Гниль внутри

Десять лет — это, блять, много. Десять лет — это 3652 дня, если считать с високосными. Это десятки миссий, сотни спасенных, тысячи принятых решений. Это шрамы, которые зажили, и шрамы, которые остались навсегда. Это жена, двое детей, ипотека и вечный недосып. Это жизнь, которая сложилась. Правильная. Нормальная. Такая, как у всех. Идзуку Мидория, ныне герой №5, сидел в штабе временного альянса и пялился в монитор, не видя ни хрена. Перед глазами стояло одно-единственное сообщение, пришедшее час назад из засекреченного источника. «Цель: бывший герой Великий Взрывной Убийца Годзюцу. Статус: жив. Локация: подпольный бойцовский клуб "Адская кухня", И-Сити. Задача: задержание или ликвидация». — Пап, а почему у тебя руки трясутся? Голос выдернул из ступора. Идзуку опустил взгляд. Рядом с креслом стояла маленькая девочка лет пяти, с зелеными, как у него, глазами и кудряшками, собранными в два хвостика. В руках она сжимала потрепанную игрушечную кошку. — Все нормально, Рио, — он погладил дочь по голове, чувствуя, как пальцы действительно подрагивают. — Иди к маме. — Мама сказала, что ты уезжаешь, — девочка нахмурилась. — Опять. — На пару дней, малышка. Вернусь, и пойдем в парк. Обещаю. Рио шмыгнула носом, чмокнула его в щеку и убежала. Идзуку смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. То, что он десять лет собирал по кускам. То, что одна фамилия в сообщении разбивала вдребезги. — Мидория. Он обернулся. В дверях стояла Очако. Урарака. Его жена. Мать его детей. Красивая, сильная, с легкой сединой в темных волосах и усталыми глазами, которые видели слишком много дерьма. — Ты получил данные, — сказала она. Это не был вопрос. — Получил. — И ты поедешь. Идзуку молчал. Очако подошла ближе, села на подлокотник кресла, взяла его за руку. — Изуку, — тихо сказала она. — Десять лет. Ты построил новую жизнь. У тебя есть я, есть дети, есть карьера. Ты правда готов все это разрушить из-за призрака? — Это не призрак, — голос сел до хрипоты. — Это реальный человек. Преступник. Моя работа. — Твоя работа — ловить злодеев, а не бывших... — она запнулась. — Бывших кого? — Никого, — Идзуку встал, высвобождая руку. — Он никто. Был и остался. Очако смотрела на него долго. Потом кивнула. — Возвращайся. Дети будут ждать. Она вышла, не оборачиваясь. Идзуку стоял посреди комнаты и чувствовал, как рушится гребаный мир, который он так старательно строил. --- "Адская кухня" оказалась подвалом в промышленном районе, пропахшим потом, кровью и дешевым алкоголем. Идзуку спустился по ржавой лестнице в гражданской одежде — потертая куртка, кепка, никаких опознавательных знаков. Оружие — только причуда и пара тремор-гранат на поясе. Внизу орала толпа. В центре зала, огороженного клеткой из армированной стали, двое мужиков месили друг друга в кровь под вой зрителей. Идзуку скользнул вдоль стены, сканируя помещение. И увидел его. Бакуго Кацуки сидел за столиком в углу, в компании каких-то отморозков с татуировками. Он почти не изменился — те же острые черты, тот же злой разрез глаз, те же взлохмаченные волосы, только теперь с проседью на висках. Одет в дешевую кожаную куртку, под ней — голая грудь в шрамах. На пальцах — пара грубых перстней. В зубах — сигарета, хотя он никогда не курил. Он смеялся чему-то, что сказал здоровенный амбал справа. Смеялся громко, нагло, как умел только он. У Идзуку внутри все оборвалось. Десять лет. Десять гребанных лет он хоронил этого человека. Оплакивал. Ненавидел. Пытался забыть. Женился на другой, завел детей, делал вид, что той ночи в общежитии никогда не было. А он просто сидел здесь, в этом дерьме, и смеялся. — Твою мать, — выдохнул Идзуку, сжимая кулаки. Причуда отозвалась знакомым покалыванием в пальцах. Он двинулся к столику. Толпа расступалась сама — может, чувствовала опасность, может, просто везло. Бакуго поднял глаза за секунду до того, как Идзуку подошел вплотную. Их взгляды встретились. У Бакуго дернулся глаз. Сигарета выпала из пальцев, прожигая дыру в столе. На лице мелькнуло что-то, похожее на шок. Потом маска упала, и осталась только кривая усмешка. — Ну нихера себе, — протянул он, откидываясь на спинку стула. — Деку. Живой, здоровый. Смотрю, вырос из щенка в пса. — Встать, — голос Идзуку звучал чужеродно. Холодно. Официально. — Ты задержан по обвинению в организации подпольных боев, пособничестве преступным группировкам и уклонении от регистрации причуды. Амбалы за столом зашевелились, но Бакуго вскинул руку, останавливая их. — Спокойно, пацаны. Это старый знакомый, — он поднялся, оказавшись почти вплотную. От него пахло потом, табаком и чем-то горьким. — Десять лет, Деку. Десять лет, и ты даже не обнимешь старого друга? — Ты мне не друг. Бакуго усмехнулся. Шагнул ближе. Так близко, что Идзуку видел каждую морщинку вокруг его глаз, каждый новый шрам на скулах. — А кто? — тихо спросил он. — Любовник? Враг? Незакрытый гештальт? — Тот, кого я должен доставить в участок. — Доставляй, — Бакуго развел руки в стороны, демонстрируя готовность. — Только учти, Деку. Если я пойду с тобой, то не в клетку. А туда, где можно поговорить. По-человечески. — Нам не о чем говорить. — О-о-о, — Бакуго наклонил голову, разглядывая его. — А это что за херня на пальце? Обручальное кольцо? Женился, значит? Детки есть? Идзуку промолчал. Бакуго хмыкнул. — Счастлив? — А ты как думаешь? — Думаю, что ты так и не научился врать, придурок. Они стояли друг напротив друга, и вокруг них будто схлопывалось пространство. Толпа орала, где-то рядом продолжался бой, но для них двоих не существовало ничего, кроме этого момента. — Почему ты ушел? — вырвалось у Идзуку раньше, чем он успел подумать. Бакуго отвел взгляд. Впервые за весь разговор. — Потому что я — гниль, Деку. Я всегда это знал. А ты пытался сделать из меня что-то приличное. Я не хотел, чтобы моя гниль перекинулась на тебя. — Ты просто сбежал. — Да. Сбежал. Трусливо, подло, по-свински. Доволен? Идзуку сжал кулаки до боли. В глазах защипало, но он не позволит себе расплакаться. Не здесь. Не перед ним. — У тебя было право хотя бы попрощаться. — А ты бы отпустил? — Бакуго шагнул вперед, хватая его за воротник куртки. — Скажи честно, Деку. Если бы я сказал тебе тогда: "Я ухожу", ты бы дал мне уйти? Или вцепился бы зубами и потащил обратно, в эту гребаную нормальность, в геройство, в семью, в которой я задыхался? Идзуку молчал. Потому что Бакуго был прав. Он бы не отпустил. — Вот поэтому я и свалил по-тихому, — Бакуго разжал пальцы, отпуская куртку. — Чтобы не видеть твоих щенячьих глаз. Чтобы не передумать. Он отступил на шаг. Усмехнулся. Но в глазах плескалась такая тоска, что у Идзуку перехватило дыхание. — У тебя теперь семья, Деку. Жена, дети, дом с белым забором. Нехуй тебе здесь делать. — А у тебя? — выдохнул Идзуку. — У тебя что есть? Бакуго оглянулся на своих подельников, на клетку, где двое мужиков продолжали месить друг друга, на прокуренный подвал. — А это, — он развел руками. — Мой дом. Моя семья. Моя жизнь. — Она дерьмовая. — Зато моя. Идзуку стоял и смотрел на человека, которого любил. Любил так сильно, что женился на другой, лишь бы забыть. Любил так, что называл дочь в честь его любимого цветка — хотя Очако думала, что это просто красивое имя. Любил так, что каждую ночь просыпался от мыслей "а что, если". — Я должен тебя арестовать, — сказал он. — Арестовывай, — Бакуго протянул руки. — Только знай: я сбегу при первой возможности. Такой уж я человек. — Я знаю. Бакуго уставился на него. Честно, открыто, без масок. — Тогда зачем? Идзуку шагнул вперед. Медленно поднял руку и коснулся его лица. Провел пальцем по шраму на скуле. Бакуго дернулся, но не отстранился. — Чтобы еще раз тебя увидеть, — прошептал Идзуку. — Чтобы убедиться, что ты жив. Чтобы сказать... чтобы сказать тебе кое-что. — Что? — Что я тебя ненавижу за то, что ты сделал. Что ты сломал мне жизнь. Что я десять лет не мог спать спокойно. Что каждое утро просыпался и думал: "А вдруг он вернется?". Что я... Он запнулся. Сглотнул. — Что я все еще... — Не надо, — Бакуго перехватил его руку, сжал пальцы. — Не надо, Деку. У тебя семья. Дети. Ты не имеешь права. — А ты имел право уйти? — Нет. Но я и не претендую на права. Они стояли так, держась за руки, посреди этого ада, и мир вокруг перестал существовать. — Рио, — вдруг сказал Идзуку. — Мою дочь зовут Рио. Это значит "утренняя". Бакуго замер. — Рио... — повторил он. — Горный цветок. Тот, что растет на скалах. — Ты помнишь. — Я все помню, Деку. Каждую гребаную секунду. В этот момент в подвал ворвался отряд полицейских. Свет фонарей, крики "Всем на пол!", топот берцев. Бакуго выдернул руку, отшатнулся. — Беги, — выдохнул Идзуку. — Что? — Беги, идиот. Пока я не передумал. Бакуго смотрел на него секунду. Две. Потом рванул в боковой проход, ведущий в систему вентиляции. На бегу обернулся. — Ты еще пожалеешь об этом, Деку! — Знаю! — крикнул Идзуку вслед. — Но это мой выбор. Бакуго исчез в темноте. Полицейские пробежали мимо, даже не заметив. Идзуку стоял посреди зала, глядя на пустой проход, и чувствовал, как по щекам текут слезы. — Прости, Очако, — прошептал он. — Прости, Рио. Прости, маленький Ицуки. Он вытер лицо рукавом и пошел навстречу полицейским. — Я герой Мидория. Цель скрылась в системе вентиляции. Организуйте оцепление в радиусе трех кварталов. Он делал свою работу. Он всегда делал свою работу. Но в груди теперь жило что-то новое. То, что десять лет спало мертвым сном. Надежда. Самая опасная, самая дурацкая, самая невозможная надежда. --- Ночью, в гостиничном номере, Идзуку достал телефон. Долго смотрел на экран. Потом набрал сообщение Очако: "Задержание прошло успешно. Цель скрылась, но район оцеплен. Вернусь через пару дней. Целую детей. Люблю вас." Отправил. Выключил телефон. Лег на кровать и уставился в потолок. В голове крутилось одно и то же: "Он жив. Он здесь. Он помнит". Где-то далеко, в трущобах И-Сити, Бакуго Кацуки сидел на крыше заброшенного здания, курил и смотрел на звезды. — Рио, — повторил он вслух. — Сумасшедший ублюдок. Он докурил, раздавил бычок пальцами и улыбнулся. Впервые за десять лет — по-настоящему. — Ну что, Деку. Посмотрим, кто кого переупрямит. ---