В клетке страха

Сак очнулся от запаха сырости и металла. Голова раскалывалась, во рту был привкус рвоты и дешевого виски, которым его поили в клубе. Он попытался пошевелить рукой и услышал не цепочку, а глухой металлический лязг. Он лежал на холодном цементном полу в луже собственной мочи. Наручники, грубые, ржавые, впились в запястья, прикованные к толстой трубе, идущей вдоль стены. Света не было, только тонкая полоса пробивалась из-под тяжелой двери. — Очнулся, мусор? Голос раздался из темноты. Сак дернулся, заскрежетав цепью. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — К-кто ты? — прохрипел он, чувствуя, как слезы обиды и животного ужаса подступают к глазам. Он же просто вышел покурить, просто отошел от компании... Из темноты выступила фигура. Высокий, широкоплечий мужчина с тяжелой челюстью и глазами, в которых не было ни искры света — только два черных провала. Фед. Сак никогда его раньше не видел. Или видел? В памяти мелькали смазанные образы: чей-то пристальный взгляд в толпе танцующих, чей-то силуэт у бара. — Ты даже не представляешь, сука, как я долго тебя ждал, — Фед говорил спокойно, даже ласково, отчего холодок пробежал по коже сильнее, чем от крика. Он подошел ближе и сел на корточки напротив, взял Сака за подбородок, сжал пальцы так, что хрустнули скулы. — Такой красивый. Все смотрят на тебя. Танцуешь, дразнишься. Думаешь, ты лучше других? Сак замычал, пытаясь вырвать лицо, но хватка была железной. — Отпусти... Пожалуйста, я никому не скажу, у меня есть деньги... — Деньги? — Фед рассмеялся, и этот смех эхом разнесся по подвалу. Он резко ударил Сака наотмашь по лицу. Голова мотнулась, ударившись о трубу, в глазах вспыхнули искры. — Мне не нужны твои гроши. Мне нужен ты. Весь. Первую неделю Сак пытался сохранить рассудок. Он кричал, пока не срывал голос, бился в цепях, вытирая руки до кости. Фед приходил каждый день. Иногда просто сидел в углу и смотрел, как Сак мочится под себя от страха, как плачет, уткнувшись лицом в холодный бетон. Иногда приносил воду и хлеб, кидал их, как собаке, и наблюдал, с каким унижением Сак будет есть с пола. — Ты привыкнешь, — сказал Фед как-то, глядя, как Сак дрожащими руками подбирает корки. — Твое место здесь. Внутри меня. На десятый день Фед впервые его тронул «по-настоящему». Сак лежал, обессиленный, уже не реагируя на открывающуюся дверь. Фед подошел, отстегнул цепь от трубы, но оставил наручники на руках. Взвалил Сака на плечо, как мешок, и понес куда-то в другой угол подвала, где была свалена куча старого тряпья. — Хватит смотреть пустотой, — прошептал Фед, наваливаясь сверху. Его руки шарили по телу, срывая вонючую, залитую потом и кровью одежду Сака. — Я хочу слышать тебя. Сак попытался ударить коленом, но сил почти не осталось. Тогда Фед просто сжал его горло. Не сильно, ровно настолько, чтобы в глазах потемнело, а в легких кончился воздух. Сак захрипел, разевая рот, ловя губами пустоту. — Будешь дергаться — задушу, — ласково пообещал Фед, раздвигая ему ноги коленом. Сак чувствовал, как грубые, сухие пальцы врываются в него, разрывая, ломая. Не было ни смазки, ни подготовки. Была только сухая, дикая боль, от которой сводило живот и темнело в глазах. Он закричал, но хрип вышел слабым, жалким. Фед довольно хмыкнул, убрал руку с горла и, приподняв его бедра, вошел одним резким, жестким толчком. Сак выгнулся дугой, вцепившись скованными руками в тряпье под собой. Ощущение было таким, будто его разрывают изнутри тупым ножом. Слезы хлынули градом, смешиваясь с кровью на разбитых губах. — Тихо-тихо, — Фед двигался глубоко и размеренно, не обращая внимания на всхлипы и мольбы. Каждый толчок отдавался в теле Сака спазмом тошноты. — Какая же ты тесная сука. Специально для меня создан. Я смотреть на тебя не мог спокойно. Теперь ты мой. Фед брал его грубо, почти без остановки, пока Сак не потерял сознание от боли и ужаса. Очнулся он снова в луже собственной крови и спермы, с дикой болью в заднем проходе, которая отдавала в поясницу. Потом это стало рутиной. Фед приходил почти каждую ночь. Иногда он просто пинал его ногами за то, что Сак слишком громко плакал. Иногда заставлял брать член в рот, и если Сак задевал его зубами, бил кулаком в солнечное сплетение, заставляя задыхаться и ловить воздух ртом, полным спермы. — Ненавижу... — прошептал Сак однажды, глядя на Феда мутными, почти безумными глазами. — Ты чудовище. — Знаю, — улыбнулся Фед, гладя его по спутанным, грязным волосам. — И ты меня за это полюбишь. Потому что кроме меня у тебя никого нет. Весь мир умер. Есть только я, этот подвал и боль. Привыкай. Сак чувствовал, как разум плавится. Дни смешались в один бесконечный кошмар. Он перестал считать. Он начал забывать лица родителей, голоса друзей. Он помнил только Феда — его тяжелый запах, его грубые ладони, его голос, который теперь звучал у него в голове даже когда Феда не было рядом. — Ты скучал по мне? — спросил Фед однажды, входя. В руках у него был какой-то брезентовый сверток. Сак промолчал, глядя в стену. Он уже не ел, не пил. Просто лежал, погружаясь в спасительное ничто. Фед подошел, сел рядом, положил его голову себе на колени. — Смотри, что я принес, — он развернул сверток. Там лежал длинный, узкий нож для разделки мяса, точильный камень и большая ножовка. Лезвия тускло блеснули в свете единственной лампочки. Сердце Сака, уже привыкшее к ровному, вялому ритму, дернулось и провалилось в тартарары. — Зачем? — одними губами спросил он. — Понимаешь, — Фед взял точильный камень и начал медленно водить по лезвию ножа. Противный скрежет наполнил подвал. — Ты стал слишком тихим. Ты уходишь от меня. Твой дух уходит, я вижу. Я хочу, чтобы ты остался со мной навсегда. Сак попытался отползти, но Фед легко удержал его за волосы. — Не бойся, маленький. Это не больно. Вернее, сначала больно, но потом... Потом ты станешь частью меня. По-настоящему. Я буду носить тебя с собой. В ту ночь Фед не насиловал Сака. Он просто гладил его по голове, точил нож и говорил. Говорил о том, как впервые увидел Сака в том клубе, как следил за ним, как считал дни до того момента, когда сможет забрать его. Говорил, что Сак — самая красивая вещь, которую он видел, и что такие вещи нельзя отпускать, их нужно хранить. А наутро Фед приступил к делу. Сак был прикован к старому деревянному столу. Фед долго и тщательно мыл его тело губкой с теплой водой, стирая грязь и засохшую кровь. Сак дрожал, но уже не мог плакать — слез не осталось. Только дикое, животное отвращение к рукам, которые сейчас так ласково касались его кожи. — Какой ты красивый... — прошептал Фед, проводя пальцем по ключице Сака. — Идеальный. Сейчас мы сделаем тебя вечным. Первым был мизинец на левой руке. Фед взял руку Сака, поцеловал в ладонь, а затем приставил лезвие ножовки к суставу. — Кричи, — попросил он. — Кричи для меня. Сак закричал. Он орал так, как не орал ни разу за все время плена. Визгливый, утробный вой, когда кость хрустит, а тупое лезвие пилит плоть. Кровь хлынула фонтаном, заливая стол, руки Феда, пол. Сак дергался в цепях, выгибаясь, теряя сознание, но Фед приводил его в чувство пощечинами и продолжал пилить. — Тсс, почти готово, — приговаривал он, отбрасывая отпиленный палец в сторону. — Смотри, какой аккуратный. Мой маленький сувенир. Он прижег культю раскаленным на зажигалке лезвием ножа. Запах горелого мяса и крик Сака смешались в один кошмарный коктейль. Сак бился в истерике, захлебываясь рвотой, когда Фед приступил ко второму пальцу. — Не надо... умоляю... убей меня сразу, — хрипел Сак, теряя силы. — Нет, родной, — Фед ласково улыбнулся, отпиливая следующий палец. — Сразу — это скучно. Я хочу насладиться каждой твоей частью. Расчленение заняло несколько часов. Фед работал сосредоточенно, как хирург, но с садистским наслаждением. Он отпилил кисти, потом ступни. Сак давно потерял сознание, но Фед не останавливался. Когда он дошел до голеней, Сак очнулся от нечеловеческой боли и увидел, как Фед, перепачканный кровью, с блестящими от возбуждения глазами, отпиливает ему ногу чуть выше колена. — Смотри, какая красивая кость, — прошептал Фед, показывая ему бедренную кость с остатками мяса. — Белая, как твоя кожа. Сак захлебнулся криком и, наконец, провалился в черноту, из которой уже не было возврата. Когда Фед закончил, стол был залит кровью, на полу валялись отпиленные конечности. Туловище Сака с обрубками вместо рук и ног еще слабо вздрагивало в агонии. Фед тяжело дышал, стоя над ним. В его штанах был стояк такой силы, что причинял боль. Страсть, одержимость, удовлетворение от проделанной работы — всё смешалось в диком коктейле. Он подхватил безжизненное тело на руки, прижал к себе, не обращая внимания на хлещущую из культей кровь. — Вот теперь ты точно никуда не уйдешь, — прошептал он, целуя Сака в холодные, синие губы. — Теперь мы вместе навсегда. Фед аккуратно сложил отпиленные части в большой полиэтиленовый пакет, стараясь не перепутать пальцы. Туловище он завернул в старую простыню и бережно, словно хрупкую вазу, положил в заранее приготовленный ящик. В ту ночь, сидя в подвале, освещенном одной тусклой лампочкой, Фед разложил перед собой части тела Сака. Он гладил пальцы, перебирал их, словно четки, и улыбался. Он был счастлив. Впервые в жизни он чувствовал полное, абсолютное спокойствие. Его одержимость обрела плоть. Буквально. А за стеной, в луже крови, медленно остывал пустой, никому не нужный мир, от которого у Сака не осталось ровным счетом ничего. Даже тела.