распуская волосы, прежде чем рухнуть вместе в постель. Я могла бы умолчать о том, что произошло дальше, но тогда это была бы не слишком интересная история, верно? Как бы там ни было, решение рассказать, что именно случилось, когда мы добрались до спальни, признаюсь, будет для меня немного неловким. Обычно я не из тех, кто обсуждает свою сексуальную жизнь — разве что с сестрами, разумеется, — но с возрастом во мне появилось желание сохранить в памяти все то, что мы с Грейнджер разделили в ту ночь, и не позволить времени стереть отдельные ее кусочки. Хотя, несмотря на годы, прошедшие с той ночи до настоящего момента, я все еще помню каждую деталь достаточно ясно, так что, пожалуй, мне и не о чем беспокоиться. Но я также знаю, что вам всем было бы не слишком интересно слушать мою историю без пары пикантных подробностей, так что, полагаю, могу подарить вам, извращенцам, несколько… отредактированных ярких моментов. Скажем так, в ту ночь Грейнджер меня удивила. Когда речь заходила о сексе, она всегда производила на меня впечатление застенчивой и сдержанной, может, даже немного ханжеской. Всякий раз, когда я упоминала в разговоре красавчика аврора, она мило краснела, тогда как Андромеда жадно выпытывала у меня подробности, но в ту ночь в Грейнджер не было ничего застенчивого или сдержанного. И, полагаю, несколько месяцев в палатке посреди леса с двумя парнями способны выбить ханжество из кого угодно. Но нет, стоило ей справиться с первоначальной неловкостью, как она стала уверенной и смелой. Честно говоря, не припомню, когда в последний раз меня трахали так жестко и так основательно, и не хочу вдаваться в подробности, но от ее умелого рта и ловких пальцев у меня, черт побери, голова шла кругом. Честно, удивительно, что у меня не случилась аневризма или что-нибудь в этом духе. Но как бы хорошо все ни было, признаюсь, в ту ночь меня все-таки накрыли собственные нервы. Не из-за самого секса, потому что эта часть была просто чертовски великолепной. А потому что, и я уже говорила об этом, я женщина определенного… возраста, и, хотя секс для меня не в новинку и я никогда не стеснялась в этом отношении, мне было трудно не сравнивать свое тело с… с… черт возьми! Скажем так (и мой покойный муженёк получал от этого огромное удовольствие, указывая на это во время нашей последней катастрофической случки перед тем, как я послала его к черту): теперь уже не все находится там, где было раньше, ясно? Так что не вините меня за то, что я немного стеснялась показывать все свои старые обвисшие части абсолютно, черт возьми, роскошной молодой женщине, которая в ту ночь делила со мной постель. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что не стоило об этом переживать, потому что после того, как Грейнджер меня буквально боготворила, должно было быть более чем очевидно, что она считает мое тело таким же желанным, как я считала ее. Это все, что я собираюсь сказать на эту тему, но просто знайте: мы обе прекрасно провели время и были рады, о, безумно рады, что Тедди проспал всю ночь. Андромеда вернулась рано следующим утром, и если ей было что сказать по поводу того, что она застала нас, свернувшихся вместе в ее гостевой спальне, то она оставила это при себе. Она ничего не сказала и позже в тот день, когда извинилась за обедом и ушла «почистить ванную» — занятие, в котором, я точно знала, не было никакой нужды, потому что перед выходом накануне она выдраила там все до белизны — и оставила нас с Грейнджер наедине на десять минут. Десять минут, за которые мы поняли, что вполне можно успеть на быстрый поцелуй и пару вольностей, а когда Андромеда вернулась, она молча поставила чайник и сделала вид, что не замечает наши распухшие от поцелуев губы или сочный маленький засос, который я оставила на шее Грейнджер. В каком-то смысле для меня это было облегчением, потому что я знала: молчание Андромеды означало одобрение. Она никогда не была из тех, кто держит язык за зубами, если ей есть что сказать. В следующие недели Андромеда находила массу поводов, чтобы мы с Грейнджер посидели с ребенком, и мы были только рады, потому что это означало, что можно в полной мере воспользоваться гостевой спальней или любой другой твердой поверхностью, какая подвернется. Я была полностью и без остатка поглощена ею, даже красавчик аврор больше меня не интересовал. К тому моменту я и так почти его не видела: с течением месяцев наши встречи становились все реже, но в те дни, когда он все же заглядывал, мне не терпелось поскорее выпроводить его за дверь. В какой-то момент, впрочем — и тут снова проявляется мой возраст, — мне пришлось сказать Грейнджер, что я уже слишком стара, чтобы трахаться, прижимаясь к каждой закрывающейся двери, и тайком шнырять по дому сестры, как похотливый подросток. В первый раз, когда я пригласила Грейнджер к себе, мы провели чудесный день, освящая мою огромную кровать между перерывами на чай и кусками кривоватого бисквитного торта. В апреле, за несколько недель до первой годовщины падения Волан-де-Морта, наш уютный маленький пузырь лопнул, когда Поттер узнал, с кем его лучшая подруга проводила все свое свободное время. Конечно, мы старались быть как можно осторожнее, и долгое время Андромеда была единственной, кто знал, чем мы занимаемся, но, полагаю, было неизбежно, что наши тайные свидания недолго останутся тайной. Цисси тоже все поняла, если судить по напряженному выражению, с которым она посмотрела на меня во время нашей следующей встречи у Андромеды. Хотя, хочу заметить, Цисси вовсе не испытывала отвращения к тому, чем мы с Грейнджер занимались, совсем наоборот — на самом деле она была очень поддерживающей. Нет, думаю, она была скорее, и я приму все, что мне за это скажут, ревнива, чем что-либо еще. И хотя я ни за что не стала бы раскрывать личные дела своей младшей сестры, скажу лишь одно: к тому времени Цисси и Люциус уже довольно давно спали в разных спальнях. Так что меня совсем не удивило, что она немного завидовала: у меня-то хоть что-то было, а у нее — нет. В любом случае, когда Грейнджер объяснила своим друзьям все тонкости наших отношений, они оказались весьма поддерживающими — более или менее, пусть и не в восторге от ее выбора спутницы. Да и что они вообще могли сказать? К тому моменту прошло уже почти пять месяцев с тех пор, как началось наше… что бы это ни было, и мы были вполне счастливы продолжать в том же духе.

***

В первый раз, когда Грейнджер осталась у меня, я ничего не сказала. Впрочем, времени на разговоры все равно почти не было. Мы были вспотевшие и отчаянные. Скользили, прижимались, терлись; тонкие пальцы и жадные рты доводили друг друга до безумия. К тому моменту, как все закончилось, когда бедра дрожали, а грудь тяжело вздымалась, у меня просто не осталось сил говорить ей уходить. На вторую ночь мы лежали лицом друг к другу, грудь к груди, нос к носу. Я закинула ногу ей на бедро, пытаясь притянуть ее до невозможного близко. Пальцы Грейнджер скользили вверх и вниз по моей спине. Мне никогда особенно не нравилось, когда Родди делал так — у него были слишком грубые руки, — но, признаюсь, было что-то необъяснимо возбуждающее в том, как Грейнджер щекотала мне спину своими изящными пальцами. Мы провели так несколько часов, хихикая над всякой ерундой и шепча друг другу сладкие пустяки в темноте. На третью ночь Грейнджер уговорила меня сыграть в «Монополию». Я не выиграла ни одной чертовой партии, потому что она грязная читерша, и я была уже на грани того, чтобы перевернуть стол и выставить ее за дверь, но в итоге мы выпили слишком много эльфийского вина, и она трахнула меня на ковре перед камином. Я позволила ей прижать мои руки над головой и терзать меня губами, окрашенными рубиновым вином. К тому времени, как мы, наконец, пошатываясь, добрались до лестницы, Грейнджер потеряла все пуговицы на блузке — я сорвала ее в спешке — и мы оставили за собой дорожку из одежды. Когда мы обе были разгоряченные и удовлетворенные, Грейнджер уткнулась лицом мне в плечо и тут же уснула. На четвертую ночь Грейнджер шагнула из камина с маггловской едой навынос. Мы сидели в пижамах на полу в старой спальне, которую превратили в маленькую библиотеку, и ели прямо из коробок. Это было воплощение домашнего уюта, и в животе у меня разливалось теплое чувство, не имеющее ничего общего с едой на столе. Позже мы свернулись клубком на небольшом диванчике у окна с кружками сладкого чая: ноги Грейнджер в носках лежали у меня на коленях, пока она читала, а я что-то выводила в журнале с кроссвордами. Было уже половина двенадцатого, когда мы, наконец, посмотрели на часы. Грейнджер даже не попыталась вернуться домой, и я не стала этого предлагать. Когда мы, держась за руки, наконец поплелись в спальню, Грейнджер умылась в ванной, взяла мою зубную щетку, а потом мы забрались в постель и уснули. На пятую ночь я приготовила ужин. Ничего вычурного, всего лишь мясной пирог, но тесто я раскатала сама и, не желая слишком уж себя нахваливать, скажу, что он выглядел и на вкус был чертовски великолепен — утрись, Делия Смит! Когда Грейнджер, наконец, вернулась домой, усталая и немного взвинченная после экзамена по Древним рунам, она вошла на кухню и увидела, как я, босая, напеваю под радио и призываю тарелки из шкафа. — Ну? — спросила я, усаживая ее за стол. — Было тяжело, но, думаю, я сдала, — просияла она. Мерлин, я никогда еще не гордилась ею так сильно. — Вот это моя девочка, — рассмеялась я, чмокнула ее в волосы и сунула ей в руку бокал вина в честь праздника. На шестую ночь мы лежали, обнявшись, в постели (просто обнявшись, без всяких шалостей), и Грейнджер рассказала мне кое-что, что, возможно, шокировало бы меня, если бы я уже не догадывалась. Она рассказала, насколько сломленной чувствовала себя после Войны. Сломленной, как и я, хотелось сказать мне. Но я промолчала и слушала ее, гладила по волосам и вытирала слезы, пока она рассказывала о невообразимых ужасах, свидетелем которых стала во время Войны, и о том, как потом ее неделями мучили кошмары и парализующая тревога, пока она, наконец, не обратилась к Андромеде за помощью. Она рассказала, как Андромеда помогла ей сделать первые из множества маленьких шагов на пути к восстановлению, пока она постепенно снова не начала чувствовать себя собой. Она рассказала обо всех здоровых способах справляться с трудностями, которым Андромеда ее научила, и о техниках самоуспокоения, которые они отрабатывали вместе. Многие из них я узнавала — и сама до сих пор пользовалась ими каждый день. А потом она рассказала, как Андромеда предложила ей встретиться лицом к лицу с ведьмой, которая ее пытала, что встреча со мной — последнее препятствие на пути к ее выздоровлению. Признаюсь, это было больно слышать. Но когда она, смеясь сквозь слезы, сказала, что не знает, чего в тот день боялась больше — снова увидеть меня или того, что я едва не уронила тот чертов торт ей на голову, — я почувствовала такое счастье, какого никогда прежде не испытывала. На седьмую ночь я получила сову из Министерства. Мой испытательный срок официально закончился, я получила блестящий отчет от красавчика аврора, и мне снова дали полный доступ к моему хранилищу в Гринготтсе — они даже прислали мне сертификат. Грейнджер купила мне цветы — подсолнухи, мои любимые — а потом поздравила меня несколькими умопомрачительными оргазмами.

***

Лишь спустя несколько недель я заметила желтую зубную щетку в ванной и задумалась, когда она там появилась. Я не стала комментировать и тот факт, что в комоде теперь лежало несколько пар фланелевых пижам, а в моем шкафу висели те ужасные маггловские джинсы, которые предпочитала Грейнджер. Я также не обращала внимания на маггловскую классику, каким-то образом пробравшуюся на полки в библиотеке. Даже уродливый кот Грейнджер нашел себе место в моем доме. Он царапал мою мебель и оставлял мне «подарки» — чаще всего в виде мертвых голубей или мышей, — но по тому, как он сворачивался у меня на коленях по вечерам или навязчиво выписывал восьмерки вокруг моих лодыжек, стоило мне вернуться домой, я знала, что нравлюсь ему. Как-то так получилось, что Грейнджер случайно переехала ко мне. Но, несмотря на этот чудесный поворот в моей жизни, у меня все еще были проблемы со сном. Иногда меня будила тишина: глаза распахивались, и я лежала в темноте, гадая, куда делся шум. В другие разы это был скрип двери и звон ключей, и я начинала метаться, пока не понимала, что это всего лишь мой маггловский сосед заводит свою рабочую машину по утрам. И тогда я снова могла дышать. Потому что это были не тюремные надзиратели. Я была не в Азкабане. Я была дома. В безопасности и тепле, в своей постели, с Грейнджер, прижавшейся к моему боку. Я часто думала о том, когда это прекратится. Когда я перестану просыпаться среди ночи. Когда перестану вздрагивать от малейшего звука. Думала о том, когда снова начну чувствовать хоть какое-то подобие нормальной жизни. Я никогда не говорила с Грейнджер о тюрьме, о том, что чувствую, но, думаю, она знала, что я все еще справляюсь не слишком хорошо. Я помню первые выходные после того, как она сдала последний экзамен: она спросила, не хочу ли я съездить днем на пляж. Я охотно согласилась — пока не поняла, что в тот день она не хочет ехать в Моркам. Она хотела поехать куда-то еще. Но Моркам был безопасным. С толпами людей мне все еще было не по себе, но к тому моменту мы уже достаточно раз бывали там с Андромедой и знали, в какое время лучше приходить, чтобы вокруг было не слишком много народа. Я просто знала, что любой другой пляж окажется для меня слишком тяжелым. Так что я хотела сказать ей «нет», но потом она посмотрела на меня этими глазами, этими прекрасными, прекрасными глазами. Они были такого янтарного оттенка, какой можно увидеть только если смотреть на восход солнца в нужный момент — золотой тоннель в мир вечности. И тут до меня дошло, что некоторые люди всю жизнь ждут, чтобы увидеть такую красоту. А я — я была достаточно везучей, чтобы видеть ее каждое утро, когда просыпалась, и с этим осознанием я просто не могла ей отказать. Так мы отправились на однодневную поездку в Литтлхэмптон. Она выбрала его потому, что сказала: в солнечный день большинство людей поедут в Брайтон, и там будет гораздо люднее. Мы приехали так рано, что почти весь пляж был в нашем распоряжении. Мы шли, держась за руки, по берегу, ели мороженое и говорили о ее планах после выпуска. Было хорошо. Я чувствовала себя в безопасности. А потом начали приходить люди, и я почувствовала, как начинаю нервничать. Я забыла все, чему учила меня Андромеда, и не знала, как снова взять себя в руки. В Азкабане я нашла равновесие: мне приходилось сосредотачиваться на дне сегодняшнем, на том, как превратить эти дни в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы. Мне приходилось искать способы желать своей жизни поскорее закончиться. Но в Литтлхэмптоне я так не могла. Помню, как услышала громкий звук и вздрогнула, ожидая испуганных криков новичков, которых, словно перепуганный скот, загоняли в помещение для распределения. Потом звук повторился, и я увидела мужчину, который выгружал пару шезлонгов из своего фургона. Я почувствовала себя полной дурой, таращась на этого мужчину с фургоном, который и не подозревал, какую тревогу пустил по моим венам. Мне хотелось бежать. Нужно было убираться оттуда. И если для этого пришлось бы аппарировать прямо посреди пляжа, полного магглов, — что ж, плевать на Статут о секретности. И тут Грейнджер крепко обняла меня — но не так крепко, чтобы я не могла вырваться, если бы действительно захотела. — Тише, ты в безопасности, — прошептала она. — Я с тобой, все хорошо. С тобой все будет хорошо. И тут я сломалась. Мы стояли так долго. Я начала бормотать, лепетать какие-то обрывки слов ей в грудь. Думаю, она не понимала, что я говорю. Да и я сама не знала, что, черт возьми, говорю. Она никогда раньше не видела меня такой: до этого момента все свои срывы я оставляла для Андромеды. В тюрьме я знала все обо всем. Там моя жизнь была упорядоченной, структурированной. Я знала, что нужно делать, чтобы выжить. Снаружи я не знала ничего. Я жила в эмоциональном хаосе. Я даже не могла спокойно прогуляться по пляжу, не устроив истерику. Почти хотелось сделать что-нибудь плохое, просто чтобы авроры налетели и забрали меня обратно в Азкабан. Эта мысль заставила меня рассмеяться, но это был сухой, рвущийся, болезненный смех — он напомнил мне, как я кашляла по утрам, когда только начала курить в подростковом возрасте. Уверена, все это было довольно страшным зрелищем для Грейнджер. Она, должно быть, решила, что я сумасшедшая, и, честно говоря, я бы не стала ее винить, если бы она сбежала. Но она осталась. Она осталась. Осталась и держала меня, гладила по волосам, целовала в лицо, а потом заговорила. — Можешь назвать пять вещей, которые ты видишь, Белла? Просьба показалась мне странной, но в тот момент я едва могла связно думать, не говоря уже о том, чтобы спрашивать зачем. Поэтому я сделала то, о чем она попросила. Океан, твои красивые глаза, песок в моих туфлях, твою грудь, этот чертов фургон. — Хорошо. Теперь четыре вещи, которые ты чувствуешь. Я крепче обняла ее. Твоя грудь, снова. Мерлин, как же я люблю эту грудь. Ветер на лице. Твои волосы, щекочущие мне нос. Твои руки, гладящие мою спину. — Три вещи, которые ты слышишь. И вот тогда я поняла, что она делает. Я уже несколько раз проделывала это с Андромедой, когда все становилось слишком невыносимым. Я знала, что и Грейнджер делала так же. Это называлось методом 5-4-3-2-1. Океан. Чайки. Твой голос. — Отлично. Теперь две вещи, которые ты чувствуешь по запаху. Я глубоко вдохнула, уткнулась лицом ей в шею и втянула воздух. Твои духи. Те фруктовые, что Андромеда подарила тебе на день рождения. И… ты снова пользовалась моим шампунем, да? — И последнее, и мы закончим. Одна вещь, которую ты чувствуешь на вкус. Тебя, Гермиона. А потом я ее поцеловала. Произнести ее имя было ошибкой — оговоркой в пылу момента, — но вслух, впервые, это разожгло во мне огонь, которого я прежде не чувствовала. Я почти ощущала вкус ее улыбки, пока мы целовались, и крепко держала ее, снова чувствуя себя в безопасности и на своем месте. Думаю, именно тогда я окончательно поняла, что люблю ее. Не потому, что она меня целовала, а потому, что она осталась.

***

Прошло уже несколько лет с тех пор, как Гермиона случайно переехала ко мне, и это были лучшие годы в моей жизни. У меня все еще есть этот вполне терпимый комок нервозности, но я бы не хотела жить без него. Иногда даже в лучшие дни все дается с трудом. Тревога приходит и уходит, и редкие приступы внезапной паники все еще несколько раз в день стучат мне по плечу, но с Гермионой и моими сестрами рядом с этим становится все легче справляться. Иногда я все еще просыпаюсь среди ночи в холодном поту, иногда не могу поверить, что случайная договоренность, начавшаяся как просто секс — по взаимному согласию, без обязательств, взрослая забава, — превратилась во что-то большее, иногда я все еще чувствую себя немного… сломанной, но Гермиона — именно то, что мне нужно, чтобы исцелиться и расти дальше. Не хочу искушать судьбу, но я снова чувствую себя собой: уверенной, свободной и готовой встретить мир лицом к лицу. Мир, который перевернула вверх дном милая девушка с вьющимися волосами и янтарными глазами цвета восходящего солнца. Я не знаю, сколько это продлится, но то, что между нами, слишком реально уже слишком долго, и было бы жаль, если бы это не длилось вечно. Кто знает, что ждет нас впереди, но сейчас мы просто наслаждаемся друг другом, и в последнее время я все чаще думаю, что, возможно, Гермиона — мой второй шанс начать все заново. Мой второй шанс сделать все правильно. По-настоящему правильно. Даже если это с той, кого я совсем не заслуживаю. Каждый день Гермиона говорит мне, как я важна, как меня любят, и я до сих пор не до конца могу это осмыслить. Потому что в своей жизни я совершила по-настоящему ужасные вещи. По-настоящему ужасные вещи по отношению к ней, но я постоянно напоминаю себе, что Гермиона простила меня даже после той травмы, которой я ее наградила после Войны. В этом ведь и заключается красота прощения, не так ли? Это высшая форма любви. И я искренне верю, что Гермиона дала мне ту любовь, в которой я нуждалась, когда сама чувствовала себя совсем недостойной любви. Она изменила меня. Смягчила. И пусть мне потребовалось время, чтобы это понять, но она спасла меня тоже. Я понимаю, что сейчас, наверное, звучу непривычно сентиментально, но я горжусь нами за то, что мы удержали эту любовь. Нам было нелегко, но каким-то образом мы прошли через все, сохранив все (почти все) свои осколки на месте. Я знаю, в конце концов у нас все будет хорошо. Надеюсь, вы тоже в это верите. Потому что исцеление — это медленный процесс без четких сроков, нужно просто продолжать идти вперед и помнить, что однажды все обязательно станет хорошо. Несколько лет назад у меня не было семьи, не было жизни, не было цели, у меня не было ничего. Теперь у меня есть все. Я навсегда буду благодарна Цисси, Андромеде и Тедди, но особенно — Гермионе. Мне всегда казалось, что в ней есть какая-то внутренняя собранность, которая помогает и мне оставаться собранной. Когда я оглядываюсь на свою жизнь, я вижу боль, ошибки и страдания. Когда же я сейчас смотрю в зеркало, я вижу силу, выученные уроки и гордость за себя, но больше всего — я вижу Гермиону. Гермиона просто… понимает меня. Она понимает меня лучше, чем кто-либо другой. И думаю, именно поэтому она осталась. Осталась со мной, несмотря ни на что. Даже когда сама была сломлена. И, в конце концов, позволить Гермионе поцеловать меня той ночью оказалось не такой уж, черт возьми, катастрофической идеей. В конце концов, я ведь поцеловала ее в ответ.